Текст книги "Придуманная женщина"

Автор книги: Элла Дерзай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Элла Дерзай
ПРИДУМАННАЯ ЖЕНЩИНА
Роман

Я знаю, что ты знаешь

Этот роман написан ради последней фразы, хотя, возможно, я и пошутила.

Интересно, многие ли из тех, кто прочитал первую фразу, тут же заглянут в конец, чтобы узнать, чем же прифрикованная авторша решила завершить свои рефлексии?

Я бы заглянула, признаюсь. У меня есть дурная привычка: любую книгу начинать с последней страницы, а потом уже переходить к началу.

Не люблю грустные финалы, стараюсь их избегать или хотя бы узнавать о плохом заранее, чтобы успеть подготовиться, набраться сил. А как иначе? Только привыкаешь к героям, начинаешь болтать с ними, обсуждать подробности личной жизни и загадки мироздания, как автор-мизантроп решает прикончить твоего прекрасного собеседника. И вот поневоле приходится по нему скорбеть, хоронить в сердце своем и ставить виртуальные свечки за упокой.

А если сразу понятно, что в последней главе бедняга засунет кирпич в карман и случайно свалится с небоскреба, то можно будет общаться с героем как с мертвецом: отстраненно и ласково, как с ребенком, а не с равным.

Впрочем, если он действительно погиб так нелепо, то лучше с ним не общаться вовсе. Дурной пример, как мы все помним, заразителен.

Вот, пожалуйста, например.

Марина, красивая девушка двадцати лет от роду, одна из пресловутых «героинь с изломанной судьбой», стояла на краю крыши девятиэтажного дома, где оказалась совершенно случайно, и с нездоровым любопытством смотрела вниз: там темнота и смерть.

Нет, она вовсе не думала об этом! Ночь, старшая ее сестра, желая помочь младшей, была сказочно прекрасной, а потому не могла навевать печальные мысли и похоронные настроения.

Напротив, она будила надежду.

Мучительно пахло влажной сиренью. Марина чувствовала, что утопает в ароматном теплом воздухе цвета уснувшего хрусталя, голова ее кружилась, как и весь мир вокруг.

Быстрее! Стремительнее! Громче!

Многоголосый счастливый хохот и колокольный перезвон, прилетающий издалека, удивлял своей стройной мелодичностью и выверенным математическим ритмом.

Или все это лишь чудилось Марине?

Вокруг мелькали чьи-то лица, ласково улыбающиеся и скалящие зубы, знакомые и нет, приятные и отталкивающие.

Выпьем на брудершафт, крошка!

Хоровод и шампанское!

Марина упивалась нереальностью и бессмысленностью происходящего, наслаждалась высотой и безудержной силой восточного яростного ветра, который по непонятным причинам, казалось, ополчился против беззащитной девушки на крыше.

– Смешно! – сказала себе Марина. – Если я сейчас случайно упаду отсюда, то все решат, что это самоубийство из-за несчастной любви.

Она тихонько захихикала, радуясь этой идее, но внезапно сорвалась с места и побежала по краю крыши.

Жизнь прекрасна и при наличии пресловутой несчастной любви, хотя бы потому, что можно вот так бегать в темноте наперегонки с собственной тенью и хохотать над глупыми несчастьями. Во многом надуманными, да, Марина?

Она иронично ответила:

– Это так, я уже не ребенок, чтобы распускаться из-за пустяков.

А он? Герой ее романа, безысходного и сумбурного?

– Да пошел он! – кричала Марина, продолжая свою сумасшедшую пробежку по лезвию бритвы. – Кто я ему? Кто он мне?

Какая-то другая ночь возникала в памяти Марины калейдоскопическими разноцветными картинками, и непрозрачность сырого воздуха наполнилась радужными искрами и чьими-то голосами, которые шептали еле слышные слова на ухо:

– Ave! Ave!

И она верила им. Верила, что все будет хорошо, а небеса сейчас не обрушатся ей на голову, а ее веселый риск не приведет к ужасному финалу. Может ли быть иначе в такую ночь?

