Текст книги "Придуманная женщина"

Автор книги: Элла Дерзай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

– Потерпишь, сволочь! Прекрати мне тут праздник портить! – поскольку все бутылки с водой остались в машине, припаркованной в пятидесяти метрах от ЗАГСа. Далековато идти-то!

Я тихонько предложила Иринке сбежать со свадьбы, аргументируя это тем, что лучше уж одной, чем с мужем, который в день свадьбы воды не подает беременной невесте. Безусловно, шансов на то, что он изменится и подобреет, крайне мало.

Иринка, влюбленная в своего хамоватого Вадика, героически отказалась. Она вообще была героем в тот день. Отважно бродила по Поклонке, пошатываясь на каблуках, отважно пробовала ненавистные закуски на брачном пиру, даже в каких-то викторинах поучаствовала, имитируя задор и заинтересованность.

Возможно, Иринка вела себя так потому, что Вадик тихонько грозил ей на ухо страшными карами, в случае если поведение невесты не будет безупречным.

Больше всего на этой свадебке мне понравился букет невесты. Его жених Вадик сам собрал на городском рынке для Иринки. Длина цветов в этом произведении флористического искусства была около метра – огромные толстые розы. Розовенькие, неприятного оттенка, как помада у девочек-эмо. Диаметр верхней части букета (там, где бутоны) был сантиметров семьдесят, а весило это монументальное сооружение несколько килограммов.

Кто-то из гостей мило пошутил:

– Ирина, потаскав этого монстра, к весу ребенка ты привыкнешь легко.

На Поклонной был сильный ветер – как обычно, место располагает, – и от букета отмоталась огромная голубая гофрированная бумажка, которой он был изысканно декорирован. Точнее, обернут раза три, а сверху завязан красивыми ленточками.

Иринка нервно прижимала к себе колючие стебли, чтобы не уронить свое счастье на землю. Иногда букет забирали добрые мужскополые гости. Девушки остерегались: каждая подозревала, что силенок таскать букет у нее не хватит.

В кафе цветочный шедевр поставили в напольную вазу в углу. Пару раз я ловила тоскливый взгляд Иринки, обращенный в сторону букета, не менее грустно туда смотрели и прочие девицы. Ведь им, горемычным, предстояло в конце праздника розочки поймать!

Я не дождалась этого знаменательно момента: торжество меня утомило. Тамада нес чушь, гости несли чушь, жених выглядел как идиот, а невеста будто ожидала восхождения на эшафот.

Выпив несколько рюмок водки и поспорив с гостями о красоте и правильности брачных обрядов, а также восхитив их старой историей о том, что платье невесты – это саван, а не символ невинности, я поднялась и молча ушла.

Мне не хотелось наблюдать, как подруга детства хоронит себя заживо.

Недавно мама встретила Иринку с семейством на автобусной остановке, их дача в том же направлении, что и наша, и мы частенько раньше ездили вместе. Вадик, обросший несимпатичным брюхом, томно потягивал пивко, а сама Иринка с двумя огромными пакетами, наполненными продуктами, носилась вокруг остановки за невменяемым сыночком трех лет. Иринка выглядела изможденной: черные круги под глазами и вес – на вид – меньше пятидесяти при почти ста восьмидесяти роста.

Что ж, этого и следовало ожидать.

До сих пор не понимаю, как мне самой удалось выкрутиться. По всему выходило, что такая участь ждет и меня. Но побег из несчастливых жен в разведенки и даже матери-одиночки прошел для меня очень успешно.

Мы с Эльфом встали утром назначенного дня, поругались слегка, а потом облачились в специальные туалеты – я надела белый свитер, пеструю длинную юбку и белые ботинки, а Эльф с ног до головы нарядился в голубую джинсу – и поехали в ЗАГС. Почему-то свадебный дворец мы выбрали в Москве, в жутком окраинном районе, добираться до которого от любой станции метро нужно не менее двадцати минут. Конечно, наш троллейбус попал в пробку, и мы опоздали.

