Текст книги "Придуманная женщина"

Автор книги: Элла Дерзай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Я-так-хороша-что-даже-девушки-меня-любят.

Каждой из нас этот тренинг помог найти себя и научиться удерживать.

С Мариам, недоступной и непостижимой, я ощутила, что такое настоящая любовь женщины к женщине.

Впервые это случилось на Садовом, когда я провожала взглядом растворяющуюся в зимнем московском воздухе Любку.

Я представляла, как сейчас войду в здание хирургического корпуса Филатовки, поднимусь на шестой этаж, переоденусь в больничные шмотки, а потом подарю Мариам огромный букет роз. Нет, лучше одну розу, но зато самую красивую, какого-нибудь уникального, совершенно неповторимого оттенка, «Закат во Вьетнаме» или «Первый поцелуй фламинго».

А потом я поцелую Мариам в губы.

И она не отпрянет, не отвергнет мою любовь, напротив – прижмется ко мне, содрогаясь от желания, и не будет на свете человека счастливее меня.

Или нет, пусть отвергает, плюет мне лицо, возненавидит меня. Без Мариам мне не жить, без нее мир потухнет в ближайшие двадцать четыре часа.

Я вернулась к метро, чтобы купить для своей возлюбленной букет. Порыв оказался настолько сильным, что я не смогла ему противостоять, хотя потакать подобному желанию не стоило.

Мариам все равно бы его не оценила, она сочла бы меня сумасшедшей! Пришлось бы еще и оправдываться.

Но я выбирала розы в течение получаса, утомив десяток продавцов своими капризами. Мне не нравилась то форма, то размер, то оттенок цветов. Некоторые были недостаточно свежи, другие выглядели неестественно, третьи были недостаточно прекрасны, чтобы можно было сравнить их с Мариам.

Там, в нескольких цветочных магазинчиках возле «Баррикадной», я испытала одно из сильнейших любовных переживаний в своей жизни. И уж во всяком случае, это было самое сильное чувство, подаренное мне женщиной. И она даже не подозревала об этом!

Я ощущала необычайный эмоциональный подъем и мистическое единение со всем миром. На какой-то миг я превратилась в величайшего пророка современности, сумев увидеть невидимое и познать непознаваемое.

Мир превратился в огромный пульсирующий шар, и эпицентр этой пульсации – Мариам, легко дирижирующая огромными волнами любви и согласия, наполняющими Вселенную.

Я слышала пение райских птиц и грохот извергающегося за тысячи километров от меня вулкана, я ясно разглядела переход от жизни к смерти и обратно, я разгадала все загадки, которые мне были известны.

Ответы же на вопросы, о которых я тогда не подозревала, и по сей день аккуратно поджидают своего дня, сложенные штабелями на моем чердаке.

Несколькими годами позднее я научилась чувствовать и видеть нечто подобное в объятиях любимого мужчины, но это было связано с духовной и физической близостью с ним. Он ласкал меня, и мир открывал передо мной свои тайны.

Но эти экзистенциальные опыты, несмотря на свою яркость, интенсивность и величие, являются лишь развитием того, первого случая, связанного с возвышенной платонической любовью к женщине, которая и не догадывалась о моей страсти.

Я так и ушла без букета, поняв глупость и тщетность подобного подарка. Неуместные подарки – одна из самых неприятных вещей в жизни, не стоит этим утомлять близких людей.

Есть у меня чудесная подруга – чемпионка мира по неуместным подаркам. Она умудряется торжественно вручать бутылочки с сосками кормящим грудью мамашкам, а заколки и шпильки для волос – коротко стриженным девушкам, осчастливливать православными иконами атеистов, а книгами Пауло Коэльо – тех, кто считает этого автора бездарным популистом, и так далее. Почти каждый подарок этой удивительной девушки попадет в цель: он оказывается именно тем, что совершенно не нужно одаряемому. Причем не помогает даже подробное описание требуемого подарка (сюрпризов в отношениях с этой чудачкой ее знакомые стараются и вовсе избегать), поскольку она умудряется напортачить и в этом случае.

