Текст книги "Тёплый ключ"

Автор книги: Эмиль Офин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

УШАСТИК

Тот год, когда у нас появился Ушастик, был трудным годом. Недавно кончилась война, мама привезла нас с Шуркой обратно в Ленинград из далёкого сибирского городка Кемерово, где мы прожили у бабушки всю эвакуацию.

После войны у ленинградцев было очень много забот. И заново строить, и разрушенное поднимать, и людей кормить. Словом – восстанавливать город, налаживать мирную жизнь. А кормёжки было в обрез. Сахару, например, нам с Шуркой вовсе не хватало.

Пить чай лучше всего внакладку. Но это можно, только если в сахарнице вдоволь сахару, – накладывай его в чашку и размешивай ложечкой. А когда сахару мало, нужно пить чай вприкуску; это значит отгрызать по кусочку и держать во рту, и стараться, чтобы не таял. А бывало и так, что на маму, на Шурку и на меня оставался всего-навсего один маленький кубик. Тогда уж приходилось пить чуть ли не вприглядку. «Приглядыш» – так называла мама этот последний кусочек сахару. Шурка уступал его мне, как маленькой. А я откусывала от него половинку и возвращала Шурке. Потом мы оба откусывали от своих половинок по малюсенькой крошке и потихоньку совали Ушастику.

Мама уходила на работу, на свою фабрику, а мы отправлялись гулять. Мы жили за Смольным в старом деревянном доме. Теперь этого дома давно уже нет; на его месте выстроено красивое шестиэтажное здание, улицу нашу залили асфальтом, посадили вдоль тротуара деревца, поставили серебристые столбы с фонарями. А раньше наша улица была вымощена крупным булыжником, по которому громыхали тяжёлые грузовики. Невдалеке простирался зелёный пустырь, стояли лесные склады, огороженные дощатыми заборами. Мама говорила, что на пустыре перед самой войной собирались строить Дом пионеров, а вместо этого стали рыть противотанковые щели.

Больше всего мы любили бегать по зелёному пустырю и к Неве. Мальчишки постарше ловили рыбу или играли в войну среди штабелей брёвен. А мы, девчонки, чаще всего играли в обыкновенные прятки. Спрячешься в брёвнах, ни за что не найдут, особенно меня, такую худушку, – я в любую дырку пролезала.

По Неве плыли баржи с кирпичом, досками, песком; строительство и ремонт шли почти на каждой улице, в каждом дворе, в каждом доме.

К нашему берегу приставали плоты. Сплавщики разводили костёр, варили уху. Иногда угощали и нас, ребят. Уха казалась нам особенно вкусной, потому что пахла дымом.

Однажды весной к берегу причалил плот с шалашиком посередине. Из этого шалашика вышел небритый дядька в тельняшке, посмотрел на нас с Шуркой и сказал:

– А ну, пескари, давайте-ка сюда. Только глядите не оступитесь.

Шурка взял меня за воротник и повёл впереди себя. Так мы по узкой доске прошли на плот и остановились: из шалашика доносился писк.

– Не бойсь, – сказал дядька и подтолкнул меня в спину.

В шалашике на кучке сена что-то копошилось. Я пригляделась и увидела: щенок! Сам маленький, а уши большие, как два меховых лоскутка.

Мы с Шуркой разом присели на корточки и принялись гладить щенка. Он ткнулся мне в руку, лизнул ладошку и опять запищал – жалобно-жалобно.

– Вот, – сказал дядька, – молока просит. А где я возьму?

– А где его мама? – спросила я.

Дядька крякнул, поскрёб небритый подбородок.

– Его матку, понимаешь, бревном придавило. Вот… Хорошая была собака. Умная.

– Бедный ушастик! – сказала я и взяла щенка на руки.

А дядька сказал:

– Берите насовсем. Мне с ним не с руки вожжаться.

Мы вышли из шалаша на свет. Щенок оказался коричневый. Мордочка у него была широкая, нос – как пуговка, а глаза мутные – наверное, от голода.

– Побежим скорее домой, – сказал Шурка.

– Эй, постойте! – крикнул дядька. Он принёс из шалаша несколько сушёных воблин, продетых на верёвочку. – Возьмите, вот…

Мы уже отошли далеко. А когда оглянулись, он всё ещё стоял и смотрел нам вслед.