Скорость Марины все увеличивалась, стало легко и приятно, но вдруг новый порыв коварного ветра подхватил худенькое девичье тельце за талию и бесшумно, красиво сбросил с крыши.

Как будто бабочка вспорхнула. Тишина и покой царили повсюду.

Лишь треск веток внизу спустя мгновение напомнил о Марине.

И это в самом деле сочли самоубийством. А зачем еще прыгать с девятиэтажного дома?

Итак, я поступила беспредельно политкорректно: сбросив случайную прохожую с крыши в затянувшемся вступлении, лишила себя необходимости угробить кого-нибудь из основных персонажей в финале. Да, настоящая литература трагична, я понимаю! И если я буду поступать с героями иначе, мне не дождаться Нобелевки даже к семидесяти годам. А что за писатель без Нобелевки, смех один!

А потому еще раз поблагодарю эту несчастную Марину и перейду уже к рассказу о Мариам.

Я несколько лет не решалась взяться за эту историю. Точнее, за эти истории, потому что матрешечный пэчворк, в который я тут играю, предполагает десятки разнообразных историй, словно бусины в экзотических бусах – деревянные, стеклянные, янтарные, пластиковые, нанизанные по очереди на тонкую леску, переплетенные цветными нитями и мелким бисером.

Основной вопрос был в том, как именно написать ее. Во-первых, не хотелось скатываться до стандартных женских рыданий по поводу детских болезней. У всех матерей болеют дети, и разница даже не в том, что одни недуги легко излечимы и проходят быстро, а другие тяжелы или пока не подвластны современной медицине.

Нет, основное различие между детскими болезнями – в отношении к ним родителей.

Обычно принято говорить на эту тему с надрывом. Мол, какая трагедия, рыдания-страдания, а мы, родители, справившиеся со свалившейся на нас напастью, – истинные герои.

А чего в этом героического, позвольте?

Все дети болеют. Абсолютно все, как бы ни уверяли меня мамочки некоторых уникумов в том, что их чада даже насморк в жизни не подцепляли. Услышав об очередном таком случае, я всякий раз думаю, что речь идет не о живом человеке, а о роботе или кукле.

Сейчас такая передача идет на одном из наших каналов – «Ребенок-робот». Это не скрытая реклама, я из этого шоу видела лишь рекламный ролик. Просто название замечательно подходит к ситуации.

Впрочем, я уверена, что и ребенок-робот подвержен разнообразным проблемам со здоровьем.

Ведь даже тамагочи может подхватить ангину или сломать палец. А роботы куда подвижнее, нежнее и уязвимее, чем тамагочи. Не говоря уж о том, что – банально! – аккумулятор может сесть, или что там у них служит мотором, у роботов? Не от сети же они работают!

Еще один способ описания детских страданий заключается в бесконечном сюсюканье и демонстративных попытках вызвать у читателя жалость. Ах, бедненький-несчастненький мой малипусенька, как же у него болят ручки-ножки – и даже глазик! – у кровиночки ненаглядной! Скорее рыдайте вместе со мной, если у вас есть душа и сердце! Мучили, мучили маленького! Но в конце концов, все стало хорошо-хорошо, загляденье, лепота! Плачем все хором – теперь уже от счастья!

При всей моей любви к хеппи-эндам – в литературе и в жизни – подобная манера спекулировать на этой теме кажется мне непристойной. Эти сюси-пуси способны растрогать только человека с сильной эмоциональной восприимчивостью и не слишком высоким интеллектом.

Иногда мне кажется, что любой подробный рассказ о болезнях – однозначное зло. Меня обвинят в аморальности, но я считаю: чем больше людей узнает о чьей-либо болезни, тем больше этой болезни станет в мире. Симулякры порождают Всадников апокалипсиса. Едва выношу врачей, с упоением рассказывающих о своей работе, а уж тех, кто пишет книги о своей профессии, лишала бы дара речи, окажись у меня такая власть.