– Молодые люди! Вы – последние на сегодня. И вы смеете опаздывать? – застыдила нас церемонная тетушка из ЗАГСа. – Мы должны ждать вас до ночи?

Я стеснялась и недоумевала: дамочка предлагала нам торжественную регистрацию, от которой мы отказались еще в момент подачи заявления.

– Где ваши кольца?

– Мы просто расписываемся! Зачем нам кольца?

Я бы им сказала, что вообще не ношу колец, если бы это кого-нибудь интересовало, – у меня пальцы от них болят.

К моему удивлению, Эльфу предложили оставить автограф в огромном золотисто-красном талмуде, а меня проигнорировали.

Это упущение распорядителей свадебного протокола до сих пор заставляет меня усомниться в самом факте замужества. Или, возможно, в нашей стране давно установилась такая форма патриархата, при которой расписываются в брачной книге лишь мужчины, а женщины вынуждены смотреть своим богам в рот и благоговейно молчать.

Паспорта нам быстренько проштамповали, вручили розовенькую бумажечку-свидетельство и отправили восвояси.

Прекрасная получилась свадьба, я считаю. Не странно ли, что я уделила в своем романе ей чуть меньше строк, чем замужеству подруги?

Кстати, последующих бракосочетаний подруг детства я научилась ловко избегать. Сначала я приглашаю девушек на какие-нибудь неформатные литературные мероприятия: презентацию своей книги или чтение стихов. Затем, когда девушки под благовидным предлогом отказываются, победно сообщаю, что игнорирование моей гениальной презентации влечет за собой ответное игнорирование будущей свадьбы.

Еще ни одна из девчонок не обиделась!

Я спросила Мариам о ее свадьбе (кажется, за две с небольшим недели знакомства я успела проявить назойливое любопытство на все классические женские темы: от рождения до родов), но она лишь пожала плечами:

– Это у вас, русских девчонок, свадьба – самый счастливый день в жизни. А у нас это грустно и глупо. Человек двести родственников. Много тяжелых золотых украшений. Мужчины отдельно, женщины отдельно. Мне не понравилось, а вот мои сестры были в восторге.

– У нас тоже глупо! И потому я с блеском самоустранилась с собственного бракосочетания. Хотя там присутствовало всего полтора десятка гостей, в основном бабушки и дедушки жениха. Они требовали, чтобы мы постоянно целовались.

– Лучше бы ты вообще не выходила замуж за этого красавчика. И не целовалась с ним вообще. Тебе следует его бросить.

Услышав это, я не поверила своим ушам.

– Ты что говоришь? Разве у вас принято бросать мужей?

– У нас нет, а у вас да. Хотя если бы мой муж вел себя так, как твой, я бы убежала от него, забрав детей.

– Но он же их отец!

– Твой-то вряд ли отец. Почему он тебя тут навестил всего пару раз за столько времени? Почему не приезжал на машине или не присылал такси, когда вас отправляли домой? И с ребенком он вообще не разговаривает! Молчит и смотрит в угол. У вас разве так принято? А почему он притаскивался сюда с той вульгарной девицей? Кто она ему? Любовница? Странные вы, русские. Позволяете мужчинам втаптывать себя в грязь и будто бы даже довольны, когда это делают.

Я хотела возразить, порасспросить ее подробнее о нравах гордых мусульманских женщин, но она умолкла – в очередной раз. Выдав что-нибудь парадоксальное, Мариам почти всегда уходила в себя.

Сейчас, когда прошло несколько лет, я вдруг стала понимать: она говорила обо всех этих вещах неспроста.

Возможно, инопланетная женщина Мариам не была так уж невинна, как всегда думалось мне. Начав писать о ней, я уговаривала себя: этот секрет никому не открою, ибо сама до конца не понимаю, что к чему.

Но глупо делать вид, что хранишь от других секрет, который в действительности скрываешь лишь от себя.