В тот год, казалось, главной заботой ленинградцев было досыта накормить ребят. В первую очередь таких, у кого отец не вернулся с фронта.

В школах, на фабриках и заводах были устроены детские столовые. Меня с Шуркой прикрепили к столовой на Суворовском проспекте при военном госпитале. Хромой солдат в белом колпаке, дядя Володя, накладывал из большого котла в наши миски овсяную или перловую кашу с куском селёдки, а бывало, и манную с ложечкой масла. В чашки наливал жидкий чай, а иногда густой бурый напиток – соевый шоколад, кажется, от которого пахло очень вкусно. Мы усаживались за длинные столы и поскорее выпивали сначала шоколад, а потом уже ели кашу с селёдкой.

Когда у нас появился Ушастик, мы стали таскать с собой кружку; одну порцию съедали в столовой пополам с Шуркой, а вторую уносили домой для щенка.

На третий день мама узнала про всё это и очень рассердилась:

– Сами досыта не едят, кожа да кости, а ещё дармоеда приволокли!

– Мама, у него же нет мамы, – сказал Шурка. – У него маму бревном придавило.

А я сказала:

– Мам, у него только уши большие, а сам-то он маленький. Много ли ему надо?

Но мама всё равно сердилась… Вообще-то наша мама была добрая. Но она всё ещё ждала известий от нашего папы. А их не было и не было. А ещё – она очень уставала на фабрике, работала с утра до вечера. Тогда все так работали, чтобы восстановить город.

– Чтоб я не видела здесь вашего заморыша. Несите его обратно, где взяли, – так велела мама.

А куда нам было его нести? Плот с небритым сплавщиком уже ушёл, а во-вторых, Ушастик был вовсе не заморыш. Его коричневая шёрстка была густая и тёплая, а глаза круглые и влажные – ну, прямо прелесть! И ласковый он был – всё лизал мои руки. А играл как забавно! Когда мы накормили его размоченным в чае хлебом, он завилял пушистым хвостом и подпрыгнул сразу на всех четырёх лапах и вдруг затявкал – тоненько и звонко. На меня затявкал, потому что я в это время скакала на одной ноге.

Мы с Шуркой принялись бегать по комнате, а Ушастик гонялся за нами, прыгал и мотал мохнатыми ушами. А потом остановился, как вкопанный, лапку поджал, одно ухо при поднял, голову наклонил набок и навострился весь, – смотрит то на Шурку, то на меня – за кем бы погнаться?

Нет, что бы там ни говорила мама, мы ни за что бы не согласились расстаться с Ушастиком.

И ребятам с нашего двора он тоже очень понравился; все хотели приласкать его, подержать на руках. Соседский Ромка всегда обзывал меня «мышонком» и дёргал за косу, а тут не стал дразниться, наоборот, два раза принёс для Ушастика лепёшки. А Зина Клочкова отдала свой гребешок с двумя ломаными зубьями.

Мы хотели причесать Ушастика, но ничего не вышло, потому что шёрстка была запутанная. Только ещё один зуб сломали у гребёнки.

Шурка предложил:

– Давайте-ка вымоем его.

Я думала, Ушастик испугается, будет сопротивляться. Но едва мы налили воду в большое мамино корыто, как он сам туда сразу прыгнул и стал плескаться, отфыркиваться, мотать головой – всех обрызгал. Вот смеху-то было! Барахтается в корыте, загребает лапами, как вёслами, а хвостом, как рулём, управляет. И вылезать не хочет, даже огрызается.

А после мы с Зиной причесали Ушастика, высушили на солнышке, и шерсть у него сделалась мягкая, прямо шёлковая, и заблестела, как шёлк.

Нет, что бы там ни говорила мама, мы с Шуркой просто не могли расстаться с Ушастиком.

В нашем коридоре стоял старый-престарый, дырявый, окованный железными полосками сундук. В нём валялись пустые рогожные мешки и верёвки, на которых мама сушила бельё.

Мы решили оставить Ушастика на ночь в сундуке – пусть это будет его спальня.

Но в первую же ночь я проснулась и Шурка тоже проснулся: из коридора доносился писк. Это Ушастику надоело сидеть взаперти; он царапался в стенку сундука и отчаянно пищал. Мы тихонько принесли его в комнату, и Шурка взял его к себе под одеяло.

Мне тоже хотелось взять к себе Ушастика – такого вымытого, пушистого, тёплого – но я не стала спорить, чтоб не разбудить маму.