Возможно, меня бы тоже следовало ударить по голове за то, что я решилась поведать миру о лимфангиоме Лешки. Успокаивает, что эту книгу не прочтут миллионы и миллиарды людей – не те сейчас тиражи! – а потому ее разрушительная сила не слишком велика. Да и лимфангиома – штука неприятная, но не смертельная. Вот в живом журнале и прочих блогах постоянно о раке пишут во всех подробностях, приводя в ужас ипохондриков вроде меня. Я стараюсь не читать подобные заметки, чтобы не провоцировать свой безумный страх перед онкологией, но иногда натыкаюсь на какой-нибудь очередной дневник работника хосписа или умирающего от меланомы отважного человека, который цепляется за жизнь и сообщает миру о каждом своем шаге: «Я смог! И вы сможете!» – и тогда прощай, спокойствие. И здравствуй, дотошное выискивание симптомов и тягостные раздумья: «А я? А я смогу? Я же слабая! Я стану рыдать и готовиться к смерти!»

Признаюсь, я боялась, да и по сей день боюсь рецидива Лешкиной болячки. Этот страх порой угнетает меня, лишает сил и спокойствия, не дает спать ночами. Конечно же как только я принимаюсь думать о наших филатовских приключениях, мне чудится, что эта хаотичная карусель вот-вот завертится снова.

Утешаюсь я одним: количество моих фобий не поддается исчислению. Я боюсь десятков, если не сотен вещей и ситуаций.

И большинство из них лишает меня сна.

Одной больше, одной меньше…

В данный момент я боюсь еще и того, что написанный мной текст не будет никому интересен, то есть я пишу его лишь для себя – в психотерапевтических либо самолюбовательных целях. Вроде как, изливаясь на бумагу, изживаю неприятные воспоминания. Но в таком случае и приятные тоже.

Но… творчество «для себя самой» меня никогда не привлекало. Однажды я смогла сформулировать это внятно: я и сама знаю то, что могу написать. Никакое вдохновение либо полет мысли, никакой эзотерический экскурс в глубь себя или в другие миры не расширит мое сознание (кстати, и знание тоже!) настолько, чтобы я обнаружила в собственном тексте нечто новое и полезное для себя. Я его знаю вдоль и поперек, ведь записываю текст я лишь тогда, когда он вдоволь порезвился в моей голове, покатался с горок, попрыгал с трамплинов, поел вкусных пирожных, отдохнул после многочисленных приключений… Некоторые тексты живут во мне годами!

Я начала придумывать бесконечные истории лет в двенадцать. Поначалу это были романтические продолжения романов Дюма или Вальтера Скотта, а то и вовсе сиквелы «Рабыни Изауры». Потом, когда граф де Ла Моль окончательно удалился в мир иной, а Изаура стала прабабушкой, в моих сказочках появились «оригинальные» герои. Конечно, они почти ничем не отличались от любимых Атосов и рыцарей Айвенго, но, по крайней мере, я дарила им имена и интересные судьбы.

Впрочем, повзрослев и принявшись за серьезную литературу, я осознала, что мои первые герои были шаблонны и карикатурны. Все женщины как одна – рыжеволосые красавицы (о, как я мечтала стать одной из них!), все мужчины… Вот тут у меня слегка нестандартно получалось. Нетрадиционно. Несмотря на наличие горячо любимых рыжеволосых красавиц, бледные юноши веками хранили верность своим сюзеренам. Кажется, без этого мотива у меня ни одного сюжета не было. Каждый мой герой рано или поздно целовал свою женушку или невесту и шел совершать подвиги во имя своего господина, которому был беззаветно предан.

Я не описывала интимности между мужчинами, но, черт возьми, когда я думала об отношениях какого-нибудь очередного Рауля Хрю и герцога Шарля де Ляля, внизу живота делалось горячо. Ах нет, невинная девочка не догадывалась из-за чего, но никогда не отступала от этого направления.

Да-да, я всегда была последовательна. Рыжеволосые красавицы из моих бесконечных историй всегда отличались экстерьером и поведением в стиле унисекс. Порой носили короткие стрижки или прятали роскошные шевелюры под шляпы, наряжались в мужскую одежду и – если этого требовал сюжет – шли на войну вслед за своими избранниками. Я штамповала «Гусарские баллады» одну за другой, но это было весело и приятно.