Несколько месяцев назад мы с Лешкой гуляли по зоопарку и встретили там Риту и ее дочурку Алевтину, бывшую когда-то шестипалой. Малышку оперировали в Филатовке примерно в те же дни, когда и отрезали опухоль Лешке, а с Ритой мы неоднократно курили на Проклятой лестнице.

Узнав друг друга и нарочито радостно поздоровавшись, мы обе испытали неловкость, как обычно в таких случаях. Рита с деланым возбуждением расспрашивала о Лешке, я ее в ответ – об Алевтине, сами дети крутились неподалеку, как вдруг прозвучало:

– А как там та красивая чеченка? Айгюль? Айша? Алсу? Забыла ее имя. Ты общаешься с ней?

– Нет, конечно, она же в Грозный вернулась… наверное.

Рита заметно удивилась:

– Как – наверное? Ты даже не знаешь точно? У тебя нет ее телефона?

– Нет.

– Как странно. А мы с мужем и с Танькой – помнишь, мать Илюшки из соседней палаты? – были уверены, что у вас роман.

На несколько секунд я разучилась дышать и говорить. Потом пребольно укусила себя за палец, однако не проснулась. Передо мной по-прежнему стояла жизнерадостная кудрявая Рита, и не было похоже, что она врет.

– Но почему? Почему вы так думали?

– Ты на нее всегда смотрела как влюбленная лесба. А она на тебя – как мужчины средних лет на своих совсем молоденьких любовниц. Хотя ты ведь старше, да?

– На год. На полтора.

– Ну вот. Вы все время шептались по углам. И даже иногда обнимались! Она тебя так нежно трогала за плечо! Моя сестра лесба, мне ли не узнать? Потому и странно, что вы не общаетесь. Такие страсти… А ты ничего не знаешь о ней.

Сказать, что меня все это потрясло, значит не сказать ничего. Я была просто уничтожена. Мне-то казалось, что тайна, не произнесеннаа вслух, является действительно тайной!

А выяснилось, что страсть мою не только заметили, но и вовсю сплетничали об этом.

Неужели, если бы не моя робость и уверенность в невозможности подобного поворота, наш роман состоялся бы в реальности, а не на бумаге?

Или наоборот: начав записывать эту историю, я превратила Мариам в почти лесбиянку? У меня бывали такие случаи: изобразив в роли какой-нибудь городской сумасшедшей свою вполне безобидную знакомую, я метафизически сводила ее с ума. Прототип принимался проделывать в реальности то, что я нафантазировала и настучала по клавишам в припадке графомании.

Поначалу мне казалась безобидной эта писательски-солипсистская особенность, потом забавляла, а вскоре я стала использовать ее в своих целях, обычно вполне альтруистических. Награждала героев желанными детьми, женами, мужьями, новыми работами, квартирами, книгами, поездками на экзотические острова. Стихийный симорон, как сейчас выяснилось. К сожалению, несмотря на гордыню сатанинскую, одну штуку, подаренную мне небесами, эти колдовские пассы не всегда срабатывали. И осечки случались в самых важных случаях!

После того как мне встретился писатель, сладострастно и жестоко убивающий в романах неугодных героев, я окончательно решила завязать с мистическим превращением других в слова. Есть в этой игре что-то порочное, провоцирующее пробуждение зла.

Впрочем (кстати, это любимое слово большиства начинающих писателей), сначала мне нужно закончить роман о Мариам. А потом – никаких прототипов и пересказа историй, случившихся с моими знакомыми.

Только чистые, абсолютные, незамутненные выдумки!

(Странно, что даже я себе не верю. Что уж говорить о других?)

Конечно, я бросила мужа не из-за случайного совета Мариам. Жизнь с ним временами становилась невыносимой. Вскоре после свадьбы у него появилась милая привычка исчезать на пару-тройку дней. Тогда еще не изобрели мобильных телефонов (или изобрели, но не для бедных), а потому пропадания эти казались почти трагическими. Каждый раз я мысленно хоронила Эльфа, объявляла будущего ребенка сиротой и принималась вышивать черным бисером черный платок. Иногда рыдала: мне было обидно стать вдовой, хотя еще недавно я имела шанс избежать этой печальной участи.

