Текст книги "Придуманная женщина"

Автор книги: Элла Дерзай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Лучше уж сохранять лицо таким, какое досталось мне от природы. Оно не слишком красиво, но привлекательно.

Я сужу об этом, исходя из своего собственного вкуса. А уж я-то в девической красоте разбираюсь неплохо!

Любка тоже почти не употребляла грим, довольствуясь лишь краской для ресниц.

Она полагала, что это подчеркивает выразительность карих глаз. Но вообще-то Любкины глаза были и без этого оттенения великолепны.

Как и глаза Мариам, на которой я ни разу не видела ни капли косметики. До встречи с ней у меня составилось представление о восточных женщинах как о манекенах для разрисовывания дешевыми красками. Во всяком случае, все знакомые мусульманки считали неприличным выходить из дому без килограмма косметики на лице.

Однажды я встретила мужчину, который думал примерно так же, как эти загримированные красотки. Возмущенно разглядывая меня, он с пафосом рассуждал о том, что женщина, появляющаяся на людях без макияжа, подобна стриптизерше. Отсутствие косметики он приравнивал к непристойности, фактически к тому, что женщина себя предлагает каждому встречному. Его девушка, стоявшая рядом со мной, согласно кивала, дергаясь так, будто ее голова приделана к телу с помощью специальной пружинки.

– Надеюсь, ты не на меня намекаешь, милый. А если на меня – то попробуй воспользоваться моей доступностью. Только учти, что я хоть и тургеневская девушка, но ударом ноги убиваю лошадь. Если меня разозлить, конечно. А ты к этому близок.

Странно, но парнишка не был восхищен моим любезным предложением. Наверное, его раскрашенная до самых ушей пассия не позволила попытать счастья. А жаль, было бы весело!

Любкин силуэт уже едва угадывался вдалеке, когда я вспомнила о нашем единственном поцелуе.

Это случилось на какой-то студенческой вечеринке в общежитии, где недоставало кавалеров. Когда все сложившиеся парочки разбрелись по коридорам и комнатам, нас осталось шестеро девчонок.

– Ну-с, mademoiselles, и что же теперь делать будем? Все по углам целуются, а мы чем хуже? – воззвала Любка, всегда идеальная челка которой, к моему удивлению, растрепалась, а дворянская бледность сменилась плебейской краснотой щек и носа. – Ладно я, у меня жених есть в лице данного юного Шостаковича, сейчас он покроет мое чело страстными лобзаниями. А вам что делать?

Девушки выразили желание продолжить пьянку, а меня Любка увела под пожарную лестницу целоваться.

Лестницы постоянно преследуют меня.

Невестушке не понравилась моя методика поцелуев.

– Друг мой, вы совершенно напрасно используете для этой цели язык! Это вульгарно и совершенно не сексуально! Что вы себе позволяете, дорогуша? Целоваться надо губами!

– А вот мне приятнее целоваться с языком. Мне нравятся французские поцелуи! И никто из моих парней и девушек не жаловался пока. Даже наоборот – хвалили!

– О, друг мой, они вам льстили! Вы целуетесь совершенно бездарно, поверьте мне, старой распутнице! Язык в чужом рту – это моветон, если не сказать – глупость. Приличные люди такого себе не позволяют. А я льщу себе надеждой, что мы с вами – люди приличные.

В этот момент я поняла, что наша игра в жениха и невесту зашла слишком далеко, раз эта особа позволяет себе указывать, что мне делать. Причем уже не в первый раз! За пару дней до того Любка заявила, что я должна непременно побрить лобок, если хочу быть допущена до ее тела.

В тот раз я рассмеялась в ответ: тело невесты меня совсем не привлекало. Оно было ширококостным, тогда как я предпочитаю девушек а-ля фитилек, тонких, воздушных, похожих на фей.

Странно, но Мариам, которую я хотела сильнее, чем любую другую женщину, совсем не походила на девушку моей мечты. С моим самым любимым мужчиной несколькими годами позже получилось то же самое: он совершенно не вписывается в мой эталон привлекательности.