А как бы иначе размножались герои-мужчины? Им надо было видеть в боевых подругах парней, а иначе старинные благородные рода остались бы без наследников.

Позже я узнала, что такой тип литературы очень популярен у юных девиц, он называется слэш. Вот только многие авторы не ограничиваются лишь намеками на интимную близость между героями.

А я была еще девственницей, когда увлеклась слэшем, потому секс описывать остерегалась: не стоит болтать о том, в чем ничего не смыслишь.

Однако все мои чудесные, волнительные, полные тайн и приключений слэш-истории остались во мне. Порой их герои жили очень напряженной жизнью, порой засыпали на недели, хотя последнее случалось крайне редко.

Мне нравилось думать о них, играть в них, общаться с ними, порой целовать бледного юношу Рауля и его рыжеволосую Гастон. Я была с ними, когда мыла посуду и делала прочую работу по дому (о, как я тогда любила эти хозяйственные тяготы, которые не требовали для привлечения мозг, но отнимали много времени), когда гуляла в одиночестве (к чему мне подруги, которые треплются о прокладках и губной помаде, когда у меня есть Гастон, свежая и прекрасная без всякой косметики?), долгие часы без сна (едва ли не единственное время в моей жизни, когда бессонница воспринималась как благо)… Порой времени на моих вымышленных приятелей не хватало, и тогда я прогуливала уроки и шла куда-нибудь помечтать о приключениях Рауля.

Иногда я думала, что неплохо бы все это записать. Но тут же вставал вопрос: а зачем? У других есть Дюма, есть множество его подражателей, и вряд ли кого-то, кроме меня, заинтересует идеальный герой, которого я выдумала для себя. Трепетный, нежный, женоподобный, но бесстрашный, влюбленный в своего герцога и мальчикоподобную Гастон (а имечко-то – мужское!). Кому он нужен, кроме меня?

Ответ находился быстро: никому.

Потому ребятки продолжали занимать все мое свободное время, и только я знала об их существовании.

Когда я пару лет назад рассказала об этом маме, она была потрясена. Ей казалось, что мой отстраненный вид и не слишком активное присутствие в этом мире объясняются влюбленностью в настоящих людей, а не в героев, которых я же сама и выдумала.

От них почти не осталось следов. Но я не боялась забывать своих героев, а для других сохранять их не имело смысла. Потому материальные приметы, свидетельствующие о существовании Рауля и Гастон, почти незримы. Несколько коротких рассказиков, записанных на клочках бумаге, парочка стихотворений Гастон (конечно, она писала стихи! Весьма идиотские, следует признать), синопсис романа об их детях (стоит ли говорить, что дочурка Гастон и Рауля, Коринна, одевалась в мужские шмотки и, по примеру матери, выручала своего возлюбленного из любых передряг) и рисунок. Генеалогическое древо, подробное настолько, насколько позволили четыре листка из альбома, склеенные скотчем. И добрая память, конечно.

Но все эти артефакты – исключительно мои. Я не стану их показывать даже самым близким друзьям. И не потому, что не доверяю им.

Просто я уверена, что это никому не может быть интересным. Пожелтевшие листочки, изрисованные именами Гастон и Рауля, пошлейшие стихи… Они похожи на первое мое платьице, которое мама хранит уже почти тридцать лет. Малюсенькое голубое платье в тюльпанах, сшитое, когда мне не было еще и года. Оно вызывает слезы умиления у мамы и бабушки, смешит меня, но остальные – те, кому теоретически можно предъявить это сокровище, – либо пожмут плечами, либо почувствуют что-то, отличное от канонического, исключительно нашего варианта реакции. И нам с мамой это будет неприятно.

Записывать тексты я начала, когда мне показалось, что это будет кому-то полезно или интересно. Рауль – моя первая любовь, и он навеки со мной. А вот то, что появляется на бумаге, – это уже только для других. И хочется сделать этот выдуманный мир максимально интересным.