Однажды она позвонила мне и спросила, не хочу ли я получить на свой день рождения что-нибудь из белья. Видимо, это был ее хит сезона. Я согласилась, но подробно описала размер, фасон, материал, цвет и даже по буквам продиктовала название любимой фирмы.

Через пару дней раздался повторный звонок:

– Ты уверена, что хочешь оранжевые или зеленые трусы? А желтые подойдут?

– Они яркие?

– Да, очень яркие!

– Из хлопка?

– Да, конечно!

– А фирма? «Атлантик», подростковое белье? Я всякие кружавчики не ношу, сама знаешь.

– Ну ты же мне сказала, я не дура, в самом деле! – Ее возмущение было неподдельным.

Я почти успокоилась, но, как оказалось, напрасно. В день рождения мне были вручены бежевые трусики с кружевами какой-то неизвестной мне итальянской фирмы. Наполовину синтетические и на размер меньше, чем требовалось мне.

Последнее обстоятельство меня особенно удивило. Ведь я совершенно точно сообщила подружке свой размер! Выяснилось, что она считала себя намного толще меня, а узнав, что размер у нас одинаковый, просто не поверила в это. И купила мне «на всякий случай» трусики поменьше.

В итоге я получила прекрасную вещь не того цвета, вида и состава, в которую не могла втиснуть свою немаленькую задницу.

Кружевное чудо до сих пор поджидает, когда я похудею. А так как я лишь наращиваю объемы, то это ожидание, скорее всего, затянется надолго.

Уподобляться этой девушке мне не хотелось. Мариам совершенно не нужны цветы, а значит, мои сентиментальные излияния будут неуместны и бессмысленны.

Но подарить что-нибудь возлюбленной – долг всякого любящего.

Мне нужно было срочно придумать что-нибудь полезное для Мариам. Или, скорее, для ее сына, ведь именно Маги сейчас более всего волновал мою музу.

Из-за нее я начала писать, а потому могу признаться: она была лучшей музой в моей жизни. Невероятно привлекательной и будоражащей, заставляющей дерзать и летать, но в то же время вовремя исчезнувшей, что немаловажно.

Хотя нет, я снова вру себе и другим. Особенно теперешней музе, которая, читая это, вряд ли подозревает о своей роли в моей жизни. Если я не признаюсь ей ненароком в пьяной беседе или в минуту слабости, если не надпишу ее имя на первой странице книги.

Его имя.

Женскополых муз после Мариам у меня не бывало.

Она неповторима. Она эталон музы.

Но каждая муза – лучшая. А как же иначе! Каждая приходит в свое время и занимает свое место.

Моими музами всегда были красноречивые язвительные умники, из-за влияния которых тексты наполнялись язвительностью, саркастичностью, а порой даже жестокостью.

Этот роман тоже жестокий, хотя он и написан о Мариам.

Но рассказы, возникшие после нашего несостоявшегося романа с нею, тоньше и нежнее других: без намека на насилие, сарказм, злые шутки и прочие типичные приметы времени.

Там есть лишь душераздирающий лиризм, подростковая романтичность и героические нотки.

Мариам была поистине героем, молчаливым и ускользающим от внимания публики, и такими же женщинами стали все мои героини, появившиеся в ее честь.

Но когда я шла по Садовому кольцу к Филатовке, то и не думала о писательстве. Не сочиняла любовные сонеты во славу Мариам бессонными ночами, не пела серенад под ее окнами, не устилала розами ступеньки ее подъезда.

Я просто хотела купить подарок ее годовалому сыну, мальчишке с тоскливыми глазами, которому за пять дней до того сделали сложнейшую операцию.

Маги отрезали опухоль в течение девяти с половиной часов. Традиционный рабочий день, да еще и с хвостиком! Бригада врачей, участвующих в операции, насчитывала более десятка человек. Впрочем, потом я выяснила, что это не рекордное число для Филатовки, – сиамских близнецов Зиту и Гиту разделяло еще большее число медиков, – однако в тот момент количество хирургов поражало воображение. И все они были весьма заслуженные доктора. Операцию переносили три раза, чтобы суметь собрать всех необходимых специалистов в одном месте в одно время.