Любовь – штука стохастическая и непредсказуемая, ее не запихнешь в тесную клетку с решетками из стандартов.

С Любкой тот наш поцелуй оказался первым и последним. Мне стало противно изображать пусть даже юмористический роман с девушкой, намеренно будившей мои комплексы. Мне и без ее оценок моих действий бывает плоховато из-за низкой самооценки. Как накатит порой ощущение собственной никчемности, так хоть на остров Маврикий! Или в Тибет, там не такие комфортные климатические условия, зато, по отзывам очевидцев, душевный покой обрести проще простого.

Виноваты в низкой самооценке человека обычно родители, хотя мало кто из них догадывается об этом.

Наверное, однажды Лешка припомнит мне эту фразу и будет совершенно прав.

Когда мне исполнилось лет тринадцать – четырнадцать, папа вдруг решил просветить нелюбимую дочурку насчет ее внешней непривлекательности и беспросветной глупости. Сам-то он от большого ума закончил двадцатилетнюю военную службу в звании капитана, в то время как почти все его ровесники уже подполковниками были. Карьера не сложилась из-за слишком сильного вовлечения в хобби (назовем его винопитием), вот капитан и отрывался на жене и детишках. Постоянно внушал нам с братом чувство вины за то, что мы появились на свет, а маму упрекал в том, что «подобрал» ее на помойке и привез в лучший город земли.

Мама слушала эту чушь и терпела, вместо того чтобы запустить в папочку сковородкой, собрать вещи и гордо удалиться далеко-далеко. Но маме нравилось воображать себя жертвой мифического злодея, страдать ради детей и чахнуть.

Когда мерзавцы-дети подросли, ни один из них не сказал: «Спасибо!»

А вот «Почему же ты не развелась с этим недоумком?» мы произносили почти хором.

Однажды папа мне рассказал, как он неделю пил горькую после моего рождения. Страдал, что у него не мальчик, а девочка. Дочка у военного – это ж позор на всю жизнь!

– А как же капитанская дочка? Помнишь такую? – спросила я.

– Но я же еще лейтенантом был! – резонно ответил папа.

Очевидно, у лейтенантов по определению должны были рождаться только сыновья. А тут я – неясно, что такое. Как же не запить от отчаяния?

Мама удивилась этому странному поступку мужа, но почувствовала легкие угрызения совести из-за того, что не смогла его удовлетворить. Через пару лет родился мой брат, но папа так и не смог смириться с тем, что его первенцем оказалась девочка.

– Я армеец! – кричал он в минуты экзальтации, ощущая себя центром вселенной. – У меня не должно быть никаких девок!

В какой-то момент это стало меня беспокоить. Не так-то просто переварить подобное поведение собственного отца, будучи нервным подростком. А папуля еще и конкретизировал непрерывно: то мои ноги ему казались кривыми, то нос слишком толстым, то косы жидкими.

– Ну ты и страшненькая у нас! – ласково говорил папаша. – Вся в мать!

Это «в мать» раздражало меня еще больше. Моя мама – очень красивая женщина, но папе почему-то казалось, что она почти урод.

– Никто бы на тебе не женился, кроме меня! – важно говорил он, снисходительно чмокая ее в макушку. – Ты же страшилочка у меня! У-у-у, глазенки маленькие.

Мама смущенно улыбалась. Черты ее лица далеки от классических, а потому в словах муженька чудилась если не правда, то полуправда. Лет до тридцати пяти мама верила, что папа действительно оказал ей услугу, женившись на ней.

Мой брат серьезно болел в детстве, и мама не работала, стараясь его вылечить. Массажи, диеты, зарядки, прогулки, спортивные секции… Брата почти никогда не клали в больницу, хотя собирались частенько. Мама занималась сыном сама, часами, сутками, неделями, годами, вызывая у меня какой-то почти мистический ужас. Брат рос мальчишкой глуповатым, пустым, вредным и склонным к вранью, а потому понять, зачем столько возиться с тем, кто потом непременно устроит какую-нибудь подлянку, я, с детства правоверная ницшеанка, не могла.