Но мама спала крепко, она очень уставала на своей фабрике.

До революции фабрика не была маминой. Она принадлежала только одному человеку. Это потом она сделалась маминой и тёти Настиной, и тёти Глафириной и других работниц-прядильщиц, которые жили в нашем доме. Все они так и называли её – «наша фабрика».

Фабрика была даже моя и Шуркина, потому что, например, один раз мама принесла с работы красивый ситец в полоску и сказала, что «это с нашей фабрики дали – на Первое мая – вам, как детям фронтовика», и сшила из этого ситца мне платье, а Шурке рубаху. А в другой раз фабричные комсомольцы привезли нам дрова. Распилили их, раскололи и сложили в сарай. И нам хватило этих дров на всю зиму, ещё и осталось две поленницы.

Между этими поленницами мы устроили в сарае уютное местечко; натаскали туда травы с пустыря, набросали рогожных мешков, постелили старый овчинный тулуп. Здесь мы с Зиной любили играть в «домик», а Ушастик был нашим жильцом. Но он всё вырывался и убегал за Шуркой.

Ушастик очень любил Шурку, прямо ходил за ним по пятам. Бежит Шурка на Неву купаться, и Ушастик следом – бултых в воду!

Поплавает вдоволь, потом выскочит на берег, отряхнётся, положит голову на лапы и следит, как Шурка ныряет, – метёт хвостом по земле и повизгивает, будто боится за Шурку. Пойдёт Шурка в очередь за белым хлебом – и Ушастик туда же; терпеливо сидит, поджав хвост, ждёт, засматривает Шурке в глаза: даст ли ему Шурка кусочек булки.

Мама, бывало, спросит:

– Где довесок? Небось опять дармоеду отдал?

А Шурка отвечает:

– Не-е… Даша съела.

А Ушастик стоит тут же и хвостом виляет как ни в чём не бывало, и смотрит на Шурку преданными глазами.

Меня он тоже любил. Как-то соседский Ромка по привычке начал толкаться и гоняться за мной по дороге. А Ушастик зарычал, оскалился и вдруг вцепился Ромке в штаны. Ромка испугался, заревел на весь двор.

Зина Клочкова удивилась:

– Смотри, какой! Вступился за тебя. Не гляди, что маленький.

– Он вовсе уже не маленький, – сказал Шурка. – Разве не видите, как он вырос? Поглядите-ка хорошенько.

Я поглядела хорошенько и вдруг поняла, что Ушастик действительно вырос. Примерилась, а он мне почти уже до коленки, а если встанет на задние лапы – так и до пояса достаёт.

К осени Ушастик уже не тявкал, а рявкал басом, и, когда клал мне лапы на плечи, я едва удерживалась, чтобы не упасть, такой он сделался тяжёлый и сильный, и красивый при этом: грудь раздалась, шерсть удлинилась, голова квадратная, хвост гребёнкой, уши – как лопухи, и глаза большие. Я такой красивой собаки никогда прежде не встречала.

И никто не встречал. Соседи удивлялись, спрашивали маму: «Что за порода? Эка, вымахал! Чем вы его только кормите?»

А мама всё ещё сердилась, хотя и привыкла к собаке.

– Вот несчастье на мою голову! Не набраться же на него. Давно пора отдать кому-либо.

«Эх, скорее бы папа приехал, – думала я. – Уж он-то бы заступился за Ушастика».

Мы с Шуркой очень боялись, что мама отдаст Ушастика кому-нибудь. Ведь прокормить его становилось труднее и труднее. Ребята со всего двора несли Ушастику всё, что только могли: кости из супа, варёную картофелину, лепёшку, рыбёшек с Невы. И всё же не хватало ему еды. Он смотрел нам в рот, когда мы ели, и скулил, и ворчал басом.

А в воздухе уже кружились редкие снежинки и таяли в тёмной невской воде. Чайки над рекой жалобно кричали: нелегко им было высматривать в волнах маленькую рыбёшку. А нам-то и вовсе не удавалось больше вылавливать пескарей для Ушастика.

И вот однажды я расчесала его от ушей до хвоста, повязала ему вокруг шеи свою синюю ленту, а ещё взяла небольшое ведёрко, обмотала дужку тряпочкой, чтобы Ушастику не было больно держать в зубах, и приказала:

– Неси, Ушастик. Пойдём.