Мой Лешка, уже отошедший от наркоза, в тот день еще был не очень активен, но начинал прыгать и бегать. Всякий раз, выходя с ним из палаты в больничный коридор, я встречала там Мариам, которая сидела то в кресле, то на банкетке, серьезную, исполненную достоинства и силы, с прямой спиной и открытым взглядом.

Безупречно красивую и находящуюся в гармонии с миром, как всегда.

Я уверена, что в то время, когда оперировали Лешку, я выглядела совершенно сломленной. Даже в зеркало не стоило смотреть, чтобы убедиться в этом. Синее лицо, пластмассовый взгляд, потускневшие волосы. Бесконечные слезы и сопли почти до пола, которые не удавалось вытирать как следует.

Хотя когда я ехала из Филатовки домой – Лешку ведь в реанимацию забрали, мне было незачем оставаться в отделении, – пару раз ловила себя на том, что разглядываю свое отражение в дверях метро. Я имела такой трагический и прекрасный вид! Жертвенный и невинный. Орлеанская дева в ожидании казни.

– Тьфу! – говорила я себе вслух. – То о сиськах соседки по палате мечтаешь, то о собственной красоте. Да, в тяжелых обстоятельствах многие женщины хорошеют. Но разве психически полноценная мать думает о том, как выглядит в такой момент? Нет, только сатирические великосветские графини, бегущие к пруду, и голливудские звезды могут. Ноблесс оближ, такие дела. И я, эдакая ехидна, я с ними заодно.

Впрочем, я знала, что все будет хорошо. Мнительность подталкивает к тому, чтобы воображать худшее, но интуиция настраивает на иной лад.

Меня не обманут и самые скверные ожидания.

Я их перехитрю в любом случае, потому что чувствую, как оно будет на самом деле.

Ощутив однажды, что мой личный звездец настал, я потеряю рассудок, хотя бы на какое-то время. И будет уже не до болтовни с отражением в двери метро.

Могу поспорить, что у Мариам подобных мыслей не было. Хотя… Раз она жестко ограничивала себя в проявлении эмоций, значит, скорее всего, ее внешнее спокойствие было тщательно контролируемым. Лишь по ее частым перемещениям из конца в конец коридора можно было судить о том, как Мариам плохо.

В очередной раз пробегая мимо нее с Лешкой под мышкой, я мимоходом заметила в глазах этой мудрой женщины совершеннейшую пустоту – и, потрясенная, остановилась. Как будто штиль посреди открытого моря, куда ни глянь, всюду одно и то же. Бесконечное голубое Ничто. И не важно, что глаза Мариам карие.

Казалось, эта женщина достигла почти нирваны, окружающий мир исчез для нее, и больше никто и ничто не может взволновать.

Никогда!

Она познала пьянящую власть равнодушия.

Можно поливать ее раскаленным воском, плясать рядом разнузданные танцы нагишом или кричать в уши через рупор. Все одинаково бесполезно.

Кажется, сама я ни разу в жизни не находилась в таком состоянии. В тяжелых ситуациях мой мир не пропадает, а превращается в жестокого мучителя, в мастера, бьет меня по пяткам, преследует волнами боли и отчаяния, заставляет громко кричать и кататься по полу, останавливает мое сердце неумолимыми пальцами.

В моих глазах при этом не Ничто, а Чистилище.

Или уже Ад?

Впрочем, все еще впереди, когда-нибудь и я познаю эту пустоту. А может, пустота милосердно заберет меня в иные миры раньше, чем я познакомлюсь с ней в этом.

Меня накрыло тяжелой волной жалости, такой плотной и удушающей, что я поняла: если не помогу своей возлюбленной, не выражу ей свое сочувствие, не вытащу ее из небытия, сейчас же погибну. Воздуха не хватит.

Трудно смотреть в глаза любимого человека и не находить там ничего.

Или – как в случае с Мариам – находить Ничто. То самое, которое многие так никогда и не встретят на своем пути.

Не соображая, что делаю, я оттащила Лешку в игровую комнату, а потом медленно вошла в палату и взяла там мандарины, привезенные мне подругой. Я очень люблю мандарины, но в то время не могла их есть, послеоперационный мандраж похитил аппетит окончательно. Однако почему-то идиотская уверенность в том, что Мариам необходимы в трудный момент фрукты, заставила меня совершить этот странный поступок.