– Надо было выбросить его со скалы при рождении! – говорила я иногда маме. – Как в Спарте. Отличный способ поддержания здоровья нации! Выживают сильнейшие.

– Вырастешь – будешь профессором, – отвечала на всякий случай мама, вместо того чтобы объяснить всю ошибочность моей позиции. В частности, то, что меня, хилую и крикливую в младенчестве, тоже бы пришлось зашвырнуть на дно пропасти, ко всеобщей радости.

Материнский инстинкт был мне еще неведом, а понять, ради чего надо спасать неудачного ребенка, если можно родить парочку поудачнее, я не могла.

Наверное, Лешкина болезнь мне была милостиво подарена небесами в том числе и за это.

Нет, это не была обычная детская ревность. Я брата тоже очень любила, хотя и считала никчемным пацаном. Но мне казалось, что мама слишком уж отдает себя ему. Выматывает себя до изнеможения, пытаясь спасти его, не замечая, что гибнет сама.

Мама стихийно верила в психосоматику, ничего о ней не зная. Следуя еще не произнесенным заветам моей будущей приятельницы Тани, мама мечтала искупить перед сыном мнимую вину, которая и привела мальчика к астме.

Мне же казалось, что ничего страшного в этой астме нет. Братику моему недоставало чуток страданий, чтобы немного поумнеть, а мама умело гасила их бесконечными процедурами и массажами, из-за чего брат делался все здоровее, глупее и хамоватее.

И она в конце концов вылечила противного мальчишку! К четырнадцати годам брат избавился от астмы, и с тех пор болезнь возвращается лишь в одном случае: если он слишком много пьет. А потому приходится постоянно следить за тем, чтобы парнишка не злоупотреблял спиртным.

Но многолетняя игра в медсестру подорвала здоровье мамы, не говоря уж об уверенности в себе. Папа же умело играл в благодетеля.

– Ты понимаешь, что я содержу тебя и твоих детей? Я вытащил вас из грязи! – пафосно декламировал он временами. – А ты – неблагодарная.

– Это наши дети! – возражала мама.

– Значит, мы должны содержать их вдвоем! – не сдавался папуля. – А я вынужден делать это один! Ты не работаешь!

Постоянно звучащие в нашем доме такие вот диалоги привели меня к мысли о вреде феминизма. Папашка был явным феминистом, а любая идеология, которую он поддерживал, выводила меня из себя. В результате годам к двадцати я была уверена: женщина должна жить на содержании мужчины, рожать ему детей и работать в каком-нибудь благотворительном фонде.

Эта убежденность не мешает мне воспитывать сына в одиночку, без малейшей помощи его отца. Мало ли какие заветные мечты у нас есть! Житуха-то, она все на места расставит.

Иногда обидно, что в книгу пока еще невозможно вставить смайл.

Когда я впервые познакомилась с Интернетом, я не поняла, для чего нужны смайлики. Сопровождать ими шутки? Улыбаться собеседнику? К чему эти бессмысленные кривляния?

А главное – как с помощью смайликов передать сарказм? Как однажды верно заметила моя давняя подруга, в Интернете адекватно воспринимают любую интонацию, кроме саркастической.

Ставить смайлики после саркастических высказываний – какой-то вопиющий моветон. А главное – смайлики превращают сарказм в глупые шутки. Но глупым шуткам, как ни странно, иногда придают более тонкий вид.

Наверное, книга, наполненная смайлами, лишилась бы части интерпретационного потенциала. Они выступали бы в роли закадрового смеха в ситкомах: а вот здесь, мальчики и девочки, необходимо хохотать. Или хотя бы иронично улыбнуться. Или просто скривить губы. Но не вздумайте воспринимать эту фразу серьезно!