И мы с Шуркой взяли его с собой в госпиталь, в нашу столовую.

Подошли к двери, тихо стали в сторонке. Вперёд не лезем, ждём, что скажет хромой дядя Володя.

А он сказал:

– Ого, ого!.. – и крикнул в окошко повару: – Эй, Никифор, погляди, какого молодца привели ребята! С ленточкой и со своей тарой.

Повар Никифор подошёл к дверям и тоже удивился:

– Да это не пёс, а цельный телёнок! Хоть суп из него вари.

– Он сам хочет есть, дядя Никифор, – сказали мы с Шуркой. – Он голодный.

– Вижу, что хочет есть. А что он умеет?

Я очень волновалась. И Ушастик тоже: его ноздри раздувались, ведь из дверей доносились всякие вкусные запахи, – вдруг он захочет облизнуться и уронит ведёрко?

– Служи, Ушастик! – приказала я.

Ушастик поднялся на задние лапы, а передние согнул потешно и застыл так. Только ноздрями шевелит, а ведёрко, молодец, не уронил, держит его в зубах, а сам смотрит на повара. Понимает, умница, от кого ему ждать награды.

И дождался. Повар Никифор принёс большую миску костей. И пока он ходил за ними на кухню, Ушастик всё стоял столбиком, не выпускал из пасти ведёрко.

Дядя Володя сказал:

– Смотри-ка, стоит по стойке «смирно». Знает нашу солдатскую службу.

А повар сказал:

– Его бы в ученье надо, в хорошие руки. Молодой ещё. Приводите завтра, опять костей дам.

В ту зиму Шурка ходил в школу, уже во второй класс. А я ещё не ходила. Но мне не скучно было оставаться дома по утрам одной, как в прошлом году: теперь-то со мной был Ушастик. Мама ему разрешила всё-таки жить в коридоре: ведь он играл со мной и охранял. Ни один мальчишка не смел задирать меня, когда я выходила покататься на санках.

В санки я запрягала Ушастика. Он катал по пустырю меня и Зину Клочкову. И всех ребят катал по очереди, даже соседского Ромку, который прежде дёргал меня за косу.

Потом мы шли к школе встречать Шурку. Когда Шурка выходил из ворот, Ушастик прыгал на него, валил в сугроб и повизгивал от радости, а после брал в зубы Шуркину сумку, и мы втроём отправлялись в столовую. Повар Никифор и дядя Володя выносили кости для Ушастика всю зиму.

Снова наступило лето. Снова можно было целые дни играть во дворе, бегать на реку, ловить пескарей, загорать, плавать.

Правда, плавать я ещё не умела. Мы с Зиной и Ушастиком плескались у берега в тёплой воде возле мостков, рядом с будкой лесного склада: на этих мостках нам удобно было раздеваться. А после купанья грелись на песке.

Ушастик положит голову на вытянутые лапы, сощурится и смотрит сонными глазами на реку, на проходящие плоты… Может быть, он вспомнил своё щенячье детство, свою маму?

Шурка с соседским Ромкой и другими мальчишками всё плавали на спор – кто дальше заплывёт. Шурка умел плавать сажёнками и очень фасонил: «У берега плескаться неинтересно, что мы, детсадовцы?»

Мальчишки хорохорились:

– Это же Нева! Это тебе не залив! Детсадовцев и близко к Неве не подпускают. Там на середине, знаете, какая холодная вода?

– А на середине Невы ты вовсе никогда и не был, Шурка, – сказал однажды Ромка. – Тебе до середины никогда не доплыть!

– Давай на спор! Пошли вон до тех плотов, они как раз посередине идут! – крикнул с азартом Шурка и прыгнул в воду.

Ромка с Шуркой, как и все мальчишки, воображалы, вечно хвастаются. Я немножко посмотрела, как они разбрызгивают воду своими сажёнками, как поднимают фонтанчики ногами. А потом мне надоело смотреть.

Я говорю:

– Давай, Зина, выкупаем Ушастика. Смотри, какой он. Весь в песке перевалялся.

– Давай, – говорит Зина. – И расчешем потом.

– Иди сюда, Ушастик, – позвала я.

Ушастик почему-то не пошёл. Первый раз в жизни не послушал меня.

– Я кому сказала? Иди сюда сейчас же!

Но Ушастик опять не послушался. Он только встал на все четыре лапы, вытянул хвост назад, а голову вперёд и смотрит на реку.