Я вернулась в коридор и обнаружила ее на банкетке в другом конце коридора. Мариам необходимо было передвигаться, от этого ее страх и волнение уменьшались.

В этом я усмотрела сходство между нами: я тоже всегда хожу, когда волнуюсь, только остановить меня трудно, почти невозможно. Никаким услужливо подставляющим спинки лавочкам и креслицами не удается прекратить мое движение. Я бегаю, когда жду кого-нибудь на станции метро, нарезаю круги по залу перед посадкой в самолет, ритмично хожу туда-сюда накануне любого испытания – собеседования, экзамена, тяжелого разговора. Это помогает мне успокоиться, а мандраж, даже самый сильный и глумливый, вытаптывается до основания.

А вот Мариам, утомленной беспокойством за сына, в конце своей недлинной пробежки требовалось упасть – пусть даже на неудобную банкетку – и немного передохнуть.

А потом снова вскакивать и бежать-бежать-бежать.

Я присела рядом и обняла ее. Это был первый и последний случай плотного физического контакта между нами, обычно я стеснялась трогать Мариам, слишком уж она была самодостаточна и холодна, чтобы нарушать ее личное пространство. Но в тот раз был случай особый. Моя возлюбленная страдала от боли и страха! Разве я могла остаться безучастной?

Мариам вздрогнула, сбросила руку с плеча и посмотрела на меня:

– Он там один, под наркозом! За него дышит эта железяка. А я тут. Это самое ужасное! Почему они не пускают туда родителей?

Я отвечала ей что-то бессвязное. В тот миг мне тоже было непонятно, почему родителям противопоказана операционная, где спасают их детей, хотя я много раз смотрела сериал «Скорая помощь», в котором подробно показывали все неправильные реакции родственников в подобных ситуациях. Однажды, несколькими годами позже, я испытала это на собственной шкуре.

Лешка рассек качелями бровь, пришлось ехать в травмопункт, зашивать рану. Там записали все наши данные, а потом положили мелкого на операционный стол, покрытый зеленой клеенкой, и велели лежать спокойно. Я вяло утешала сына: мол, тебя сейчас кольнут – как комарик укусит.

Медсестра заподозрила во мне паникершу и предложила выйти вон. Но отважная мамаша в ответ гордо заявила, что не боится ничего, поскольку у нее уже есть опыт выхаживания этого ребенка после реанимации, дежурство с капельницей и прочие прелести послеоперационного периода.

– Как хотите! – пожала плечами медсестра. – Если начнете в обморок падать, предупреждайте. Дам нашатыря. У меня тут не что-нибудь, а скорая помощь!

Я кивнула и взяла Лешку за руки, чтобы он не мешал врачу колоть обезболивающее. Доктор воткнул шприц прямо в разбитую бровь, а потом еще раз – в другое место, и еще, и еще… Текла кровь, медсестра стирала ее марлей. Потом врач взял голубую проволоку и стал втыкать ее в край раны.

И тут я почувствовала головокружение и дурноту, которая грозила свалить меня под стол. В ушах зазвенели тысячи колокольчиков, как это обычно бывает перед обмороком, и мне стало ясно, что сейчас я с позором упаду на пол, а медсестре все же придется откачивать меня нашатырем.

– Кажется, вы правы, – едва выговорила я. – Пойду посижу на кушеточке, если вы не против.

– Мы за! – ответил доктор, продолжая неторопливо зашивать Лешкину бровь.

Прислонившись лбом к холодной стене, я пришла в себя. И сразу вспомнила тот разговор с Мариам, об операционной.

Они не пускают нас туда ради нашего же блага. Это очевидно.

Но попробуй объясни это матери, чей ребенок распят на операционном столе, а ей остается ждать приговора.

Часами.

И возможно, результат окажется совсем не таким, на который надеешься.