Да, я пишу о том, о чем хорошо знаю или представляю. О том, что пережила – в реальности ли или в собственных фантазиях. Мне хочется поделиться этим с окружающим миром.

И я взываю к благосклонности читающих мои бредни. Надеюсь, мой несостоявшийся роман будет интересен миру, и мне удастся совместить в одном тексте две несовместимые на первый взгляд темы – болезнь ребенка и влюбленность в не-под-хо-дя-щу-ю женщину.

Это и есть последнее – и главное! – препятствие для легкого рождения этого романа.

Сочетать несочетаемое трудно и порой больно.

А делать это органично и вовсе почти невозможно. Гораздо проще играть в романтический слэш.

Но я попытаюсь, раз уже написано столько страниц, то мне не остается ничего, кроме как продолжать.

Увы, длинные вступления давно уже вышли из моды (предвижу угрозы от редактора! Тем более это уже вторая серия предисловия!), и хотя мне хочется еще покрасоваться и пококетничать – ах, я умею философствовать, и иногда делаю это красиво! – пожалуй, начну рассказ о Мариам.

Обещаю счастливый финал. Мне нравятся хеппи-энды, хотя и считается, что в серьезном произведении все должно заканчиваться трагично. Главные герои либо умирают, либо понимают тщетность своих надежд на лучшее, либо уезжают в Тибет за новым знанием, бросив на произвол судьбы несколько несовершеннолетних ребятишек.

Не понимаю, признаться, чего в этом хорошего. Мир вокруг и без того несовершенен, а своими трагедиями мы делаем его и вовсе эсхатологичным. Возможно, печальный исход заставит кого-то задуматься и изменить собственную жизнь. Но вероятнее всего, ими окажутся люди, которые и без того постоянно рефлексируют и спасают человечество.

Мариам мне почти приснилась, а потому у наших отношений не мог быть печальный финал.

Точнее, у отношений не могло быть конца вовсе, поскольку мы благополучно пропустили и начало, и все прочие части традиционного романа.

Наш с ней роман не мог бы состояться, даже если бы изменились почти все начальные условия.

Мы с Мариам принадлежим к разным культурам, а возможно, и к разным вселенным. По крайней мере, мне иногда так казалось, когда я смотрела в ее темные странные глаза.

Передо мной инопланетянка. Человек из далекого космоса. На земле такие не живут! Разве что можно предположить, что они появятся через тысячелетия эволюции. Такие, как Мариам: идеальные и гармоничные.

Забавно, что эти характеристики относились не к внутреннему миру Мариам, оставшемуся для меня загадкой, – возлюбленная редко приподнимала край плотного покрывала, скрывающего мысли и чаяния, а к ее внешности.

Других таких красавиц на свете нет, как бы ни банально это звучало.

Но я не сумею описать ее. В русском языке – да и в любом другом тоже! – нет слов, способных передать глубину и мудрость взгляда этой женщины, пластичность ее тонких рук, мимолетную игру эмоций на лице, почти незаметную, такую, что, уловив усмешку или грусть в глазах Мариам, я не верила в ее реальность. Казалось, что передо мной сфинкс или Мона Лиза: существо одновременно совершенно неподвижное, нарисованное маслом или изваянное в камне, но живое и способное глубоко чувствовать.

Мариам казалась неправдоподобной даже в самых обыденных вещах.

Ее низкий, спокойный, почти лишенный модуляций голос будил во мне страсть и трепет. Но теперь я даже и не вспомню этот тембр, хотя храню в памяти голоса сотен случайных знакомых. Свойство памяти, присущее многим близоруким, – хорошо запоминать звуки, запахи, тактильные ощущения – все, что стоит вне визуального ряда, которое почему-то иногда подводит в ответственные моменты.

Изгиб бедра Мариам, полускрытый плотным, даже, скорее, толстым халатом, агрессивно-красным, неприятным и подлежащим осмеянию, будь он надет на кого угодно, кроме нее, заставлял меня на миг забыть даже о болезни сына.