Я тоже туда посмотрела и увидела, что Ромка плывёт к берегу. А Шурку сначала не увидела, потому что солнце слепило глаза, и река вся блестела. А когда всмотрелась как следует, вижу: Шурка плывёт к плотам. А до плотов ещё далеко…

Я заорала:

– Шурка! Шурка-а!.. Плыви назад, противный!

А Ушастик сразу же залаял.

И тут ещё кто-то закричал:

– Эй, пацан! Давай вертайся!

Это кричал сторож лесного склада. Наверное, услышал, как лает Ушастик. Сторож подбежал к самой воде и руки сложил рупором.

– Эй, пацан! Немедля назад!

Ушастик лаял очень громко, заливисто. Он носился взад-вперёд, рыл лапами песок, бил хвостом и всё лаял, лаял… И вдруг сделал огромный прыжок и исчез в реке… Нет, не исчез! Его голова сильными толчками двигалась вперёд, туда, к Шурке, прямо-таки разрезала воду. Вода бурлила вокруг Ушастика, а сзади оставался пенистый след.

На берег выбрался Ромка. Он трясся, стучал зубами, заикался:

– Я… Я говорю: плывём назад, холодно. А он плы… плывёт…

Я не слушала Ромку, потому что в это время Ушастик уже догнал Шурку. Вот перегнал его, повернулся и начал бить лапами по воде.

Мы с Зиной и с Ромкой закричали в один голос:

– Шурка-а! Шурка тонет!..

Откуда-то появился милиционер. Он на бегу сбросил гимнастёрку и принялся было стаскивать сапоги, но потом, заслонив рукой глаза от солнца, посмотрел на реку и сказал:

– Не кричите. Не тонет вовсе ваш Шурка. Просто собака загоняет его к берегу, не даёт заплывать. Вот умница! А лай-то какой подняла, я с поста услыхал.

Действительно, Ушастик гнал Шурку обратно; он всё колотил лапами по воде и даже лаял на Шурку, и даже толкал его к берегу. Так они плыли и приплыли, и оба благополучно вышли на берег. Шурка – сердитый, а Ушастик – довольный; он отряхнулся, обрызгал всех нас и начал прыгать вокруг Шурки, повалил его на песок и принялся лизать прямо в лицо. А Шурка сердито отмахивался.

– Если б не ты, я бы обязательно доплыл до середины!

– Скорее всего, пошёл бы ты на дно кормить окуней, дурачок, – сказал ему милиционер и погладил Ушастика. – Откуда он у вас, ребята? Это же очень редкая порода – водолаз.

Вот и всё про Ушастика. Больше нечего рассказывать. Разве что рассказать ещё про маму? Нет, лучше про милиционера расскажу, как он на следующий день привёл к нам инспектора служебного собаководства.

Этот инспектор попросил:

– Продайте, пожалуйста, нам вашу собаку. Мы её будем учить.

А мама сказала:

– Ни за что! Она мне дороже денег. – И обняла Ушастика, и поцеловала его при всех прямо в нос.

– Ну, тогда хоть позвольте взять его для ученья только на летний сбор, – попросил инспектор. – А потом мы его вам вернём.

На это мама согласилась. А Ушастик не согласился. Он на следующий же день убежал с летнего сбора и вернулся к нам с обрывком ремешка на шее.

И тогда инспектор опять пришёл. И порешили они с мамой, что Ушастика возьмут в служебное собаководство вместе с Шуркой.

На это Ушастик согласился. Он больше не убегал, и они с Шуркой прожили в служебном собаководстве всё лето. Мы с мамой ездили однажды к ним на Крестовский остров в гости. И мы удивились, каким интересным вещам научился и сам Шурка. Он нам так и заявил: «Когда вырасту, обязательно стану инструктором-дрессировщиком служебных собак».

Е 4

Сначала у нас в лагере никакой самодеятельности не было. Ребята понаехали из разных мест; неизвестно, кто что умеет, – ну, там петь, играть на каких-нибудь инструментах, танцевать или читать стихи с выражением. Выяснять это старшая вожатая поручила горнисту Славке Синицыну и Люсе Коркиной, ученице музыкальной школы. А ещё в эту комиссию вошёл я. Собрались мы втроём во время тихого часа на летней эстраде, уселись в уголке возле пианино и соображаем, как приступить к делу, с чего начать.