Когда мне сказали, что в ходе Лешкиной операции было несколько непредвиденных осложнений, я тоже едва не сползла на пол. Но женщина-врач была молода и хороша собой, к тому же – о чем я в тот момент не знала, но почувствовала – беременна. Она испугалась моего страха не меньше, чем я испугалась за сына.

– Не беспокойтесь так, ведь сейчас все нормально! И это не повышает вероятности рецидива, которая и без того минимальна. Мальчик отлично все перенес, сейчас он в реанимации, а потому вам придется уехать, но завтра с утра его отдадут сюда, в отделение, – зачастила она.

Хорошо. Отдадут так отдадут. Я позвала мужа, чтобы доктор повторила все это ему – до меня плохо доходил смысл ее слов, – медленно собрала свои вещи и покинула это место, подарив прощальный взгляд лишь Мариам.

Уходя, я знала, что, проведи я с ней ночь, мне бы не было так тяжело. Я бы целовала ее прекрасные груди, ласкала бы жесткий живот, позабыв обо всем на свете. А может, просто тихонько всхлипывала бы, прижавшись к ее ароматному плечу.

Но ведь это невозможно, невозможно!

Ту ночь я горевала одна, муж почему-то решил остаться у родителей в Москве. Видимо, его не вдохновляла перспектива утешать меня.

Впрочем, он всегда был таким. Не способным поддерживать тех, кто в нем нуждается.

Меня это не обижало.

Наверное, я и сама такая. Сидя рядом с Мариам, я не представляла, что мне делать. Потом, повинуясь возникшему еще в палате импульсу, протянула возлюбленной мандарин.

– Возьми, ты небось ничего не ела с утра! Свалишься ведь.

– Я съела овсяную кашу и бутерброд с маслом на завтрак, – ответила она ровным и лишенным модуляций голосом из детского фильма. В сказке этот текст звучал так: «Что воля, что неволя – все равно».

– Мандарин тебе не повредит, – настаивала я. Очевидно, на меня в тот момент напал приступ полной неврубастости.

Мариам резко и вымученно засмеялась.

– Ты помнишь, когда твоего резали, я тебе сок приносила? Яблочно-персиковый. В магазин за ним бегала, на улицу! Ты ведь не взяла! Я тебе его пять минут пихала.

Не взяла? Ого. Более того, я впервые слышала об этом! Но вряд ли она могла ошибаться, скорее всего, это у меня отшибло память. Да и немудрено. Эта операция легко проглотила несколько лет моей жизни, а потом переварила и спустила в унитаз.

Впрочем, я не жалуюсь. Взамен мне были подарены любовь к Мариам и желание писать.

Я пыталась говорить с ней о каких-то отвлеченных вещах, но тишина была мне ответом. Мариам не желала и не могла общаться, да Лешка, соскучившийся в игровой, снова тянул меня побегать, а потому пришлось покинуть мою музу.

Но потом я вернулась, примерно через час, уложив своего ребенка спать. В этот раз я не трогала свою возлюбленную, поскольку четко уловила, что ей это было неприятно.

И вот тут Мариам раскрылась передо мной. На одну минуточку, случайно, невольно, отчаянно. Но я успела разглядеть то, что подарили небеса.

По лицу восточной красавицы, самой восхитительной из всех, живущих и живших, потекли крупные слезы. Кинематографичные выпуклые капли, прозрачные и переливающиеся всеми цветами радуги, превращались в полноводные ручейки и стекали с ее подбородка на халат.

Я молчала, завороженная удивительным зрелищем. Ничего подобного этому материнскому плачу по эмоциональной силе и визуальной яркости мне не доводилось видеть, и я уверена, что это просто невозможно.

Такие откровения нам даются единожды, как любовь или смерть.

Примерно через пять минут – это если судить по часам, а для меня прошло гораздо больше времени, наверное, и для Мариам тоже, – она вздрогнула и остановилась. Наклонилась к своему плечу, вытерла слезы халатом, а потом взглянула на меня, и глаза ее были спокойны и безмятежны.

– Все прошло, – твердо сказала Мариам. – Я в порядке. Спасибо за участие. Иди к твоему сыну!

– Он спит, – возразила я, желая остаться с ней еще на минуточку. Это был уже не акт сострадания, а почти похоть. Мне хотелось дышать рядом с ней, смотреть на нее, раз уж нельзя было потрогать или поцеловать.