Хотя некоторым читателям такие маячки бы не помешали. Меня регулярно упрекают в излишней серьезности и в том, что я пишу тексты с видом мрачным, как у скунса, вместо того чтобы плясать и кривляться, как это положено приличному фрику. Мне это тем удивительнее, что, перечитывая свои тексты, написанные давно, я смеюсь. Автор предстает передо мной глумливым мерзавцем, обстебывающим все святое, включая собственное «эго».

Что, разве на свете есть что-нибудь святее, чем «эго»?

Ах, оставьте этот дешевый гуманизм!

Нет, нет и нет. Издеваться над своим «эго» – самое страшное преступление против человечества, которое может совершить любой из нас.

И это то, что каждый обязан делать беспрестанно, потому что иначе человечество сделается хиленьким, страшненьким, горбатеньким, маленьким, а то и вовсе вымрет. Ибо трудности закаляют, придают сил и вдохновения, позволяют развиваться и расти.

Если хотите взлететь – вляпайтесь в неприятности. Низкий старт часто служит залогом успеха, хотя мало кто осмеливается в этом признаться.

Внутренняя борьба с папиными установками сделала меня гением, красавицей и тонко чувствующей личностью. Мне не удалось доказать его неправоту ему, но себе и остальному цивилизованному человечеству – вполне. Миллионы поклонников моего таланта тому подтверждение.

Из массовки услужливо подсказывают, что я погорячилась с миллионами. Но миллион или десять – это, в сущности, одно и то же. Количество в данном случае не слишком важно, балом правит качество.

Впрочем, папа давно сдался на милость победителя. С тех пор как родился Лешка и быстро сделался кумиром своего деда, я тоже обросла авторитетом для папули.

– Это – моя дочь! – гордо сообщает он даже тем, кто отлично осведомлен о моем статусе в жизни капитана в отставке. – Она родила моего внука!

Каким-то непостижимым образом Лешка стал метафизическим первенцем и звездным часом моего отца, и это примирило последнего с не слишком удачной жизнью. Гулять с внуком, водить его в зоопарк, цирк или музей стало любимейшим увлечением папаши.

Однако был в его жизни и еще один звездный час, достойный прославления в веках.

Однажды мой любезный папенька, гроза морей и ужас, летящий на крыльях тьмы, здорово выпил. Он курил на балконе, наслаждался теплым летним днем, жена была в отпуске, детишки – мы с братиком, еще совсем юные, – где-то устраивали свою личную жизнь. Мир и спокойствие царили вокруг. На соседнем балконе буянили и хохотали молодые люди, годящиеся папуле в сыновья.

– Привет, парни. Смеетесь? Вас угостить пивком?

Конечно, те с радостью согласились, и мой непутевый родитель отправился в другой подъезд пить с молодежью. Судя по всему, вскоре он перестал себя осознавать. И случилось нечто страшное, о чем папа не помнит и никогда уже не вспомнит.

Четырьмя часами позже я сидела на кухне с друзьями и тортиком. В дверь позвонили.

На пороге стояла женщина в белом халате.

– Девушка, это не к вашему папе вызвали скорую? Ему голову пробили.

Ох, тогда я не очень жаловала папашку. За пару лет до этого он уволился из армии, и его вечными спутниками стали разнообразные проблемы. Как-то раз он заблудился в лесу ночью, проехав на последней электричке пару лишних остановок и возвращаясь домой пешком. Пришел под утро, похожий на испачканного и потрепанного Деда Мороза. Пару недель спустя ключи потерял вместе с паспортом, и нам срочно пришлось менять замок. Как минимум раз в месяц в подобные истории папа попадал стабильно и завязывать с приключениями не собирался.

Поэтому я вздохнула и пошла смотреть, кто там лежит в машине скорой помощи. Конечно, это оказался именно он. Папина одежда была залита кровью, а его темное загорелое – цыганское, как он сам говорил, – лицо стало серым.

– Его нашли во втором подъезде на полу. Скорую вызвали какие-то мальчишки. Крови очень много вытекло, он там долго лежал, – объяснили мне. – Вы поедете с ним в больницу?