Я говорю:

– Нужно написать объявление и повесить в столовой.

А Славка говорит:

– Ещё писать и вешать! Лучше я протрублю сигнал общего сбора. Все сбегутся, тогда и поговорим.

А Люся Коркина открыла пианино и начала тихонько играть что-то немножко грустное, немножко весёлое; губа чуть прикушена, чёлка со лба откинута – вот-вот улетит, а пальцы так ловко бегают по клавишам, что не только слушать, но и просто смотреть на Люсю приятно.

Мы со Славкой засмотрелись. А тут вдруг появляется садовник дядя Лёша с мешком.

– Вишь, растяпы! Один день всего пожили, а уже успели разбросать по территории где что попало. Кто книжку под кустом забыл, кто косынку на траве, кто тапки у ручья. А я собирай…

Поворчал так дядя Лёша, плюхнул мешок в угол и ушёл. Тут Славка вскочил со стула и начал озираться по сторонам.

– Братцы, – говорит, – а где мой горн? Я его на куст рябины повесил, кажется…

Он хотел было спрыгнуть со сцены, но передумал и принялся рыться в мешке.

Чего там только не было! Книжки и тапки, ленты-банты и носовые платки, тетрадки, береты, расчёски. Горн, между прочим, тоже там оказался. Славка вытащил его из мешка и облегчённо вздохнул: «Уф-фф».

А Люся посмотрела на все эти трофеи и вдруг засмеялась.

– Мальчики, у меня идея! Устроим игру, интересно получится. Соберём всех растяп, ну, этих, которые растеряли свои вещи, и будем выдавать…

– Что же тут интересного?

– А то, что не просто выдавать, а пусть каждый прежде исполнит что-нибудь.

Тут до нас со Славкой дошло.

– Вот это да! Это ты, Люся, сильно придумала…

Мы вывесили объявление, что, мол, сегодня состоится открытие клуба «Растяп-Растерях». Пришло много ребят. Ещё бы! Ведь каждому интересно узнать, что это за клуб такой? Все скамейки перед летней эстрадой оказались заполненными. Славка Синицын чисто и звонко протрубил со сцены торжественный сигнал, я объявил вечер открытым и принялся вытаскивать трофеи из мешка.

Ребята охотно исполняли, кто что умел. Конечно, не у всех получалось хорошо, зато исполняли от души, и было весело. Попадались и такие, кто стеснялся. Например, одна девочка, Катя Воронова, которая забыла тапки у ручья.

– Неужели ты так ничего и не умеешь? – подбадривала её Люся. – Так не бывает, чтобы ничего не уметь…

Катя стояла вся красная и водила босою ногой по песку.

Тут один мальчик крикнул:

– Отдайте ей тапки! Я исполню за неё.

Мальчик взбежал на сцену, достал из кармана три пинг-понговых шарика и принялся жонглировать. А Люся сразу же начала подыгрывать ему на пианино. Он подбрасывал и ловил шарики – и из-за спины, и из-под ноги, и лёжа на полу – ну, как в цирке. А потом подбросил их высоко-высоко, и все три шарика, один за другим, попали в карман его куртки. Ох, и хлопали же этому жонглёру.

Особенно один белобрысый пацан. Я его давно заприметил; он сидел с краю на передней скамейке и прямо-таки тянулся к сцене. Глаза у него горели, а светлый чубчик на голове подпрыгивал в такт музыке. Ноги в зелёных носках и красных сандалиях свешивались со скамейки, потому что он не доставал ими до земли; лет десять ему было, не больше.

Я шепнул Люсе:

– Погляди вон на того белобрысого. Как переживает, вот умора! – и засмеялся.

А Люся не засмеялась. Она обратилась к белобрысому:

– Послушай, хочешь выступить?

– Хочу! – обрадовался тот и с готовностью спрыгнул со скамейки. Я втащил его за руку на сцену.

– Что ты умеешь?