Тягучая, медлительная манера двигаться и мягкая походка вынуждали почти рыдать от восторга.

Как будто мне не из-за чего было тогда плакать!

Безусловно, моя тайная платоническая возлюбленная даже не догадывалась о моих чувствах, которые и для меня до сих пор непостижимы.

Как такое могло случиться со мной в столь трагических и тяжелых обстоятельствах?

Так-просто-не-бывает.

Наверное, я это выдумала потом, переосмысливая тогдашний опыт в иной, спокойной и размеренной жизни, лишенной трескучих фейерверков и бессильных слез.

Или мне это приснилось тогда, привиделось полубредовыми тягостными ночами, душными, нескончаемыми, полными страха, молитв всем богам мира и надежды.

А может, это действительно произошло и помогло мне банально не сойти с ума. Когда малыш тяжело болен, безумие в минуты слабости кажется многим спасительной гаванью. Там – за безумием – все хорошо, нет этого постоянного напряжения и самого невыносимого переживания: невозможности помочь самому дорогому человеку. Что-бы-я-ни-делала-я-бессильна.

С этим справиться труднее всего.

И Мариам была человеком, который невольно помог мне преодолеть свою слабость и обрести веру в лучшее.

Как уже было сказано, несколько лет я не решалась писать об этой истории, опасаясь повторения ситуации, связанной с болезнью моего сына, с болезнью редкой, тяжелой и не поддающейся окончательному излечению, по крайней мере, пока ребенок мал. Каждый день, прошедший со времени нашего выхода из больницы, можно считать победой. Я с тоской думаю о возможности рецидива, хотя врачи и сказали мне, что вероятность этого ничтожна и чем старше сын, тем меньше стоит опасаться возвращения болезни.

Но, черт побери, я ипохондрик и паникерша! Как я могу поверить в хорошее?

Стоп.

Так не годится.

Я давно уже знаю, что одно из главных условий прихода гармонии, спокойствия и радости к человеку, живущему в этом мире, – правильно назвать этого человека. Подходящее имя должно отражать какой-нибудь позитивный момент из жизни называемого, миг, когда он был счастлив и безмятежен.

Этот момент спроецируется на настоящее, и оно заиграет яркими красками минувшего счастья.

Чтобы этот рассказ не испортил Лешке и мне теперешнюю жизнь, я подарила нам новые имена для того периода. Сына теперь зовут Прыгающий с подоконника, и это имя разбудит в окружающем мире энергию и бодрость.

Впрочем, это будет его второе имя, внутреннее, то, которое я использую, когда думаю о сынишке. В моем рассказе Лешка останется Лешкой. Иначе я буду подозревать, что рекламирую некую тоталитарную секту, в которой гражданские имена принято скрывать, а можно использовать лишь специальные, сектантские.

И это тягостное ощущение способно разрушить мое повествование, сделать его неровным и даже нервным.

Что, безусловно, неправильно. Оно и без того не отличается излишней плавностью.

А меня? Как же будут звать меня тогдашнюю? Кем я была тогда?

Над этим придется задуматься. Или… нет? Все вполне очевидно и прозрачно?

Я оглядываюсь назад, прокручиваю в памяти эту историю и понимаю, что меня зовут Та, которая смотрит на Мариам.

И это прекрасно.

– Почему это случилось с моим ребенком? – подобный вопрос задавала врачам каждая женщина в нашем отделении, да и любая женщина мира, чей ребенок болен, спрашивает себя, окружающих и своего Бога о том же.

– Причин может быть много, – отвечали врачи, – например, болезнь матери во время беременности. В начале срока, примерно на пятой-шестой неделе. Или алкоголь с никотином. Прием антибиотиков – тогда же, на первом-втором месяце. Экологические условия неблагоприятные. Даже просто подскока давления в нужный момент достаточно! А иногда это генетические проблемы…

– Я не болела ни одного дня, когда была беременна! Не выпила в жизни ни капли алкоголя! Не выкурила ни одной сигареты! Почему же так случилось? – в отчаянии спрашивала Мариам.