Я отклонила предложение спокойно и непреклонно:

– Нет, спасибо, меня тошнит при виде крови. Подождите пару минут, приведу сопровождающего с нужным темпераментом.

И я помчалась на школьный двор за младшим братом, который был вынужден сопроводить отца до больницы.

Вернулся братец уже ночью. Врачи сообщили, что зашили папину голову, наложили кучу швов. Но в сознание отец не приходил, лежал в реанимации. О возможных последствиях говорили уклончиво, что нас братом сильно напугало. Не то чтобы мы очень жалели папу… Скорее нас беспокоило, что маму придется вызывать из далекого южного санатория. Первый раз она в отпуск поехала одна, и такой конфуз! Муж помирает.

Мы просидели с братом на кухне до четырех утра, размышляя, как бы потактичнее сообщить обо всем родственникам, а также начальству отца.

В шесть в дверях загрохотало. Я открыла, увидев в глазок папу, по официальной версии, лежащего в реанимации. Он был в грязных семейных трусах и носках.

– Суки! – взревел папа. – Засадили меня в больницу? Где мои сигареты? Скурили все? Поубиваю!

Он тяжело ввалился в квартиру и рухнул на ковер. На его голове была спекшаяся кровь, много крови. А вот большую часть волос ему сбрили.

Позже папа рассказал, что проснулся под утро в палате, голый, обвязанный бинтами, сначала удивился, затем взбесился. Кто посмел? Его, настоящего мужика, армейца, перевязать бинтами? Он встал и отправился искать выход. Заблудился в коридорах, спустился по лестнице, зашел в какую-то дверь. Это оказалось отделение хирургии. Папа попытался уйти оттуда законным способом, но медсестра на вахте, хотя и была изрядно ошарашена таким явлением, строго предупредила его, что непременно нужно дождаться врача, который будет только часа через два. И принялась названивать куда-то с требованием забрать дикого пациента. Ей ответили, что она может положить буяна в свободную палату.

Но отца такой поворот дел не устраивал. Обувь и одежду несчастного заключенного забрали домой, а в одних трусах бегать по улице он не хотел, хотя и был июль. Папа забрел в первую попавшуюся палату и попросил у бодрствующего пациента тапочки и сигареты. Тапочек ему не отдали, но услужливо предложили носки.

В этом месте рассказа я поняла, что папа случайно побывал в абсурдной пьесе в образе главного персонажа, а нам с братом пришлось довольствоваться ролями из категории «подай-принеси».

Папеньке ничего не оставалось, как согласиться принять носки, алкоголь еще туманил его мозг и дарил смутную уверенность в том, что носки вполне могут побыть какое-то время обувью. Но тут фурией влетела недовольная медсестрица и устроила разгон. Она попыталась водворить осчастливленного носками дебошира в бокс. О реанимации, откуда герой исчез вообще непостижимым образом, речи уже не шло. Но отважный папа, который очень к месту вспомнил, что он капитан Советской армии, так просто сдаваться не собирался. Он заявил, что хочет в туалет.

– Поссать-то здесь разрешают? Мне, капитану?

Медсестра отпустила беспокойного пациента, поставив условие, что, вернувшись, он моментально ляжет на кровать и успокоится. Папашка зашел в туалет, посмотрел в зарешеченное окошко. Второй этаж, не слишком высоко. Похмелье всегда придавало бравому капитану нечеловеческие силы. Он выломал решетку голыми руками, выпрыгнул из окна и пошел домой. Естественно, в носках. От больницы до нашего дома минут тридцать тихим пешим шагом. По дороге папе несколько раз встречались милицейские машины, поэтому он вынужден был бежать, изображая рассветного физкультурника. Машины замедляли ход, но не останавливались.

Эта странная лояльность милиции меня до сих пор удивляет.

На вопрос, почему нельзя было дождаться прихода врача, папа ответил просто и трогательно. Ему показалось, будто эта неприятность случилась с ним в рабочий день, а не в субботу. А работу наш герой не прогуливает, нет-нет! Капитаны Советской армии люди ответственные.

