355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Элоиза Джеймс » Поглупевший от любви » Текст книги (страница 21)
Поглупевший от любви
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 19:00

Текст книги "Поглупевший от любви"


Автор книги: Элоиза Джеймс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

– Я танцую, – прошептала она, и эти потрясенные слова коснулись его сердца.

Он снова увлек ее в танце, поворот за поворотом, купаясь в океане музыки.

– О, Саймон, я танцую!

Музыканты заиграли чуть помедленнее. Раз, два, три, раз, два, три…

– Ты слишком долго верила тому, что твердили окружающие, – свирепо прошептал он. – Слушала людей, говоривших, что ты никогда не выйдешь замуж и никогда не будешь танцевать.

– И вот я замужем…

– За мной, – перебил он. – Ты замужем за мной. Ты моя, Генриетта. А я – твой. Ты понимаешь, что я хочу сказать? И ты не можешь просто швырнуть меня обратно в ручей, как форель, которая тебе больше не нужна. Мы – одно целое, Генриетта. Разве ты этого не видишь?

От волнения он начал немного задыхаться. Но по ее лицу ничего нельзя было прочесть.

– Я не… я не тот человек, который способен предать жену. И в жизни не сделал бы ничего подобного. Я не…

И тут он увидел, как ее глаза налились слезами.

– Я просто дура, Саймон. – Ее рука коснулась его щеки. – Ты простишь меня?

Он кивнул.

Несколько мгновений они плыли под музыку вместе, и самый воздух, окружавший их, казалось, пропитался ароматом роз.

– Тебе вбивали в голову, что ты останешься старой девой. Ты замужем.

Подбородок Генриетты чуть дрогнул.

– Повторяли, что ты никогда не станешь танцевать. Мы танцуем.

В темно-голубых глазах блеснула надежда. И Дарби это увидел.

– И все уверены, что ты не сможешь родить. Но я тебя знаю. Знаю, как ты хочешь этого ребенка И если понадобится, мы посетим всех до единого английских докторов. Поверь мне. Мы обязательно найдем того, кто спасет нашего малыша. И тебя.

– Ты словно читаешь мои сокровенные мысли, – прошептала она.

Он улыбнулся ей, этот самый красивый на свете мужчина.

– Значит, и ты сумеешь прочитать все, что скрыто в моем сердце.

Она оцепенела, пойманная в сети его взгляда. Боясь, что не так поняла.

– Я люблю тебя.

Музыка смолкла, и они остановились, хотя он продолжал держать ее в своих объятиях.

– Я люблю свою жену, – повторил муж. И она почему-то сразу поверила. – Люблю… Но, Генриетта…

– Я люблю тебя, – повторила она прерывающимся голосом.

Леди Фелисия Сэвил, случайно взглянувшая в их сторону, замерла. Жаль, что она уже предложила леди Генриетте свое поручительство для «Олмака», в противном случае искушение отказать было бы слишком велико. Собственно говоря, она и отказала бы. Какой пример подает леди Генриетта молодым, впечатлительным девушкам, позволяя мужу целовать ее на глазах у всех?

Даже она заметила, что Дарби обнимал жену так нежно и в то же время так крепко, словно она была бесконечно дорога и любима. И это необычайное зрелище на миг затуманило глаза Фелисии.

Раздраженно дернув плечиком, она отвернулась.

Глава 44
Совет знатока

Доктор Ортолон по праву считал себя лучшим в Лондоне акушером… нет, в самой глубине души он считал себя лучшим в мире. Он окончил Оксфорд и учился в медицинской школе Эдинбурга. И был единственным акушером, которого удостоили чести быть принятым в Королевский медицинский колледж. Терял пациентов он крайне редко, и обычно самые сложные случаи заканчивались благополучно.

Он вполне отчетливо сознавал, что его впечатляющий животик, квадратная челюсть и куполообразный череп (куполообразный, потому что был вместилищем великого мозга) помогали понять окружающим его значимость в этом мире. Более того, природа благословила его голосом, тембр которого напоминал отрывистый тюлений лай, что, несомненно, тоже производило соответствующее впечатление.