Она уже знала, что любой ответ врача ее не устроит, ведь он был далеко не первым. В Филатовку Мариам и ее сын попала после больниц в Грозном и Ростове-на-Дону.

– Достаточно стресса простого. Перепсиховала – и вот…

На это ей нечего было возразить. Она жила в Грозном с мужем и старшей дочерью, когда носила Маги. Стрессов там достаточно.

Хотя Мариам неоднократно говорила мне, что все эти пустяки в окружающем мире ее не волнуют. Лишь бы муж и дети были здоровы, а остальное… А что остальное? От судьбы не уйдешь, так зачем нервничать заранее?

«Спокойствие, только спокойствие» – великолепнейшая волшебная формулировка Карлсона, которую многие склонны недооценивать. Однако эта фраза помогает хранить если не мир во всем мире, то мир в своем уютном уголке вселенной.

И Мариам следовала этому простенькому совету. В отличие от меня.

Моя недавняя – но уже бывшая – подруга Татьяна, психотерапевт, вообще не верит в иную, кроме психической, природу пороков развития, а взгляды на этот вопрос врачей считает глупыми и неверными. Таня верит в психосоматическое происхождение любых проблем со здоровьем, исключая разве что несчастные случаи. Да и они, безусловно, стремятся воссоединиться не с произвольно взятыми индивидами, а с людьми особого качества.

С теми, кто пессимистичен, не уверен в себе, во всем склонен видеть плохое. С теми, кто не умеет убедить себя, что мир прекрасен.

С такими, какой частенько бываю я. Чаще всего пессимизм у меня сочетается с изрядной долей самоиронии, что нивелирует любой негатив, но случаются и периоды сплошного нытья и страха перед жизнью.

Сейчас такие моменты бывают все реже и реже, и Мариам помогла мне достигнуть этого состояния. До безмятежности еще далеко, но первые несколько шагов в этом направлении сделаны.

Психотерапевтиня Татьяна уверена, что любая болезнь – следствие страхов, сомнений, неправильного поведения людей и нежелания брать на себя ответственность за все вышеперечисленное. Легко догадаться, что болезни детей по этой теории – вина лишь их родителей, а пороки развития в массе своей – отражение дурных мыслей матери во время беременности. Например, ей в какой-то момент не хотелось, чтобы малыш родился, – и вот, пожалуйста: когда он появляется на свет, он уже болен, частенько – неизлечимо.

Мне кажется, что такой взгляд на мир слишком идеалистичен, а потому напоминает скорее веру, а не знание. Никаких эмпирических подтверждений своих верований у Татьяны нет. Точнее, она уверяет, что есть, потому что столкнулась в своей жизни с парой десятков случаев такого рода. Те же, кто не подпадает под «правильную» статистику, Татьяной игнорируются, или выдвигается предположение, что все они врут. То есть когда в абсолютно счастливых и гармоничных семьях рождаются больные дети, Татьяна глубокомысленно поднимает палец вверх и с пафосом заявляет, что не все благополучно, значит, у этой женщины. Врет она, болезная, будто любит своего ребенка и тем более мужа. Если покопаться в тетенькиной душе, выяснится, что она мечтает о пляжах Карибского моря, об «Оскаре» за лучшую звукорежиссуру или о разнузданном шопинге в Риме и готова променять на эту гламурную шелуху любого из своей семьи.

Болезнь моего Лешки Татьяна тоже объясняет однозначно. Для меня малыш не был важен, раз я смогла даже в больнице влюбиться. Мысли матери в такой момент должны быть только о ребенке, а я посмела вожделеть женщину. Значит, я дурная мать. А если еще учесть мои отношения с мужем, то диагноз очевиден: ребенок, находясь в животе, отрастил себе лимфангиому, реагируя на равнодушие матери к нему и ее конфликт с отцом.

Одно не вяжется в эту стройную теорию: в момент, когда формируется лимфатическая система эмбриона, у нас с мужем все было прекрасно. Мой супруг радовался скорому отцовству, так громогласно, открыто и искренне ликовал, что моя собственная робкая радость, омраченная страхом, становилась ярче и полновеснее.