Спустя какое-то время муж возвращался, смотрел на меня ласковыми глазами, улыбался, рассказывал очередную фантастическую историю, и я прощала. У меня богатый опыт по части прощения, закрепленный, кажется, на генетическом уровне. Мама бесконечно прощала папу, а я – своего юного золотоволосого супруга.

Постепенно Эльф почти научился систематически работать: на каждом новом месте он задерживался ровно на пять месяцев. Поначалу ему везде нравилось, но вскоре появлялось легкое разочарование, затем недовольство маленькой зарплатой, мечты о миллионах на новом месте, и на исходе пятого месяца работы мой суженый расправлял крылья и летел в новое гнездо. Профессию грузчика он менял на тяжкий удел кровельщика, бодрую продажу бетона заканчивал, переквалифицировавшись в программисты в небольшой фирмочке, торгующей овощными консервами, а попутно получил права и принялся бомбить.

Повсюду его притесняли, не давали раскрыться его широкой и одновременно тонкой натуре, и лишь я одна поддерживала Эльфа во всем.

Впрочем, позднее выяснилось, что, кроме меня, у него было еще полдесятка постоянных и очень верных любовниц. Когда у мальчика начинались неприятности на работе, кто-нибудь из добрых и щедрых дамочек брал его (а заодно и меня с пузом, а потом и с грудником Лешкой) на содержание.

То, что я ни разу не предлагала денег Эльфу, впоследствии было вменено мне в вину. Мол, я должна была догадываться, как ему тяжело, и всячески поддерживать любимого мужа.

Поддерживать его было трудновато, хотя я и старалась вовсю, следуя своей концепции «покорной и всепрощающей жены, хранительницы семейного очага». Эльф продолжал барабанить в своей бесперспективной группе, проводя на репетициях и в студии все выходные, и гордо таскал меня по концертам, демонстрируя своим друзьям-музыкантам мой растущий живот.

Я была на зажигательнейшем концерте за неделю до родов, и младенец внутри радосто пританцовывал в такт партии отца.

Когда Лешке исполнилось год, он сам начал стучать по ударной уставновке отца, гостившего пару месяцев у одной из любовниц.

Я писала об этом поэмы в прозе.

…Он барабанил уже второй час почти без перерыва, когда пришли разгневанные соседи снизу. Двое, пожилые муж и жена с расшатанными нервами, ничего не понимающие в музыке. Хозяева их встретили приветливо и попытались извиниться.

Под профессиональные барабаны, прикрученные к стойке, несколько дней назад подложили толстое шерстяное одеяло, чтобы смягчить шум, но это не особенно помогло. Игра музыканта была слишком экспрессивной и энергичной. Он колотил палочками с таким воодушевлением, что во всей квартире тряслись стены.

В кухонных шкафчиках, тихонько позвякивая, подпрыгивала посуда. Что творилось за стенкой и наверху, семейство ударника могло только догадываться.

Иногда он прекращал игру и размышлял над новой партией. Но затишье редко продолжалось дольше двух-трех минут. Потом все начиналось снова. Временами барабанщик невнятно частил, теряя ритм, мгновением позже ловил его, и слышался звук канонады: «Та-та-та-та-та-та!», четкий и геометрически правильный.

Но в целом музыка была неровной, будто бы языческой, вызывающей мистический, почти первобытный ужас перед непознаваемыми силами природы. Ураган. Цунами. Извержение вулкана. Прекрасная стихия, создаваемая человеком в обычной городской квартире.

Домашние – все пятеро: родители, бабушка с дедушкой и дядя ударника – передвигались по квартире короткими перебежками, чтобы не попасться под руку барабанщику. У него была привычка показывать свои композиторские находки тому, кто оказывался ближе всех к эпицентру событий. Несчастного за руку подтаскивали к барабанной установке, непреклонно, не слушая отказов, сажали рядом на диван, и начиналась демонстрация. Мало кто выдерживал хотя бы пять минут в роли зрителя. Стиль игры был слишком резок и устрашающ. У жертвы закладывало уши, и она пыталась поскорее исчезнуть. Обычно это удавалось быстро, музыкант уже не видел ничего вокруг, погружаясь в безумие творимой им бури.