– Факты есть факты, – пролаял он, свысока взирая на сидевшую перед ним пару. – Факты – единственное, что я беру в расчет. Вся моя жизнь посвящена выуживанию научных истин из колодца невежества. Так вот, в вашем случае фактов слишком мало. И самый значительный – тот, что вы, леди Генриетта, носите ребенка. Думаю, это мы можем подтвердить.

Дама кивнула, очевидно, усмиренная его звучным голосом, вибрирующим в тихом воздухе.

– Тот факт, что ваша мать погибла, когда рожала вас, может иметь какое-то значение для вашей беременности, а может и не иметь. Прошу извинить за дерзость, но вашей матушке очень не повезло. Ваш покойный отец просто был обязан привезти ее в Лондон. И если бы она находилась под моим наблюдением, хотя в то время я был еще совсем молод, у этой истории мог бы оказаться совершенно иной исход. И сейчас она, вполне возможно, сидела бы в гостиной в окружении любящих детей или даже внуков.

Ортолон бросил строгий взгляд на мужа, который, на его взгляд, совершенно не к месту расплылся в улыбке. Впрочем, возможно, это нервы. Люди в подобном состоянии иногда ведут себя, мягко говоря, странно. За свою практику он еще и не то видел.

– Окруженная любящими детьми, – повторил он, чуть выше задирая подбородок. – Второй факт, который стоит принять в расчет, – это вывих вашего тазобедренного сустава, леди Генриетта, возможно, унаследованный от матери, хотя это увечье вовсе не обязательно является причиной ее преждевременной кончины. Судя по результатам осмотра, леди Генриетта, можно определенно сказать, что, хотя сустав у вас действительно не выдерживает больших нагрузок, все же очевидной деформации не наблюдается. Не вижу причины, почему вы не можете родить здорового ребенка, подвергаясь при этом точно такому же риску, как любая другая женщина.

Он помедлил, дабы убедиться, что его слова надлежащим образом дошли до пациентки.

– Лично я считаю, что причина смерти вашей матери лежит в самих обстоятельствах ее беременности, а вовсе не в болезни ноги. Мне почему-то кажется, леди Генриетта, что вся беда заключалась в ягодичном предлежании, то есть при родах вы шли ножками вперед. Я считаю себя одним из очень немногих докторов, способных принять столь сложные роды, хотя и попытался разделить свои знания с другими акушерами в недавно опубликованном труде «Наблюдение за беременными женщинами с приложением трактата о любви, браке и врожденных болезнях».

Дарби был на седьмом небе. Старый мешок для пудинга, очевидно, согласен иметь Генриетту своей пациенткой, и, похоже, у него достаточно опыта, чтобы знать, о чем толкует. И Ортолону удалось вселить в него надежду. Мало того, Дарби отчего-то твердо верил, что именно этот доктор не допустит, чтобы с Генриеттой случилось что-то плохое. Хотя бы по той причине, что ее смерть может погубить репутацию доброго доктора.

– Да, – заключил Ортолон, – если я буду наблюдать вас, леди Генриетта, в течение всего срока беременности, не пострадает никто: ни вы, ни наследник Дарби.

Он просиял такой самодовольной улыбкой, что Дарби едва не зааплодировал.

Генриетта взирала на Ортолона, как на самого Дельфийского оракула. Дарби вдруг уверился, что даже Бартоломью Батт со своими «Правилами и указаниями» только сейчас был свергнут с трона, сброшенный Джереми Ортолоном и его монументальным трудом.

Дарби снова ухмыльнулся. Сам он не слишком мечтал о ребенке. Зато Генриетта хотела стать матерью. И пусть он последний влюбленный глупец, главное, чтобы Генриетта была счастлива.

Семь месяцев спустя он уже был далеко не так благодушен. По мере того как абсолютно ничем не тревожимая беременность приближалась к завершению, он все больше нервничал, причем без всяких видимых причин. Ежедневные визиты Ортолона обычно заканчивались оптимистическими отчетами. Ребенок находился в правильном положении, головкой вниз, и акушер не предвидел особенных проблем.

