Текст книги "Придуманная женщина"

Автор книги: Элла Дерзай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Все это рассказывалось в темноте, в ночь ужасов, которую мы однажды устроили, когда Олины родители уехали в Германию и подруга осталась одна в доме. Ей было страшно спать, а потому Оля сделала все, чтобы этот страх перекинулся на как можно большее количество людей. Позвала в гости одноклассников, соседей, племянников… Попали на закрытую вечеринку и мы с двоюродной сестрой Аннушкой.

Одна кровавая история-пугалка сменяла другую, свет включать не разрешала хозяйка, и все мы, десяток девчонок и мальчишек в возрасте от девяти до тринадцати, вскоре впали в состояние мистического ужаса. Кто-то трясся молча, кто-то тихонько скулил. Двое ушли, не выдержав напряжения. О сне все забыли напрочь: Олина тайная миссия была выполнена. Моя старшая подружка светилась от счастья, а я получила многолетний ночной ужас в лице Женщины в белом.

Отныне я не могла выйти одна из дому в темноте, чтобы дойти до пресловутого туалета, который, как это часто бывает в деревнях, находился в другом конце двора. Приходилось будить младшую сестренку и просить ее составить компанию. Аннушка хмыкала: она берегла репутацию неисправимого материалиста, а потому никогда не призналась бы в том, что Женщина в белом пугает и ее. Сестра отважно провожала меня к туалету, а потом обратно. Я удивлялась ее терпению: ночные прогулки приходилось совершать почти каждую ночь.

– Когда ты уже научишься спать? – вздыхала Аннушка всякий раз, но шла за мной.

Иногда мы встречали Женщину в белом: она висела на веревках, притворяясь простыней или пододеяльником. Кричали в один голос и опрометью бежали в дом, где сестренка ложилась и спокойно засыпала, а я бодрствовала уже до утра.

Я не научилась нормально спать, став подростком, и потом, когда считала себя уже взрослой барышней. Одни ночные страхи сменялись другими: за Богом, всадником без головы и Женщиной в белом у меня появился страх умереть во сне.

Чтобы этого не случилось, до засыпания я проводила пару специальных ритуалов. Главный был в перечислении всех возможных способов умереть во сне. Мне казалось, что, назвав имя смерти, я тем самым отгоню ее. И вот я лежала и бормотала:

– Сгореть… да, у нас может случиться пожар… если загорится проводка или взорвется плита… Умереть от сердечного приступа… да кто ж знает, хорошее ли у меня оно… К нам могут ворваться бандиты и убить всю семью из-за видеомагнитофона и маминых золотых колец… И даже то, что я золото не ношу, меня не спасет… А еще война может начаться! На наш дом сбросят бомбу. И землетрясения иногда случаются… В наших местах крайне редко, но мало ли!

С каждым днем способы умереть становились все более экзотическими, но простые тоже не отвергались, а потому их количество вскоре превысило все разумные пределы – если слово «разумный» вообще уместно в такой ситуации. Вспомнить все и каждый из них назвать, не забыть ни один – вот что стало основной моей целью по вечерам. Я думала об этом задолго до момента, когда собиралась ложиться спать, а оказавшись в постели, как заведенная принималась проговаривать весь список.

Естественно, что через час-полтора такого интеллектуального времяпрепровождения сон обижался на меня окончательно и уже не думал приходить раньше чем под утро. А через несколько часов приходилось вставать и идти в школу. Этот изнуряющий ночной марафон длился около года. Я бледнела и худела, почти сходила с ума, но выбраться из этой трясины не могла. О психологах или психиатрах и не думала. Откуда ж мне было знать, что ситуация давно вышла из-под контроля и мой невроз нуждается в серьезном лечении?

Спасли меня скука, Рауль и Гастон. В какой-то момент идиотское монотонное прохождение по списку сделалось ужасно тоскливым и неприятным. Я понимала, что умру, если забуду какой-нибудь из пунктов, но смерть вдруг показалась отличным избавлением от скуки.

– Лучше смерть от шаровой молнии, чем от скуки! – сказала я себе и вернулась к своим возлюбленным Гастон и Раулю, которые частенько пытались прорваться сквозь барьеры невротических ритуалов и поболтать со мной.

Дальнейшие бессонницы были сплошным позитивом: я сочиняла романы, мысленно писала письма и стихи от лица Рауля, ответные от Гастон… Это по-прежнему мешало спать, но, по крайней мере, слегка улучшило мое самочувствие, а также определило интонацию и мелодию тысяч будущих ночей, а заодно и дней.