Но любимая была непреклонна, и ее следующие слова были почти грубыми. Очевидно, то, что я стала свидетелем этих слез, символизирующих, по ее убеждению, слабость, распущенность и капризность, вызвало у Мариам резкую неприязнь ко мне.

Я смирилась, а что мне оставалось делать? Больница научила не только терпению, но и смирению. Раньше, до этих событий, я могла сделать вид, что принимаю все плохое в жизни таким, какое оно есть. Но при этом внутренне я не соглашалась с этим конформистским решением, измышляла варианты борьбы с неприятностями, бунтовала даже в тех случаях, когда это было пустым барахтаньем и заведомо не приводило ни к какому позитивному результату.

После больничной круговерти я стала спокойнее и мягче, поняв, что биться головой о закрытую дверь не стоит, все следует оставлять так, как оно сложилось. Единственный верный способ справиться с этой дверью – это вообразить ее открытой, тогда, возможно, окружающий мир и подстроится под эту картинку.

Что толку умирать от страсти к мусульманской женщине, которая не способна на взаимность? К чему страдать, рыдать и спорить с судьбой? Лучше тихо удалиться, пока все не стало еще хуже.

И я ушла, оставив Мариам с ее горестным ожиданием. В конце концов, она сама выбрала одиночество в тяжелый момент, и я должна уважать ее выбор.

А вот выбрать подарок Маги я так и не смогла, как до того не справилась с аналогичной задачей для его матери.

Что можно подарить незнакомому годовалому ребенку, который пятые сутки лежит под капельницей? Игрушку? У него просто нет сил играть, да и много у него этого добра, родственники приносят. Книжку? А откуда мне знать, какие книжки Мариам читает своему малышу? Вдруг я притащу что-нибудь неполиткорректное? Ведь они принадлежат к культуре, о которой я не знаю почти ничего. А ну как там у них вообще не принято читать детям?

– А может, чеченцы вообще подарки детям не дарят? – взволнованно вскричала я, стоя у прилавка аптеки с веселенькими погремушками, клеенчатыми слюнявчиками с красивыми фруктовыми аппликациями, бутылочками и утками-лягушками-дельфинами для купания, куда меня привели мои поиски.

– Бросьте! – ответила мне аптекарь. – Еще как дарят. Детям все подарки дарят! Причем обычно чем меньше ребенок, тем больше подарок. Новорожденным – огромных медведей.

– О! А ведь эта тенденция сохраняется еще долго! Чем ребенок больше, тем подарок меньше. Выросшему ребенку женского пола полагается совсем малюсенькие презенты дарить! Кольца с брильянтами, сережки… Интересное наблюдение, спасибо вам огромное! – обрадовалась я.

Отчего-то моя реакция ее озадачила и даже будто расстроила.

– А вы что вообще собираетесь покупать? Что-то повседневное? Памперсы? Поилку? Сколько лет ребенку?

– Ему год, но памперсов у малыша достаточно. А остальное… Ему сейчас не до чего, у него на шее и подбородке шов длиной почти двадцать сантиметров. Пятнадцать точно! – Я ласково и гипнотизирующе смотрела ей в глаза. Кажется, мне стало совсем дурно, безнадежная любовь к Мариам лишила меня последних остатков рассудка.

Выйдя из аптеки под недоумевающими взглядами провизоров, я посмотрела на часы. Муж уже третий час ждал меня в больнице, мое опоздание становилась просто неприличным. Я махнула рукой: «Еще посидит, я его десятки раз ждала! Если не сотни» – и продолжила свой путь неспешным шагом, вспоминая, попадутся ли еще магазины до Филатовки, да не просто магазины, а такие, где бы можно было приобрести-таки подарок Маги. По всему выходило, что не попадутся. Вечер уже, даже те, что могли бы пригодиться, закрылись. На территории самой больницы имелась еще одна аптека, но я подумала, что одного абсурдного аптечного диалога с меня вполне довольно. Ощущение собственного безумия зашкаливало, хотелось выть и кататься по мерзлому асфальту, стучась головой в канализационные люки, чтобы выбить из себя эту дурь.