И это дитя могло появиться на свет в любую минуту. Если Дарби, разумеется, не найдет способа это предотвратить.

Честно говоря, Дарби слишком поздно сообразил, какую ошибку сделал, доверившись Ортолону. Нужно было на коленях умолять Генриетту выпить снадобье из синей бутылочки. А было бы еще лучше вообще держаться подальше от Лимпли-Стоук. Конечно, при мысли о том, что он так и не узнал бы Генриетту, у него сжималось сердце. Но стоило подумать, что он может ее потерять, и он готов был выть на луну.

Тревога – это не то слово. Он ощущал не тревогу, а страх, уродливый, невыносимый, безумный страх. Джентльмены не должны испытывать ничего подобного. Никаких хватающих за горло эмоций, от которых просыпаешься в холодном поту и на грани истерического вопля.

Он терзался невозможностью повернуть время вспять. По ночам его преследовали сны, в которых он усыпал цветами свежую могилу, а однажды, к его невыразимому ужасу, две могилы, большую и маленькую. И в снах постоянно повторялся момент, когда Генриетта призналась, что ждет ребенка. Однажды он увидел, как она весело смеется и говорит, что это шутка. Он едва не зарыдал от облегчения.

Он стал наблюдать за женой так пристально, как художник наблюдает за моделью. Метался по коридорам, пока она одевалась. Смотрел, как она купается, и с трудом отпускал ее в туалет. Делал вид, что стоит рядом, желая помочь ей подняться со стула и убедиться, что она не поскользнется на лестнице. Она видела его насквозь, о, в ее ясных глазах было написано, что она видит его насквозь. Но она любила его и поэтому не упрекала в глупостях.

По мере того как роды приближались, он все чаще просыпался по ночам и зажигал свечу, чтобы посмотреть на спящую жену. Беременная Генриетта была еще прекраснее, чем он мог представить. Она светилась чистой, прозрачной радостью мадонны, словно все отчаянные желания юности вылились в благодарность за новую жизнь, растущую в ней. С каждым днем она становилась все более безмятежной. Все более уверенной, что роды пройдут благополучно.

А вот Дарби так волновался, что не мог усидеть на месте более пяти минут. Он рычал и шипел на слуг так яростно, что теперь насмерть напуганные горничные старались как можно незаметнее прошмыгнуть мимо него при каждой случайной встрече в коридоре. Но ему было плевать. Что, если это последняя неделя… нет, последний день жизни его жены, и никто, похоже, этого не замечал!

Как-то ночью Дарби вообще не смог заснуть. Очемонтоль-ко думал? Позволил Генриетте пожертвовать жизнью ради ребенка, который тоже может погибнуть! Что станется с Джози? Ненависть маленькой сиротки к окружающему миру превратилась в свирепое обожание Генриетты. И Аннабел больше никогда не звала мамой незнакомых людей. Она точно знала, кто любит ее больше всего. Сумеют ли дети перенести потерю второй матери?

Наконец он оставил попытки заснуть и сел, втягивая в себя ледяной ночной воздух. Представить жизнь без Генриетты было все равно что существовать в мире без тепла и света. Она лежала рядом и в сером предрассветном свете казалась мертвенно-бледной. Фарфорово-белая кожа словно… словно…

Он осторожно коснулся ее щеки. Она дышала. И, ощутив прикосновение сквозь сон, слегка улыбнулась и прижалась к его ладони. Это его Генриетта, с ее глубокой любовью к Джози, Аннабел, мужу, нерожденному младенцу. Казалось, любовь определила течение всей ее жизни.

Генриетта открыла глаза и рот, но неожиданно охнула. Невысказанные слова замерли на губах.

Дарби нервно дернулся.

– Что? – осведомился он, с удивлением слыша, что собственный голос звучит ровно.

Генриетта жизнерадостно улыбнулась. Но она никогда не умела хранить секреты.

– Это схватка, – констатировал он.

– Возможно.