Он не запоминал свои композиции. Изо дня в день барабанщик сочинял одни и те же ритмы, не замечая этого. Но он был счастлив, играя на своем инструменте. Каждый раз создавать, выстукивать мир заново, не может быть лучшей судьбы! Единственное, что омрачало жизнь музыканта, – часто ломались палочки. Он разбивал их в щепки, но в комоде всегда лежала запасная пара.

– Вопиющий беспредел! Безобразие! – перебивая друг друга, твердили соседи. – Мы не можем уложить ребенка от этого грохота. Бедная наша внученька! Уймите своего музыканта.

– Мы тоже не можем уложить ребенка. Как это ни смешно – по той же причине. Но мешать из-за этого росту талантливого ударника я не стану, – ответила мать барабанщика. – Да, я сделаю, что смогу. Однако… когда у него вдохновение – я бессильна. Простите.

– Какое счастье, что он перестал играть по ночам, – смеялись соседи через полчаса, когда их угостили чаем с пирогами и ватрушками. – Но все же постарайтесь его утихомирить на несколько часов! Викуля очень возбуждается от этой игры.

Мать барабанщика встала и пошла в комнату к своему непутевому сыну.

– Миленький, ты не хочешь обедать? – спросила она. – У тебя уже ушки и ручки устали. Давай, сделай передышку!

Музыкант оторвался на минуту от своего занятия и посмотрел на мать, усевшуюся на диван.

– Э-э-э, м-м-м, сисю! – заныл он невнятно и, забравшись к маме на колени, поднял широкую футболку. – Моя!

Мать вздохнула, потом улыбнулась, устраивая своего годовалого мальчугана поудобнее.

– А вдруг действительно гений?

В эту историю почти никто не верил, когда я ее рассказывала. Но это действительно правда! Грудной ударник своими страстными упражнениями сводил с ума полтора десятка соседей. С одной лишь оговоркой: в рассказе никак не отражено наличие у маленького музыканта папашки-барабанщика. Когда Эльф вернулся в семью после длительного отсутствия и обнаружил появление спарринг-партнера, счастливее его не было человека на свете.

– Я люблю тебя! – кричал он мне. – Ты женщина всей моей жизни! Ты родила мне не просто сына, но сына-барабанщика! Мы образуем династию!

Я улыбалась, довольная. В то время наши с Эльфом отношения были таковы, что заслужить от него похвалу представлялось почти невозможным.

А еще я не могла заподозрить страшное: через год-другой Эльф вдруг разочаруется в музыке, бросит все свои группы, а купленную за огромные деньги ударную установку оставит на даче случайных знакомых.

– А почему бы тебе не пойти работать дворником? Желательно, отказавшись от зарплаты? – несколько раз спрашивала я у Эльфа в первые три года совместной жизни.

Он обижался: профессия дворника не казалась такой респектабельной, как, например, грузчика или кладовщика, не говоря уж о менеджере по продажам. Однако мои слова были не оскорбительны, а предельно практичны: дворникам нашего города, работающим без зарплаты, полагались квартиры через пять-семь лет блестящей карьеры.

Сейчас я понимаю, что, как хорошая жена, должна была сама записаться в дворники или хотя бы лифтеры, чтобы по-быстрому заработать нам на жилье. Но тогда мне казалось, что раз Эльф все равно не несет финансы в семью, растрачивая их где-то по дороге с работы, то почему бы не порадеть хотя бы о квартире?