Чтобы-забыть-Мариам-вычеркнуть-ее-из-своей-жизни-прощай-крошка-прощай.

Впрочем, я сразу и безоговорочно смирилась с тем, что наш с Мариам роман не состоится, а потому держала себя в руках, вполне сознавая, что истерики эти бесплотны и бесплодны, почти нафантазированы. Мнимый порыв страсти, до чего же смешно!

Глубоко внутри я была спокойна и готова предстать перед своей возлюбленной, продолжая ломать комедию, имя которой – равнодушие.

Муж встретил меня истерикой: якобы он срочно куда-то опаздывал, а я даже на звонки не отвечала. Штук на сто за последние три часа! Взглянув на экранчик мобильного, я обнаружила один пропущенный звонок, десять минут назад, видимо, не услышала его из-за шума Садового. Спорить и оправдываться не стала, все без толку. В наших с мужем отношениях я всегда была не права и постоянно подвергалась глупым нападкам. Чаще всего он кричал на меня после своих промахов, то есть банально проецировал.

Это было самое тяжелое в наших отношениях. Я не против отвечать за собственные ошибки, но подвергаться унижению за чужие – увольте.

Наш брак и закончился увольнением несколькими годами позже. Я отправила себя в пожизненный неоплачиваемый отпуск и теперь не вижу от бывшего супруга даже алиментов. С другой стороны, самого ненаглядного я встречаю крайне редко, что не может не радовать.

Интересно, он купит мою книгу? Вообще-то отец моего ребенка всегда поддерживал отечественного производителя. Но кто знает, посчитает ли он необходимым поддержать бывшую жену в безумном начинании, каковым является больничный роман?

Те две недели в Филатовке повлияли на нас с мужем. Мне даже стало казаться, что больничные страдания помогут мне простить его и послужат фундаментом для будущей совместной жизни. Трагические заботы иногда сближают, но, очевидно, мы чуток не дотянули до нормы по части трагизма.

Совместной жизни до болезни Лешки у нас почти не было. Возможно, именно это и привело к появлению лимфангиомы. Все же психосоматика – не слишком точная наука. В любом случае ребенку наша бесконечная конфронтация не шла на пользу, и как это ни кощунственно звучит, сейчас Лешка спокойнее и счастливее, чем был, когда его отец жил с нами.

Муж не мог мне простить нашего брака. Он был готов жить со мной, радовался беременности и сыну, но брака панически боялся. Когда наши родственники – и мои, и его – заявили, что ребенок должен родиться в «нормальной, полноценной семье», что подразумевало регистрацию в ЗАГСе, тогда-еще-не-муж принялся устраивать мне безобразные сцены.

– Ты решила женить меня на себе! – орал он, нервируя и пугая мой растущий животик, в котором, между прочим, уже зрел будущий младенец Леша.

– Вот уж нет. Собирай-ка свои вещички и проваливай к маме-папе, – отвечала я почти спокойно. – А я буду эмансипированная сука без всяких там.

Очень уж не хотелось провести в таком вот лае долгие-долгие годы. Но мальчик-муж почему-то отказывался уходить назад в первую семью, а я тогда не понимала, что его родители были слишком довольны, что сумели избавиться от него, а потому не имели намерений пускать его обратно.

Так он и остался в квартире моих родителей, где до того жил почти год, совершенно не стесняясь питаться со мной и моими родными, не вкладывая в это ни копейки, а редкие заработки растрачивая на дружеские попойки.

Почему я довела наши отношения до беременности, не выставила сомнительного кавалера вон раньше, чем положение превратилось в безысходное? Не знаю. Могу сочинить десятки оправданий, но очевидно, что главным из них будет моя беспримерная глупость. Или, если выражаться точнее, закомплексованность. Мысль под заголовком «Меня мальчики не любят», подогреваемая папиными истериками, мучила меня много лет до знакомства с бывшим будущим мужем, а потому я находила утешение в девочках или случайных связях. Но как только появился мужскополый обожатель с яркими ласковыми глазами и убедительной аргументацией, я сдалась.