Когда я не мечтала о принцах, сочиняла романы. Впрочем, к утру понимала, что переносить на бумагу из головы их не хочется.

Я-то ведь и так знаю все, что придумала! Это и по сей день главное противоречие в моей жизни. Безостановочный полет фантазии не заканчивается ничем, но не потому, что автор ленив и не умеет работать (напротив, он почти трудоголик), а потому, что я уже обмусолила этот сюжет до того, что он потерял для меня вкус и аромат.

Именно потому я чемпионка мира по ненаписанным романам. Но я все еще надеюсь, что однажды мне станет интересно превращать выдуманные слова в те, которые можно прочитать.

Потом пришли ночи, полные страданий по выдуманным, а затем и реальным кавалерам. Гастон с Раулем, а следом все их дети, внуки и правнуки нашли покой на небольшом уютном кладбище где-то в Провансе, а я, нарисовав изящную родословную, из которой следовало, что моя история тоже отлично вписывается в семейную сагу, принялась за сочинение романа о себе.

Роман обо мне был преимущественно юмористическим. Я персонаж комический, и никак иначе.

Даже этот – несостоявшийся – роман оказался в финале если не комедией, то фарсом.

В редкие моменты, такие как наши с Лешкой месяцы в Филатовке, я пыталась изображать трагическую личность. Впрочем, почти безуспешно. Сквозь напускную серьезность и попытки сыграть пафос все равно просвечивала моя глупая физиономия.

Смешно быть комическим персонажем, не имея чувства юмора: получается эдакий чарли-чаплиновский персонаж в юбке. Мне могут возразить: мол, герои Чарли были очень даже о-го-го! Так и я о-го-го! Просто нормальное традиционное чувство юмора еще в детстве выродилось у меня в сарказм. Болезненный саркастик – это обо мне, хотя боль эта преимущественно от постоянно растянутых в улыбке губ.

Порой мне казалось, что я страдающая тонкая девушка, измученная неврозами, неизлечимыми болезнями, несчастными Любовями, неудачными романами, тяжелым детством и безотрадной юностью. Обычно через пару часов самолюбования в таком ключе мне удавалось взять себя в руки, похихикать над грядущей одинокой старостью и улыбнуться себе с неподдельным восторгом. Все же смешное существо – влюбленная в собственное отражение в зеркале девушка.

Иногда мне говорят:

– Твой нарциссизм невыносим! У тебя больше «я» на каждой странице текста, чем это позволяет себе начинающий писатель. Это цунами из «я», землетрясение! Снести половину – и то много будет.

Я внимательно выслушиваю это, а потом возражаю:

– Но ведь каждый, кто поддался разнузданной фантазии записать свои мысли, по определению нарцисс. И если он при этом якает меньше, чем – угадайте, кто? – то уровень его самоконтроля достоин восхищения! В каждой фразе обуздывать себя – дорогого стоит. Или у него был очень хороший редактор. А я как Веллер. При попытках редактировать мои тексты впадаю в буратоз и начинаю приготовления к самосожжению на Красной площади. Что? Веллер не планирует и никогда не планировал самосожжение? Но я все-таки женщина, и женщина эксцентричная. Мне сам (тсс!) велел!

Потому роман о Мариам – это, безусловно, роман обо мне, и только.

Теперешние мои ночи бывают бессонными преимущественно из-за мужчин, в которых я влюблена, то есть как раз из-за лихорадочных романов обо мне, сочиняемых на живую нитку. Романов в мыслях. Романов, которые никогда не будут написаны, потому что у них не найдется читателей.

Но если мне хочется писать, то это не называется бессонной ночью. Я просто не ложусь спать, а работаю.

А еще я отучилась не спать из-за Лешки. Этот позорный факт из моей биографии заставит еще несколько десятков лучших на свете мамочек воскликнуть:

– Чудовище! Как смеешь ты называть себя матерью? Ты же совсем не любишь своего ребенка!

Но в действительности я перестала нервничать по пустякам. Мне непонятно бодрствование у постели ребенка, у которого простуда или ветрянка. Я просто кладу Лешку спать с собой, шепчу ему, целуя, классическое:

– Спокойствие, только спокойствие! Ты же завтра поправишься, дорогой!

И моментально сама засыпаю. А к утру обычно все уже в порядке, он справляется с болезнью.