Его родители считали меня квартирной аферисткой. Оснований для этого было много, но главными считались два. Во-первых, я неизвестно зачем вышла замуж за их сына-разгильдяя, предварительно нарочно забеременев и понимая, что, как честный человек, он на мне женится. Во-вторых, когда родился наш сын, я попросила прописать его в их московской квартире, претендуя, очевидно, на столь ценные для каждого столичного жителя метры. Уверения, что мы с Эльфом и Лешкой лишь хотим попасть в программу «Жилье – молодой семье» не доходили до цели. Мать Эльфа решила играть в оскорбленную в лучших чувствах и обманутую свекровь, а потому перестала принимать нас с Лешкой в своем доме. Всякий раз, когда Эльф привозил нас «погостить у родителей», его мамочка устраивала представление под названием «Зачем сюда явились эти люди».

Вскоре Эльф, заламывая руки, сообщил, что его мама ненавидит меня и при каждом моем появлении у нее делается мигрень, крапивница и ревматизм, а потому нам лучше не приезжать в их дом, из-за чего мы вряд ли многое потеряем.

Эльф не слишком любил родителей, и они охотно отвечали ему взаимностью. Он стал неудобным ребенком после того, как достиг четырнадцати лет: плохо учился в школе, порой убегал попутешествовать по стране автостопом, отказывался стричь волосы и носить приличную одежду, играл на барабанах, не желал получать высшее образование, а в довершение всех ужасных проступков женился на чудовище, мечтающем оттяпать пару метров шикарной московской двушки.

Прекрасно понимаю и даже не осуждаю свою бывшую свекровь, поклонницу смешных социальных предрассудков. Родив сына от ее отпрыска, я совершила ужасное преступление: превратила цветущую сорокадвухлетнюю женщину, уверяющую всех окружающих, что ей тридцать пять, в – о, небеса! – бабушку. Если уж всерьез задуматься о степени моей вины и о положенном за нее наказании, то, пожалуй, меня, понаехавшую из ближнего Подмосковья лимиту, следовало изолировать от общества.

Но юная бабушка не в силах была совершить такой прорыв в общественном сознании, а потому просто прекратила общаться со своим внуком, нагло лишившим ее статуса молодой женщины, а заодно и семейку, бывшую у нее под каблучками, уверила, что мне в приличных домах не место. Что ж, зато теперь ее младший сын снова уверен, что легкомысленная мамочка родила первого ребенка, еще не успев окончить школу.

У каждого ведь свои понятия о том, что такое комильфо!

В родителях мужа я разочаровалась как раз во время наших филатовских приключений. Если до того они пытались делать вид, что мой сын их интересует, – звонили в его день рождения и однажды подарили Лешке расческу, – то его лимфангиома окончательно уверила эту парочку в том, что ничего хорошего от внука ждать не приходится. Они не звонили и не интересовались здоровьем малыша, не говоря уж о том, чтобы приехать.

Когда Лешка лежал в реанимации, Эльф решил переночевать дома. Его родители там отмечали старый Новый год с друзьями и пригласили сына попраздновать совместно.

– Мой ребенок в реанимации, я не могу и не хочу веселиться! – ответил Эльф.

– Ну и что? – удивился его отец. – Он же живой вроде? Так почему бы не выпить в хорошей компании?

Я до сих пор надеюсь, что эта история – вранье.

После пары лет совместной жизни я осознала, что Эльф – патологический лгун. Сначала мне казалось, что парнишка просто многословен и иногда путается в подробностях своей богатой биографии, но затем стало ясно: он просто их сочиняет, не всегда заботясь о сведении концов с концами. Он врал всегда, везде и обо всем. Уходя за хлебом, сообщал, что отправляется в аптеку. Собираясь на водительские курсы, брал с собой барабанные палочки, железо и педаль, будто бы для репетиции. Уезжая на выходные навестить бабушку в Тулу, выдумывал историю о том, что сломала ногу его двоюродная сестра в Оренбурге и ее срочно надо госпитализировать, а без Эльфа в этом деле не обойтись.

– У тебя нет двоюродных сестер, ты забыл? – говорила я. – Только братья! И все они в Подмосковье. Их всего двое.

– Она дочь внебрачного сына моего деда! Зовут Маша. Мы познакомились совсем недавно, когда она приехала в Москву знакомиться с родственниками, – быстренько находился он и в очередной раз исчезал.