Он почти сразу стал ночевать у меня, хотя я и делала вид, что против. Но в действительности возможность прижаться к кому-нибудь холодной ночью перевешивала даже то, что я не любила своего нового юного поклонника.

Хотя, не буду врать, мне он очень нравился.

Мы познакомились в новогоднюю ночь и еще до утра оказались вместе в одной постели. Студенческая вечеринка у моей подруги запомнилась двоим сексоголикам как разнузданная оргия. То, что началось как разухабистые псевдоэротичные танцы под елкой, переросло в неудачный брак длиной в несколько лет.

Будущий муж моложе меня почти на четыре года, и впервые он внятно предстал передо мной субтильным очаровательным юношей с тончайшей талией и красивыми светлыми локонами, в тщательно проработанном беспорядке разложенными по плечам. На создание таких причесок способны многие женщины и некоторые геи. Метросексуалы, если они гетеросексуальны, – уже вряд ли, ведь они крайне редко носят волосы такой длины и вида.

Черные брюки «с искоркой» в обтяжку, белая рубашка, галстук, элегантный жилет, сверкающие летние ботинки – все поражало взор в этом чудесном юноше.

Он позвонил в дверь, и открывать выпало мне.

Точнее, это было искупление за мой смешной промах: за пару часов до полуночи я запихнула все шампанское, имеющееся в квартире, в морозилку. А за пять минут до Нового года, увидев по телевизору господина президента, мы – развеселая компания из десятка человек, в основном девушек, – решили немедленно выпить. Разнузданные барышни полезли в холодильник за шампанским, но, увы, то, что мы извлекли оттуда, пить было невозможно. Много льда, совсем чуть-чуть шипучки сверху – мне очень повезло, что бутылки не полопались. Еще бы несколько минут…

Вытащить пробку из бутылок не удавалось никому из нас. Открывали сразу трое, тянули изо всех сил, но ничего не получалось: проклятые пробки будто намертво приклеились к стеклу. Парни через пару минут борьбы с шампанским переметнулись к ящику с пивом, хохоча над нами, а я продолжала зубами выгрызать свое будущее счастье.

Секунд за тридцать до часа икс бутылка поддалась, и те несколько капель, что удалось извлечь оттуда, достались нам с хозяйкой дома, Яной.

– Ты теперь встречаешь гостей, сейчас придут мои одноклассники! – заявила она, чокнувшись со мной. – Мне на сегодня выпало достаточно страданий. Не хочу общаться с этими уродами.

– Тогда зачем ты их пригласила? – поинтересовалась я, разгрызая «шампанские» льдинки.

– Понятия не имею! Видимо, затем же, зачем и тебя: чтобы испортить себе праздник. Люди на новогодней вечеринке – плохая примета. Новый год хорош лишь для индивидуалов. И индивидуалок.

Для меня этот праздник был уже испорчен, если не считать словечка «индивидуалки», ни к месту произнесенное Яной. Смешное происшествие, которое легко можно было перевести в шутку, подруга восприняла как личное оскорбление. Что ж, она перфекционистка, а потому я не могла ее осуждать. Я и сама люблю, чтобы все было по высшему разряду. Я надменно улыбалась перед зеркальной дверцей мебельного гарнитура и готовилась напиваться в одиночестве. У меня была традиционная несчастная предновогодняя любовь, несколько вялых поклонников и уверенность в том, что все будет хорошо, несмотря ни на что.

На эту вечеринку я попала, потому что туда собиралась парочка интересных мальчишек, но мерзавцы не явились, предпочтя, видимо, каких-то более умопомрачительных красавиц, чем мы с Яной. Впрочем, и неудивительно: я в то время неудачно покрасила волосы в попытках превратиться в блондинку, а потому моя голова напоминала разноцветную швабру с истекшим сроком годности. Ну а Яна перешла на какой-то невероятный модный макияж для пэтэушниц – голубые тени и ярко-красные сверкающие губы, в связи с чем ее ухажеры слегка поумерили активность. Остальные же девицы на вечеринке были и вовсе товаром некондиционным – провинциальные отличницы, трудяги и синие чулки, не слишком привлекавшие придирчивых московских женихов.