Сидеть всю ночь рядом, сбивая температуру тридцать восемь с помощью холодных компрессов с уксусом, как это делают правильные мамочки, я не умею. Спокойствие, только спокойствие – этот вечнозеленый рецепт от Карлсона помогает от детских болезней куда лучше, чем лишние метания, запихивания лекарств пачками в бедное дитя и прочие специально-мамские развлечения.

Впрочем, чтобы поверить в это, надо проверить, а кто ж решится-то?

Ночи ужасов в Филатовке прогнали мнимые ужасы из детства и затянувшегося пубертата. Нет ничего страшнее, чем грудной ребенок, лежащий под капельницей. И совсем не важно, что это чужой ребенок!

Он маленький, ему больно и страшно, и никто из взрослых не может помочь. Даже мама, существо по определению всемогущее.

В Филатовке никто не умирал, по крайней мере при мне. Там пришивали оторванные уши и откушенные носы, вырезали доброкачественные опухоли, отнимали лишние пальцы и чинили разнообразные порезы, которые были неподвластны хирургам из больниц рангом пониже.

Но познать смерть там было легко. Она витала над нами, близкая и понятная в таком месте, бесшумно размахивая крыльями и не давая расслабиться.

И, насмотревшись на ее щербатый рот, многие из мамочек ясно понимали: все прочее сущие пустяки. Шелуха. Глупости.

Лишь бы дети были здоровы. А остальное – приложится.

У меня еще случаются вспышки волнений по пустякам: я нервничала, когда мы с мужем все же расстались, психовала, когда он перестал платить алименты, страдала от размолвок с любовником и от проблем на работе.

Но особенно меня расстраивали отношения между Эльфом и Лешкой. Уйдя от нас, муженек почти перестал общаться с сыном. Поначалу иногда приезжал, водил малыша на прогулки, возил в гости к своим родителям, что всякий раз вызывало их недоумение, дарил игрушки… Но чаще их встречи случались в воображении Эльфа, не воплотившись в реальные действия.

Супруг звонил мне, обещал приехать через два часа, а потом, по старой своей привычке, пропадал на две недели. Или на два месяца. По дороге в Одинцово неожиданно уезжал в Бобруйск, забыв предупредить меня об этом, а явившись обратно в Москву, ругал меня за попытки дозвониться и выяснить, что с ним.

– Какого черта ты названивала? Я был в Бобруйске, а там роуминг дорогой!

Лешка плакал и просился к отцу, а я ничего не могла сделать. После десятка-другого таких представлений я перестала предупреждать сына о приезде бобруйского отшельника, и дела пошли на лад.

Но иногда у меня случались срывы. Однажды Эльф попросил к телефону сына и клятвенно заверил Лешку, что приедет к нему на день рождения. На шестилетие!

И снова исчез.

– Мама, он опять не приедет, да? – спросил Лешка спустя пару дней.

– Скорее всего, нет. Он, наверное, очень занят на работе. Или заболел. Не уверена, что мы можем позвонить ему и спросить. Папа не берет трубку, когда болеет.

– Не надо ему звонить! Мы и без него отлично справляемся! – ответил мой мудрый сын. – А то он наорет на тебя, и у тебя может начаться депрессия. Мне бы этого не хотелось.

Моя манера никогда не сюсюкать с сыном, наконец, сказалась на его собственном стиле общения. Ребенок читает исключительно энциклопедии, смотрит канал «Дискавери» и его производные и разговаривает так, будто ему не шесть, а по меньшей мере шестнадцать. Да и рассуждает примерно так же.

Если бы со мной сюсюкали в детстве еще и родители, я бы выросла преступницей. Когда я слышала от взрослых и вроде бы вменяемых людей «девоська нася холосенькая», то по-настоящему их ненавидела, мечтала о том, как их постигнут адские муки. Или о том, что их собственные дети подрастут, но останутся «холосеньками», что казалось мне самым страшным наказанием.

Когда родился Лешка, я сразу стала разговаривать с ним так, будто мы на семинаре по философии. Малыша это ничуть не расстраивало, он всегда с удовольствием меня слушал. А лет в пять и сам так заговорил. Я просто не оставила ему выбора! Именно потому он определяет вырастание голов у Змея Горыныча как сказочную регенерацию, сообщает о том, что малоснежные зимы редкость в средней полосе России, и угрожает, что станет контрабандистом, а не ученым-зоологом, если я буду иногда игнорировать свои ежевечерние обязанности по чтению «Карлсона» или книг Джеральда Даррелла.