– Хочу петь, – храбро сказал он. Повернулся к зрителям и сразу же запел:

 
…А я иду, шагаю по Москве,
И я пройти ещё могу…
 

Спору нет, вероятно, этот белобрысый мог шагать по Москве и даже, наверное, потом когда-нибудь мог бы пройти «и тундру, и тайгу». Но вот что касается пения… Петь он совершенно не мог. Это сразу стало ясно. Люся, как уж ни пыталась саккомпанировать, как ни металась пальцами по клавишам, всё не могла попасть ему в тон. Он то завывал, как голодный щенок, то кукарекал по-петушиному, то визжал, как котёнок, которому прищемили дверью хвост. Одним словом, оказался из тех, про кого говорят: ему слон на ухо наступил. Но он так старался! То на цыпочки привстанет, то руки откинет в сторону, даже его светлый чубчик прилип к вспотевшему лбу. На всё на это было и жалостно и в то же время смешно смотреть.

Ребята смотрели и слушали. А когда белобрысый докукарекал, наконец, песню и радостно поклонился, ответом ему было полное и общее молчание.

Он снова поклонился, – на этот раз прижал руку к сердцу, как заправский артист, но его пушистые ресницы неожиданно моргнули, и подбородок чуть дрыгнул.

И тогда ребята на скамейках вдруг захлопали. Сначала неуверенно, вразнобой, а потом всё дружнее. И засмеялись громко. Кто-то свистнул, а кто-то крикнул «бис!»

Вот тут белобрысый по-настоящему обрадовался. Он благодарно смотрел большими синими глазами на ребят и всё кланялся, кланялся. И чем больше кланялся, тем больше ребята смеялись и сильнее хлопали ему – сильнее даже, чем жонглёру. В общем, как это ни странно, получился самый удачный номер.

Словом, открытие клуба «Растяп-Растерях» прошло на пятёрку. И все пионеры единогласно решили: надо продолжать такие вечера.

Назавтра мы уже сами – то есть Славка, Люся и я – отправились собирать по лагерю забытые вещи. Освободили от этого дела дядю Лёшу. Мы насобирали полмешка всякой всячины; второй вечер клуба «Растяп-Растерях» был обеспечен. Он получился ещё интереснее. Появились новые участники: танцоры, чтец-декламаторша, солист на губной гармошке и ещё акробат. Всё шло как по маслу, пока я не вытащил из мешка зелёный носок. Я не успел ещё спросить, чей это носок, как с передней скамейки поднялся вчерашний белобрысый пацан. На его ноге был надет второй точно такой же.

– Это я… Это мой носок! – радостно заявил белобрысый и полез на сцену.

– Ой, не надо! – пискнула какая-то девочка.

Но её заглушил общий смех. Ребята азартно захлопали в ладоши, а белобрысый так и расплылся в довольной улыбке. Он дважды поклонился зрителям, стал в позу и кашлянул разок, прочищая горло.

– Подожди! – поспешно сказала Люся. – Может, ты лучше станцуешь?

– Я хочу петь, – твёрдо сказал белобрысый.

Ребята на скамейках опять засмеялись. Раздались возгласы:

– У него здорово получается!

– Пусть поёт!

– Переживём.

Делать было нечего. Пришлось уступить. Повторилась вчерашняя история, только с той разницей, что на этот раз белобрысый запел, вернее закукарекал:

 
Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо.
 

А когда он дошёл до слов: «Пусть всегда буду я», зрители прямо-таки схватились за животы, едва не попадали со скамеек. Успех был потрясающий. Ребята хохотали вволю, а белобрысый без конца им кланялся. Он, видно, искренне верил, что хорошо поёт.

На следующий день пионеры уже с утра спрашивали с ехидцей: будет ли и сегодня выступать белобрысый? Мы с Люсей и со Славкой не знали, что им ответить. Но между собой решили твёрдо: пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, но белобрысого больше не будет! Когда мы отправились в очередной рейд с мешком по лагерю, Люся предупредила:

– Смотрите, мальчики, в оба. Если появится зелёный носок или красная сандалия, – не брать.

Удивительно всё-таки, какие растеряхи бывают на свете! Мы много чего насобирали и при этом глядели в оба, но среди найденных вещей ни красных сандалий, ни вообще никаких носков не попалось.

Начался третий вечер клуба «Растяп-Растерях». Начался хорошо. Теперь уже наши лагерные артисты, видно, специально готовились к нему. Например, старшеклассница Лара Гутникова. Она не теряла никаких своих вещей, сама встала с места и заявила:

– Сейчас я буду рисовать. – У неё и свёрнутые в трубку листы бумаги уже оказались наготове под мышкой, и коробочка с кнопками в руке. – Ну-ка, ребята, помогайте мне.