Когда через несколько месяцев эта история дошла до папиных коллег (я приятельствовала с дочкой его начальника), ему повысили зарплату. Начальник сказал, что ответственные люди должны поощряться.

Иногда я думаю о том, что напишу о папуле абсурдный приключенческий роман под названием «Жизнь советского офицера», главный герой которого абсолютно будет лишен целеполагания, парусов и ветрил. Но боюсь, что получится слишком злой текст и меня обвинят в неуважении к родителю, если, конечно, кто-нибудь догадается о прототипе. А сам папа, прочитав, замучит меня излияниями на тему прекрасности нашей армии, которую я позабыла отметить в романе, выставив советских офицеров как дебоширов, пьяниц и мерзавцев. Но папаша сам виноват в таком моем взгляде: все его приятели, которых он притаскивал домой, были именно пьяницами, дебоширами и негодяями. В первую даже очередь – негодяями.

Папа был военным строителем, и всю мою юность я бесконечно слушала истории об армии, а некоторые наблюдала. И по сей день папа иногда спрашивает возмущенно:

– Почему ты не любишь армейцев, дочка?

Отчего же не люблю, отвечаю я скромно. Я их обожаю! Особенно таких, как ты и твои друзья.

Истории об армии рассказывались примерно вот такие.

Папины бойцы (фирменное словечко товарища капитана!) нашли в районе Красных Ворот, где копали огромную яму для какой-то канализации, склад старинных вин. Ребята долго скрывали это от офицеров, употребляя драгоценный продукт втихомолку, но потом все открылось. Начальство тоже ведь не глупое, умеет делать выводы: слезает человек в яму трезвый, а вылезает несколькими часами спустя пьяный в хлам. При этом с собой захватить выпивку он никак не мог. В конце концов особенно любопытный офицер не выдержал и спустился, дабы поискать таинственную трубу, из которой льется алкоголь. Источник наслаждения.

Дальше нежданную амброзию пили уже офицеры, но хватило ее надолго: древние вина были приторно-сладки и забористы.

Однажды, напившись от души в славном городе Ленинграде, папуля потерял несколько десятков новобранцев. Потерял всерьез: они все уехали в Москву с папиным помощником на поезде, а сам незадачливый командир рванул в столицу ближайшим самолетом и встречал группу на вокзале с раскаянием во взгляде. Однако начальство все равно было взбудоражено и решило растяпу-капитана из армии выгнать.

Но тут в дело вступила мама, отважная маленькая женщина, вытащенная из грязи. Она позвонила папиному начальнику и вскричала:

– Вы понимаете, товарищ полковник, что он больше ничем не способен заниматься, а у нас двое детей, один из которых серьезно болен? И я не работаю. А он пьет.

Папашу оставили в армии, но четыре звездочки превратились в три. Он много лет с гордостью делился этой захватывающей байкой, называя ее романтично – «звездопадом».

В начале восьмидесятых в каком-то маленьком городке в Узбекистане товарищу, уже старшему лейтенанту, не хотели давать новобранцев местные аксакалы, представляя, что с ребятами будет в далекой и страшной Москве. В столице с бойцами – а данная их разновидность называлась «чурбанами» и «чурками», что меня раздражало до слез, – поступали недобро: учили их мыть полы, тыча тряпкой в лицо и отнимали все деньги.

Ни тряпку в качестве педагогического средства, ни отнимания денег я никогда не понимала, но папа меня уверял, что эти действия для воспитания «чурок» были необходимы. При этом считалось, что дедовщины в армии нет: ведь глумились над новобранцами не старослужащие, а офицеры.