Я не успевала систематизировать и оценивать мужнины фантазии, терялась в выдуманных мирах, задыхалась и тонула в бесконечной, бессмысленной и бесцельной лжи.

Наверно, насчет бесцельности я не права: его целью было создать повсеместно имидж загадочного и обиженного злой судьбиной байронического героя. Или, в крайнем случае, классического лишнего человека, благо образцов хватало в учебнике по литературе, коль уж так получилось, что других книг Эльф не читал: самообразование ему претило не меньше, чем любая другая форма образования.

Этот тонкий и трепетный красавец был всегда одинок и никем не понят по-настоящему, томно любовался морем на закате и находился в пути к далеким островам, всемирной славе и любви прекраснейших женщин мира. Кроме того, его постоянно преследовали враги, ненавистники и просто недоброжелатели, от которых приходилось скрываться.

Удивительно, до чего трусливыми порой бывают патологические вруны. Им не страшно плести вокруг себя паутины легенд, частенько бредовых и противоречивых, им не страшно потеряться в этих выдуманных мирах. Но они панически боятся, что те, кому они врали о себе, начнут делиться друг с другом разными версиями одних и тех же событий.

Эльф всегда опасался, что его байки признают просто сказками, а не самой что ни на есть правдой. Поэтому он держался за свое вранье до последнего.

Пару раз доходило до рукоприкладства: не убедив меня в правдивости рассказанных историй, муженек применял правый хук. Однажды я парировала, но от второго раза на моей щеке остался небольшой шрам. Потом до меня доходили слухи, что он рассказывает друзьям и знакомым о том, что драка произошла из-за ревнивой попытки спятившей жены откусить его член.

Замечательная версия! И, признавая это, я отдаю дань богатейшей и оригинальнейшей фантазии бывшего мужа. В попытках подражать ему я стала писать рассказы с бредовыми сюжетами, и, таким образом, Эльф был вторым катализатором творчества в моей жизни. Оговорюсь сразу: не музой, нет. Музы – это совсем другое. Музы дарят вдохновение, а не пендель под зад отвешивают в нужный момент. Многие так называемые творческие люди не начинают создавать шедевры даже при наличии десятка муз, а вот мощный катализатор еще никому не повредил.

Одним из таких катализаторов и был тот самый пресловутый правый хук: я после него написала первую повесть.

За мордобоем обычно следовало исчезновение супруга: прыжок в кусты, переезд к родителям (первые пару недель они были рады принять у себя милого мальчика, потом утомлялись и выставляли сына Эльфа обратно к жене или любовнице), а то и неожиданный рывок в другой город на заработки. Пару раз он отчаливал даже в мифический город Бобруйск, и тому были свидетели.

Эльф работал там программистом. Тут уже надо ставить не смайл, а огромный смайлище – величиной со страницу. Желательно, чтобы он был анимированным и приплясывал в экстазе, показывая зеленый язык.

Я до сих пор иногда думаю, что сакральный статус Бобруйска в Интернете обеспечил мой бывший муж своими безрассудными путешествиями туда.

Выбери он другой город – глядишь, новейшая история иначе бы повернулась. Или история виртуальности?

Да, вруны предоставляют право разбираться с их многоуровневым бредом тем, кому наврали. А сами отправляются в Бобруйск, дабы поправить нервы, расшатанные борьбой с мерзавцами – ценителями правды.

Мне всегда хотелось понять, что у этих странных людей в голове, и написать роман от лица патологического лгуна. Я до сих пор с удовольствием общаюсь с Эльфом, хотя он и не собирается участвовать в жизни сына. Однако возможность понять этот удивительный феномен перевешивает обиды и разногласия. Частенько боюсь, эта задача не по силам. Люди, подобные Эльфу, слишком глыбисты, глобальны, туманны. Мотивы их понятны, но хочется знать, как врунишки объясняют бесконечные выдумки себе, как они оправдывают себя. Узнать их собственную версию. Изнутри. Но вряд ли я узнаю. Ведь ради этого придется перевоплотиться в патологического лгуна, а это тяжело. Да и с ума сойти можно!