Да, я боялась рождения ребенка. Меня одолевал традиционный комплекс неидеальной мамочки, который присущ многим беременным. Как я смогу родить малыша, если у меня чертовски слабое здоровье? Как воспитаю его, если сама себя еще не воспитала? Будет ли ребенок счастлив, если учесть, что я сама склонна к неврозам, ипохондрии и хандре? Пожалуй, мне помогли бы какие-нибудь американские (или написанные у нас, но в американском стиле) пособия на эту тему из разряда популярной психологии. Такие, где написано: «Не пытайтесь стать идеальной матерью, это путь в никуда. Вы только истреплете нервы себе и другим, пытаясь достичь совершенства. Просто любите своего ребенка, а остальное приложится».

Но, увы, такие книжечки мне не попались, а потому впоследствии я совершила также и самую распространенную материнскую ошибку: начала соперничать со своими коллегами по счастью.

Все матери собирались на детской площадке со своими малышами. Детишки резвились в песочнице, мамашки взбудораженно трындели за жизнь. Рано или поздно начинались олимпийские игры под названием «Я идеальная, а вам до меня далеко».

– Девочки! Я все еще кормлю своего ребенка грудью! – провозглашала одна из нас.

– И я! И я! – радостно подхватывали другие.

Две-три мамочки непременно оказывались не в мейнстриме, но они не удовлетворялись обороной, а сразу переходили в наступление.

– Я работаю в крупнейшей европейской компании, – заявляла одна из оппозиционерш, вальяжная, стильно разодетая и ярко раскрашенная. – Мне не до ваших глупостей с грудью. У нас няня есть, а ребенка сейчас можно и смесью выкормить. Думаете, почему я на площадку прихожу только по субботам? Э-э-э, золотые мои! У меня рабочий день по двенадцать часов, какие тут прогулки? Я на работу вышла, когда Артемке было полтора месяца. А вы со своими небось будете по горкам скакать до самой школы, если не дольше.

Последующие полчаса сторонники грудного вскармливания резво бодались с искусственниками.

Порой направление спора менялось.

– Я сама родила своего! Это единственно верный выбор для адекватной женщины, если она здорова.

– А мне сделали плановое кесарево. Вот еще, рожать! Это как раз неадекватно и даже глупо! Ребенок и мать не проходят через все эти муки, никакого стресса, все довольны, шов быстро заживает. Ты до трех месяцев враскорячку ходила, а я через пару недель летала уж со своим!

– Нет, у тех, кто сам рожает, дети получают необходимый иммунитет. Это как с кормлением грудью: никакая смесь не заменит материнское молоко. Никакое кесарево не заменит настоящие роды. А стресс – он необходим при появлении ребенка на свет. Если малыш не пройдет этой дорогой, то ему потом сложнее приспосабливаться к тяжелому миру.

И это соперничество длилось бесконечно. Мне оно быстро надоело, но наблюдать за другими было весело. Перепалка не прекращалась годами. Сколько раз в день укладывать детей спать, таскать ли в слинге и кенгурушке или использовать только коляску, варить ли обычные кашки на молоке или употреблять специальные младенческие смеси…

Потом я обнаружила точное отражение этих противостояний в Интернете, на различных «мамских» форумах и в специальных сообществах в блогах. Естественницы бесконечно воевали с искусственницами, сторонницы традиционной медицины – с фанатками разнообразных нетрадиционных практик, любительницы учить читать двухлеток – с теми, кто считает, что у малышей должно быть нормальное детство, без излишней зауми.

Познакомившись с Таней, я поняла: некоторые ищут очень экзотические поводы для материнского соперничества. Простые способы самоутвердиться их не устраивают. И даже болезнь чужого ребенка может превратиться в повод показать себя с «лучшей» стороны. Мол, я хорошая мать: мой-то здоров! Я люблю его правильно! А ты – плохая, твой больной. Убей себя об стену.