– Я пошлю за Ортолоном! – рявкнул Дарби, спустив ноги с кровати.

Генриетта попыталась схватить его за руку.

– Нет, Саймон. Я хочу подождать. Я почти ничего не ощутила. Просто легкая судорога.

– Вздор.

Оказалось, что Ортолон ничего не мог сделать. С точки зрения Дарби, он вообще ни на что не годился, только бормотал какую-то чепуху о том, что все идет как полагается, и собрался вернуться в клуб. Но Дарби проводил его до двери и немилосердно стиснул руку.

– На вашем месте я не стал бы ничего пить в этом вашем клубе, Ортолон.

И плевать ему на то, что сейчас он, Дарби, непростительно груб. Пусть акушер будет благодарен за то, что ему вообще позволили покинуть дом.

Но Ортолон сердито одернул его:

– Возьмите себя в руки, молодой человек! Дверь за ним захлопнулась.

Генриетта снова легла в постель. Боли, казалось, не слишком ее беспокоили.

– Знаешь, Саймон, – сонно пробормотала она, – я привыкла к некоторому неудобству.

И, к полному потрясению мужа, она преспокойно заснула.

А он лежал на боку, вглядываясь в ее лицо. Она вовсе не так уж красива. И не наделена от природы классическим римским носом. Но каждая частичка его тела была связана с ней: с ее коротким английским носиком и с этими голубыми глазами, не способными ничего скрыть.

Время от времени Генриетта хмурилась и чуть ежилась от боли. Среди ночи она опять проснулась и пробормотала его имя.

– Я здесь, – прошептал Саймон.

– Но почему ты не спишь?

– Думаю о стихотворении, которое ты цитировала в этом абсурдном любовном письме.

– Джон Донн, – улыбнулась она. – Как я могу забыть стихотворение, с помощью которого поймала тебя в сети брака?!

Она сильно сжала его руку.

– Боже! Это уж… о нет, все прошло.

– Я немедленно пошлю за Ортолоном.

– Нет, он все равно ничего не сможет сделать. Остается только ждать. Кстати, что ты думаешь о стихотворении Донна?

– Погоди… дай припомнить… – прошептал Дарби, обнимая ее. – «Разорван поцелуй, последний, нежный. Он наши две души уносит прочь…» Видишь, он скорбит о потере возлюбленной. Две души слились в одну, но их разлучили. Разорван поцелуй… И кто знает, что теперь с ними будет?

Генриетта передернула плечами.

– Зато со мной ничего не случится! Неужели за все это время ты ни разу не выслушал Ортолона?!

Но Дарби проигнорировал ее.

– Дальше он говорит, что его возлюбленная – лучшая часть его самого. И это правда. Ты – лучшая часть меня.

– А я думала, что в этом семействе любовные письма пишу я, – прошептала Генриетта, поворачиваясь к нему.

Он коснулся губами ее губ.

– Он советует любимой притвориться, что время, проведенное в разлуке, – это всего лишь долгий сон. О Боже, Генриетта, если что-то случится с тобой, моя жизнь будет не чем иным, как одним кошмарным сном.

– Сном? Ты ужасно выглядишь, Саймон! – покачала головой жена. – Ты что же, совсем не спал?

Он провел рукой по волосам, и без того уже растрепанным.

– Нет.

– Но почему?

Она сморщилась и снова вцепилась в его руку.

– Господи милостивый. Эти боли действительно усиливаются. Так почему ты не спал?

– Если я засну, значит, час-другой пробуду с тобой в разлуке, – пробормотал он в ее волосы – И…

Договорить он не осмелился.

– Чепуха!

Но она на всякий случай поцеловала его.

– Я даже ни разу не ощутила тех ужасных болей, на которые жалуются все женщины. Наверное, потому, что привыкла день за днем испытывать боль, хотя и другого рода. Лично мне кажется, что я вообще обойдусь без…

На этот раз она едва не сломала ему руку и, вздрогнув, пронзительно взвизгнула.