Я иногда пробовала лгать обо всем на свете, но больше пяти минут эдакого перформанса не выдерживала.

В любом случае, наврал Эльф о реакции своих родителей на Лешкину операцию или нет – они не приехали и даже не позвонили. Нас навещали там мои родители и подруги, а родственники со стороны мужа заняли выжидательную позицию.

Мариам смотрела на Эльфа с презрением.

– Он еще и сирота? И без друзей? – спросила она меня в последний день перед нашей выпиской.

– Нет. Почему ты так решила?

– Тут были твоя мама, твой папа, брат. Две твои подруги и один друг. Все твои! А его где? Может, приезжий? Так мои и из Воронежа на выходные вырывались!

Да, родственники Мариам и ее мужа, который остался в Чечне с дочерью, в больнице перебывали десятками.

– Мариам, твой муж ведь тоже тут не был! А ты моего упрекаешь беспрестанно!

– Зато здесь были шесть его братьев, три сестры, тетки, дядьки… Родители его умерли, а то бы и они приехали. А эти… В Москве только половина из них. Остальные – кто в области Московской, кто в Твери. А все хотят Маги проведать. И из Воронежа!

Я не сказала ей, что большая часть моих родственников не знали о болезни Лешки. Незачем это. Все равно они вряд ли помогут, а вот дурными мыслями и навредить легко.

Не люблю родственников, а некоторых даже терпеть не могу. В основном потому, что их не выбирают, а многие из них – люди неприятные, неблизкие, неинтеллигентные. Как-то так получилось, что мамины родственники все как один мне нравятся, а вот папины…

Сплошь пивные алкоголики, куда ни глянь. Есть парочка тех, кто из этой категории выпадает, но эти как раз снобы, да такие, что мой собственный снобизм рядом с ними бледнеет и тает.

Так что проблемы с Лешкой стали им известны лишь после промежуточного финиша.

В день, когда нас выписывали, Мариам была грустна, но, по обыкновению, спокойна. Она отрешенно сидела на лавочке в коридоре и читала книжки Маги. Я бросала в ее сторону умоляющие взгляды через открытую дверь, но Мариам почти не подходила ко мне, охваченной лихорадкой сборов.

За недолгое время в больнице мы скопили груды барахла, которое надо было вывезти. Лешка путался под ногами, муж опять куда-то пропал, не отвечая на телефонные звонки. У него это называлось «прекрати мне названивать, на работе запарка». Иногда запарка затягивалась на три-четыре дня, и угадать ее продолжительность было невозможно.

Однако я каждый раз изумлялась, когда Эльф исчезал в ответственные моменты.

Так, например, он пропал во время моих родов и появился лишь через три дня. Вечером, когда я визжала и материлась от боли в предродовой палате, пытаясь выпустить Лешку на волю, Эльф сказал моей маме:

– Я не могу это терпеть тут. Поеду проветриться.

Автомобиля у него тогда не было, потому представить, куда мальчик отправился в одиннадцать вечера в небольшом подмосковном городишке, было сложно.

Но тем не менее рожающий отец исчез. Ни о чем не догадываясь, я то лежала, то бродила на четвереньках по палате, вдохновленная примерном дамочки, у которой вылуплялся уже третий, то молилась святой Татьяне, чья иконка стояла на подоконнике.

Кажется, это был единственный раз в жизни, когда мне вздумалось помолиться. И подозреваю, что я что-то наобещала строгой даме и потом она меня наказывала за невыполнение слова. Мне много лет стыдно из-за того, что вспомнить суть обещаний я не могу. Как и поверить в мстительность святых.

Лешка явился в этой мир ровно в полночь. В момент, когда раздался его первый крик, большие электронные часы напротив пыточного кресла для рожениц показали мистические цифры 00.00.

– Хорошо, что не три шестерки! – сказала я кому-то из акушерок. – Такое с часами невозможно в принципе, но они иногда ломаются.