Московской группе пришлось вступить в неравный бой с ополченцами из Узбекистана, не желающими отдавать свой долг Родине. Дрались поначалу бутылками и ножами, а потом кто-то из офицеров вытащил из чемодана пистолет. Мне данная часть рассказа – про огнестрельное оружие – всегда представлялась сомнительной. Однако, как и следовало ожидать, никого не убили, а насчет покалечили – неизвестно. Папа эту часть истории всегда опускал. В итоге новых бойцов увезли, хотя до сих пор неясно, как это получилось у офицеров. На платформе сгрудилась плотная толпа бородатых мужчин непризывного возраста, а из окна поезда высовывался тот самый грозный офицер с пистолетом, обещая пристрелить первого, кто сунется.

– Эх, дочка! Не увидала б ты больше отца. Пистолет, верный друг офицера, нам помог сбежать! – повторял папа годами напролет.

Иногда бравые офицеры устраивали изысканные перформансы на нашей территории. Как-то раз два капитана и майор Советской армии на кухне разрубали топором «дипломат» одного из них, чтобы достать оттуда бутылку водки. Военные отмечали какой-то профессиональный праздник, кажется День строителя. И во время торжества что-то пошло не так.

Хозяин «дипломата» вдруг забыл код, и это было страшно. В недрах чемоданчика, надежно прикрытого шестизначным числом и двумя замками, лежали две бутылки водки. Тогда нельзя было купить вожделенный алкоголь среди ночи. Потерянный код грозил сделать несчастными троих офицеров, да еще в праздничный день.

Всем троим чертовски хотелось водки, и они не нашли ничего лучшего, как достать из ящика с инструментами топор и попытаться вскрыть «дипломат» с его помощью и выпустить страдающую узницу на свет божий.

Чемоданчик решили разрубить, но возник спор из-за линии раздела. Ведь был риск погубить самое святое, то есть водку.

Три разъяренных офицера, вырывающие друг у друга топор, – одно из самых ярких воспоминаний моего детства. Пожалуй, его способно затмить только то, что, освободив сорокаградусную заключенную, вояки решили закусить водку вареньем, но не удержали трехлитровую банку в руках.

Впрочем, это было не варенье, а тертая черная смородина. Много лет прошло, но я до сих пор едва выношу ее запах. Уж слишком тяжко было отскребать сладкую фиолетовую массу от пола и стен.

Но самая моя любимая история, символ всей папиной службы на благо Родины, случилась вовсе не с ним. Некий его коллега, старший лейтенант, сменившись с дежурства и выпив водки, дабы расслабиться, отправлялся домой на метро. Стартовал старлей с «Планерной», где находилась их рота. В центре ему следовало пересаживаться. Однако утомленный офицер моментально засыпал и проезжал нужную остановку. На конечной его будили метрошные работники:

– «Ждановская», выходите!

Бедолага пересаживался на обратный поезд и тут же снова засыпал. И снова его расталкивали люди в форме.

Все повторилось еще раз или два.

В какой-то момент оказывалось, что на часах уже час ночи или около того: пересадок больше нет, да и метро закрывается. Парень добирался до «Планерной» и плелся в часть.

Там его уже ждали сослуживцы, и пьянка продолжалась. Офицеры знали, что частенько он возвращается, так и не сумев доехать до дому.

Метропутешествие под названием «Ждановская» – «Планерная» повторялось несколько десятков раз, превратившись в своеобразный стилистический эталон армейской жизни столицы.

По крайней мере, для меня это было так.

С выпестованной папой непоколебимой уверенностью в том, что я ничтожный и тупой урод, началась моя взрослая жизнь. Бороться с этими установками тяжело и сейчас, когда я знаю, что прекрасна и удивительна. А уж в ранней юности задача объяснить себе, что я кое-что стою, была практически непосильной.

Сколько бы я ни смеялась тогда над папой и его нелепыми приключениями, сколько бы ни говорила себе, что родитель мой измучил свой интеллект пьянкой, а потому произносимая им чушь не стоит и пятака, противный комплекс неполноценности и не думал отступать.

Каждый шаг я делала со страхом, а порой и с паническим ужасом потерпеть неудачу, а потому большая часть шагов вела в никуда.

И эти пустые попытки укрепляли уверенность в том, что мои тараканы непобедимы, неистребимы и вечно будут мешать мне жить.