Мальчишки мигом втащили на сцену стенд с демонстрационной шахматной доской, повернули её обратной стороной, прикрепили кнопками листы бумаги.

Лара взяла толстый угольный карандаш и широкими уверенными штрихами быстро нарисовала девочку. И все сразу же узнали в этой девочке Люсю Коркину. И вовсе не потому, что она сидела на рисунке за пианино, а потому, что сам рисунок получился живой: руки подняты над клавишами, спина чуть согнута и напряжена, чёлка со лба откинута – вот-вот улетит, а нижняя губа немного прикушена…

Лара рисовала и других ребят и девчонок – всех, кто просил, пока хватило бумаги. И тут же дарила эти рисунки.

Вот уж кому хлопали! Даже «ура!» кричали. И ещё кричали:

– Мы завтра принесём бумаги! Ты нарисуешь и нас, Лара?

Следующим номером я выудил из мешка книжку «Теория шахматной игры». Её забыл в беседке восьмиклассник Боря Кругликов. Он вразвалочку поднялся на сцену и сказал:

– Вызываю, кто хочет сыграть со мной? Любому даю вперёд пешку.

Желающие нашлись:

– Я хочу! И я! Чего расхвастался? Мы сами дадим тебе пешку.

– Кишка тонка, – сказал Боря и добавил с усмешкой: – Выбирайте хоть целую команду, я один против неё буду играть.

Это уже был обидный, ну просто нахальный вызов. Ребята на скамейках принялись спорить: кому идти. Надо же утереть нос хвастуну! А тут ещё раздался знакомый петушиный голос.

– Люся, посмотри в мешке. Там, наверное, есть моя рогатка, такая с красной резинкой, я её забыл возле фонтана. Пока они выбирают, можно я спою?

Многие засмеялись – главным образом, девочки. А мальчишки зашикали на белобрысого:

– Замри! Не до тебя тут. Сиди и не вякай!

Белобрысый заморгал светлыми ресницами, шмыгнул разок носом и опустился на своё место. На него никто больше не обращал внимания: команда из трёх шахматистов решительным шагом вышла на сцену.

Демонстрационную доску опять повернули, развесили по крючкам фигуры, Славка Синицын протрубил сигнал «Внимание, на старт!», и в этой торжественной обстановке Боря Кругликов сделал первый ход белой королевской пешкой.

Играл он хорошо – это прямо надо сказать, – только очень уж хвастливо держался. Пока его противники шептались, обсуждая очередной ход, он – руки в карманах, кепка на затылке – смотрел куда-то в сторону и беззаботно насвистывал, а после сразу же, не думая, делал ответный ход и снова отворачивался от доски да ещё подмигивал зрителям.

Все внимательно следили за игрой. Игра, к общему неудовольствию, складывалась в пользу Борьки. Вот уже обе стороны рокировались, и несколько разменов произошло, и у Борьки уже образовалась опасная проходная пешка. Туго приходится его противникам, того и гляди потеряют ещё и коня, тогда совсем труба.

Что-то очень уж долго обсуждает команда этот ход. Хочешь не хочешь, а партия, кажется, проиграна. Борька насмешливо улыбается. На скамейках тихо.

И вдруг в этой гнетущей тишине раздаётся негромкий обиженный голос:

– Походите слоном на е-четыре.

Это сказал белобрысый. Конечно, на него сразу же зашикали и тут же, по привычке, наверное засмеялись. И Славка Синицын засмеялся, и я, и Люся.

Не засмеялся только Борька Кругликов. Наоборот, он перестал улыбаться, нахмурился и вынул руки из карманов.

Все посмотрели на доску. И вот тогда каждому, кто мало-мальски разбирался в шахматах, постепенно стало ясно, что этот простой ход – слон на е4 – вовсе не простой, а очень даже хитрый: чёрные вызывают размен ещё одной пары лёгких фигур, нейтрализуют сильного слона белых, создают неотвратимую угрозу проходной пешке – короче, одним ударом лишают противника всех его преимуществ.

– Это не по правилам! – тонким голосом крикнул Борька. – На турнирах нельзя подсказывать!

– Ха-ха! – закричала команда. – Ты же сам вызвался играть против всех. Ура белобрысому!

– Ура белобрысому! – заорали на скамейках. – На сцену! На сцену иди!

– Чего туда идти? – сказал белобрысый. – Эту партию всё равно нельзя выиграть. Можно только…