А недавно после нескольких неудачных попыток освоить новую игрушку Лешка сказал следующее:

– Мама, кажется, я понял суть этой игры. Суть в том, что если не научишься проигрывать, то не научишься и побеждать.

Эта банальная кухонно-философская истина, которую рано или поздно понимает почти всякий, прекрасно подходит не только к детским играм, но и к любой жизненной ситуации.

Например, к той же истории с Филатовкой, если не считать ее жуткой трагедией, а воспринимать как учебную игру. Как школу для начинающих жить.

Испытание Филатовкой, стоит признать, было придумано небесным устроителем развлечений не для слишком продвинутых геймеров, но тем не менее после нескольких уровней этой игры я многое узнала и освоила. Или просто стала иначе воспринимать происходящее вокруг.

Выйдя из больницы, я окончательно смирилась с тем, что семью нашу уже не спасти. Филатовка лишила меня последних сил бороться за мнимое семейное счастье и бесконечно прощать взбрыки Эльфа, а мой юный муж слишком устал от ответственности и преждевременной взрослости.

Я узнала – и это главное, – что фальшивые страхи легко растворить в темноте, как только встретишься с настоящими.

Я не сомневалась в печальной истине, что никогда больше не увижу Мариам, а потому стала творить в ее честь. Писала жадно, взахлеб, отчаянно, боясь, что, когда образ моей прекрасной возлюбленной потускнеет (а это неминуемо должно было произойти), слова иссякнут.

Но случилось так, что, потеряв в своем сердце Мариам, я легко нашла новую музу, и еще одну, и еще. И с тех пор музы не покидают меня. Они приходят ночами и ласкают мои волосы и соски сильными пальцами, заставляя выгибаться и стонать:

– Да, пожалуйста! Да-да-да!

Некоторые из них – музы сезонные, временные – и не подозревают о своей роли в моей жизни. Они, прямые наследники Мариам, работают музами в моих фантазиях и снах, но справляются со своими обязанностями порой даже лучше тех, кто музирует осознанно и рассудительно.

В сущности, Мариам тоже была сезонной музой. Она появилась в самый короткий день года, на рассвете, и разбудила меня от долгого кошмарного сна.

И за это я буду вечно благодарна ей, хотя никогда не смогу сказать ей самую интимную фразу на свете:

– Я знаю, что ты знаешь.

Мне кажется, это более тонко и будоражаще, чем затасканное и залапанное миллионами девочек-подростков «я люблю тебя». «Я знаю, что ты знаешь» – высший уровень близости, за которым следует жить вечно и умереть в один день.

Но в нашем с Мариам случае все проще. Я никогда не увижу ее: никаких способов отыскать возлюбленную нет. Никаких! Ведь я не помню даже ее настоящего имени.

И я знаю, что она никогда не прочитает эту книгу.

(Здесь бы следовало для еще большей абсурдности написать, что она и читать-то не умеет, потому что в ее стране тяжело с грамотностью среди женщин. Однако стезя патологического лгуна пока не по мне.)

Но… Хватит пустой романтической болтовни. Вот, наконец, случилось то, о чем я уже предупреждала в самом начале. Этот роман написан ради последней фразы.

Элла Дерзай

ПРИДУМАННАЯ ЖЕНЩИНА

Она цинична – да. Она умна – да. Она остроумна – да. Она наблюдательна – да… Автор откровенен во всем – никаких стеснений в лексике, никаких языковых табу или барьеров. Жизнь в романе совершенно не кажется выдуманной для красного словца, она именно такова, какова есть. И это замечательно!

Анастасия Галицкая

Вообще-то и Эллу, и ее лирическую (хм) героиню еще в детстве следовало скинуть с какой-нибудь скалы – как и всех «с детства правоверных ницшеанок», в случае чего апеллирующих к спартанству. Тут, правда, надо понимать, что эти две обязательно за что-нибудь уцепились бы в полете – да хоть друг за друга, господи, – а потом выбрались бы обратно к сбросившим, и всем стало бы как минимум неловко. Ну и книги бы этой не было, что гораздо хуже. Грешным делом, люблю книги больше, чем людей. Особенно такие.

Юрий Васильев,

журнал «Огонек»

Элла Дерзай с завидной фантазией соединяет в романе экзотику и обыденность: то, о чем всем было интересно услышать, и то, что все и сами переживали. «Потолок для человека, мающегося от бессонницы, – это экран для отражения его страхов», – формулирует она, и в сознании читателя сразу поднимается весь пласт его собственных ночных кошмаров и детского испуга.

Елизавета Пономарева,

Vtopku.ru

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.