Пожалуй, только в последние годы я научилась идти туда, куда нужно, и делать там именно то, что необходимо, а не смотреть растерянно по сторонам.

И Филатовка очень помогла мне в этом.

Там надо было действовать, не задумываясь, правильно ли я себя веду. Приходилось выбирать между сомнениями и риском причинить сыну боль.

Наверное, на превращение в совершенно полноценного в собственных газах человека уйдет еще не один десяток лет. Высокая самооценка не зависит от внешних обстоятельств. Я делаю неплохую карьеру? Ну-ну, зато в сомнительной сфере жизнедеятельности. Меня любит лучший на свете мужчина? Нет, конечно, он просто притворяется, а любят меня одни лишь инфернальные негодяи или шизофреники. Да и те наверняка просто врут! Я напишу гениальный роман? И еще один? Два? Три? Безусловно, но их – всю пачку – не решится опубликовать ни одно издательство, боясь разориться. Я родила чудесного талантливого ребенка? Но у него порок развития, а дети с пороками развития…

Стоп. Это уже было. Много-много раз. Сколько можно крутить эту испорченную пластинку на двух-трех заезженных фразах? Эдак можно иглой проигрывателя продырявить ее, а после этого выбросить на помойку.

Аналогия вполне ясна, а мне пока рано на свалку.

Я знаю, что справлюсь с этими дурными мыслями.

Я обещаю себе это каждое утро.

Итак, мы с Любкой прекратили наши бессмысленные кривляния. Однажды она побрилась налысо, и в тот же день я объявила о нашем разрыве. Причина была весомой: мне и самой хотелось пощеголять с такой прической, а Любка, зная об этом, нахально опередила меня. Она понимала, что я никогда не решусь на изменение своего облика, которое кто-нибудь сочтет модным.

И я сказала:

– Прощай, моя прекрасная невеста! Или это я была твоего невестой? Не важно. В любом случае спешу тебе сообщить, что мы навеки расстаемся.

Любка смешно надула губы и сделала реверанс, но, не удержавшись, шлепнулась на пол, подведя финальную черту нашего романа.

Воспоминанием об этом трагическом событии осталась абсурдная комедия для чтения под названием «Объяснение в любви». Когда-нибудь она войдет в собрание моих сочинений, в последний том, где обычно хранятся пьяные письма любовникам и собратьям по перу, мудрые и грустные, полные размышлений о тайнах вселенной и о красоте настоящего живого слова. Или об истинной красоте слова?

У меня и письма любовникам есть, а как же! Не бумажные, а электронные, мы, дети эпохи постмодерн, эпистолярным жанром в традиционном понимании увлекаемся лишь как экзотической кухней, от блюд которой лучше откусывать небольшими кусочками, да и вообще – не стоит злоупотреблять, чтобы не отравиться непривычным ядом. И не пьяные, поскольку пьяная и двух слов на родном языке связать не могу, шпарю исключительно по-французски и только стихами, а не каждый возлюбленный оценит эдакие экзерсисы. Кстати, Любка как раз восхищалась этой моей способностью и постоянно издевательски превозносила ее.

– Моя невеста не только похожа на молодого Шостаковича, но и под воздействием алкоголя французские вирши сочиняет, это так прелестно! – повторяла она каждый день.

Признаюсь, мне льстила такая форма ироничного поклонения. Я находила в ней что-то пикантное, но в то же время предельно комичное, недоступное большей части моих ухажеров-мужчин.

Любка была не последней, с кем я изображала лесбийскую страсть.

Потом я крутила амуры с двумя другими девушками, такими же неврастеничками, как я сама. С лысыми, лохматыми, меланхоличными, холеричными. Разными-заразными.

Но вот осознать, что это была именно игра, мы смогли лишь много лет спустя. А в разгар наших бурных романов с Вероникой или Мариной каждая из нас верила, что все всерьез и по-взрослому. Нежность и страсть, которую мы выплескивали друг на друга, была, в сущности, одной из форм повышения самооценки.