Глава 45
Недостойное поведение

Если бы кто-то спросил доктора Ортолона, что самое сложное в этих родах, он скорее всего затруднился бы ответить. Сами роды особенной трудности не представляли, а вот муж роженицы… Правда, такое часто бывает. Как лучший лондонский акушер, он давно понял, что мужья могут быть еще надоедливее жен. Но этот экземпляр переплюнул всех остальных представителей своего пола, даже членов королевской семьи, в которых сентиментальность сочеталась с поистине ослиным упрямством.

Все девять месяцев беременности мистер Дарби казался вполне разумным человеком. И во время визитов доктора Ортолона рассуждал вполне здраво, проявляя подобающую случаю тревогу за жену.

Но в последнюю неделю или около того этот человек словно с цепи сорвался. Похоже, он всерьез считал, что от беременности можно отказаться, как от надоевшего слуги.

– Для этого слишком поздно, не находите? – спросил доктор Ортолон с хриплым смешком. Разумеется, он смеялся в одиночестве. Мистер Дарби в это время метался по вестибюлю подобно дикому зверю. А когда Ортолон стал подниматься по ступенькам, мигом очутился рядом, бормоча угрозы и сыпля крайне невежливыми репликами.

И что бы вы подумали? Он вломился вслед за акушером в комнату роженицы!

К этому времени леди Генриетта испытывала довольно сильный дискомфорт, хотя держалась, с точки зрения доктора, прекрасно. Мистер Дарби подскочил к изголовью кровати и о чем-то заговорил с женой. Доктор предложил ему уйти, поскольку сейчас необходимо провести обследование его жены, но несчастный круто развернулся с таким выражением лица, что доктор отпрянул в полной уверенности, что место светского джентльмена каким-то образом занял абсолютно нецивилизованный дикарь из джунглей.

– Даже не мечтайте! – прорычал он.

Ортолону показалось, что он видел обнаженные клыки. Пришлось сдаться. Но присутствие мужа в комнате отвлекало пациентку, что в таких обстоятельствах было даже к лучшему.

Схватки, как и полагается, усиливались, а леди Генриетта в это время неустанно журила мужа за грубость и за то, что наотрез отказался уходить из комнаты.

Позже, когда начались потуги, пациентка развлекалась, устраивая мужу скандал за скандалом. Обычно гнев будущих матерей обращался на доктора, и Ортолону подобные вещи всегда действовали на нервы. Теперь же оказалось, что и мужья на что-то годятся… если, разумеется, смотреть сквозь пальцы на крайнее неприличие такого поведения.

В конце концов, все прошло благополучно. Никаких сложностей. Даже немного обидно. Как истинный профессионал, Ортолон обожал безумные скачки со смертью, сопровождавшие трудные роды.

– Абсолютно обычный случай, – заявил он пациентке. Она подняла глаза. Знакомое зрелище. Волосы потемнели от пота и прилипли ко лбу. Белое от усталости лицо. Темные круги под глазами.

Но эти глаза светились неземным светом при виде крохотного свертка в ее руках: синюшного, уродливого человеческого комочка, который уже довольно энергично сосал грудь.

– Как назовете мальчика? – спросил Ортолон, в который раз вымыв руки и готовясь уходить.

– Как назовем?

Леди Генриетта, казалось, тут же забыла о вопросе, обводя пальцем маленькую раковинку детского уха.

– Джоном, – ответил отец ребенка. – Джоном в честь поэта Джона Донна.

Назвать ребенка в честь поэта! Что за дикая мысль!

Но тут доктор Ортолон, к собственному ужасу, заметил, что глаза мужчины полны слез. Захлопнув свой черный саквояж, он поспешил ретироваться.

Глава 46
Из любви к Джону

Генриетта уже издали услышала топот бегущих по коридору девочек. Пронзительные голоса эхом отдавались от стен. Аннабел заливалась смехом, так что Милли была вынуждена вмешаться:

– Немедленно успокойтесь, девочки. Не хотите же вы до полусмерти испугать своего маленького братика? Он еще совсем крошечный.

Малыш только сейчас насосался молока, и маленький животик раздулся, как барабан. Он лежал на сгибе материнской руки, удивительно похожий на пьяного и довольного матроса, отпущенного на берег.

Его отец вышел из смежной гардеробной комнаты как раз в тот момент, когда в комнату ворвались Аннабел и Джози. Аннабел еще нетвердо держалась на ножках, зато умела бегать очень быстро. И поэтому первая добралась до кресла-качалки.

– Мама! – взвизгнула она.

– Не разбуди ребенка, – остерегла Джози, но опоздала. Джон Дарби открыл глаза и сонно огляделся. Он только недавно начал распознавать лица окружающих его людей. Девочки наклонились над ним, стукаясь головами.

– Джонни! Джонни! Улыбнись мне! Улыбнись! – ворковала Джози.

Что же, он и улыбнулся. Ему не жалко. Ведь это две его сестрички, лица которых сияют гордостью и радостью. Живот полон. Мама рядом. Откуда-то даже раздается низкий голос… этот голос тоже ему знаком.

Он приоткрыл ротик в радостной беззубой улыбке… и срыгнул. Из уголка рта показалась тонкая молочная струйка.

К его удивлению, наклонившиеся над ним лица мгновенно исчезли, а уши резанули громкие вопли. Но мама вытерла ему ротик.

– Он всего лишь немного срыгнул, – утешила она, после чего человек с низким голосом подошел ближе и взял его на руки.

Перед глазами Джона все расплывалось. Он пытался что-то разглядеть, но где такому малышу оценить всю элегантность человека, который его держал.

– О, Дарби, лучше не надо, – досадливо бросила Генриетта. – Только не когда на тебе придворное платье, дорогой. Ты же знаешь…

– Вздор, – перебил Дарби, чмокнув сына в крохотный курносый носик. – Джон только сейчас срыгнул, верно? Он уже покончил с этой глупостью.

– Сомневаюсь, – покачала головой мать. – И я давно хотела сказать тебе, что это ты во всем виноват. В моем роду ни одного человека не рвало месяцами подряд.

– Меня рвало! – закричала Аннабел, подпрыгивая на постели.

– И сейчас рвет! – отрезала сестра. Оскорбленная Аннабел издала жуткий вой. Генриетта улыбнулась девочке.

– Твой животик прекрасно ведет себя последние полгода. Все неприятности остались в прошлом.

– Аннабел было уже больше года, когда все прошло, – заметила Джози, как всегда выказывая острый ум, уже сейчас беспокоивший ее гувернантку. – Это означает, что бедняге Джонни придется мучиться много месяцев. Фу!

Саймон Дарби, усмехнувшись, повернулся к жене.

– Мне нужно идти. Регент прислал…

Но в этот момент Джон ощутил неприятное давление в горле и, заморгав, открыл рот. Оттуда вырвался странный сухой кашель.

– Саймон! – предостерегающе воскликнула Генриетта.

– О черт! – рявкнул Дарби.

Струя скисшего молока вырвалась из ротика малыша с силой пушечного ядра и ударила в вышитый золотыми листьями жилет.

Мама смеялась, сестры кричали, отец ругался. Молоко капало с фрака, вышитого вишневым шелком.

Джон нахмурился. В животике было совсем пусто. Голодно. Маленькие бровки сошлись на гладком лобике, и стены едва не содрогнулись от вопля.

– Не считаешь, что это довольно-таки несправедливо? – спросила Генриетта.

Дарби отдал ей ребенка и, подняв брови, принялся осторожно стряхивать молочные капли с кружевных манжет.

– Что именно? Что моему камердинеру пришлось сорок пять минут одевать меня ко двору и теперь приходится все начинать сначала?

– Нет. Тот факт, что Джон явно унаследовал голос Джози и слабый желудок Аннабел.

Муж наклонился и заправил локон за ухо жены.

– Зато у него твои милые глазки, – прошептал он, касаясь губами ее губ.

Сердце Генриетты куда-то покатилось.

– Я люблю тебя, – прошептала она. Дарби провел пальцем по ее щеке.

– Далеко не так сильно, как я тебя.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю