Текст книги "Придуманная женщина"

Автор книги: Элла Дерзай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Лешку положили мне на грудь, и он секунд тридцать верещал мне в лицо, выпучив фиолетовые глаза. Я наслаждалась первыми минутами материнства, не забывая комментировать все происходящее:

– Мне вот что интересно… А в какой день он все же родился? Во вторник или в среду? Семнадцатого или восемнадцатого? Двусмысленность же какая-то получается!

– Успокойтесь, мамочка, – утешали меня медики. – Завтра вам все расскажут. Вот сейчас зашьем, а завтра с утра все расскажут.

Этот переход на «вы» показался мне интересным. За четверть часа до этого, за час, за два, за три, да и с самого момента начала сильных схваток со мной обращались исключительно по-хамски.

– Заткнись, что ты орешь? Слышишь, как в соседней палате третьего рожает женщина? То-то! Молча рожает. И ты молчи.

Из соседней палаты раздавались вопли, способные разбудить половину города. У меня даже появилось подозрение, что в роддоме установлены звуконепроницаемые окна. Только через пару дней я обнаружила, что окна родильной палаты выходят в сторону леса, потому людям крики разрешающихся от бремени страдалиц и не мешают. Но с другой стороны, сохранность животных в подмосковых лесах – тоже важное дело.

Едва меня принялись зашивать, общение на «вы» закончилось. Я снова кричала, и меня ругали за это:

– Ты же на обезболивающих! Когда прекратишь? Ты ничего не чувствуешь, не выдумывай!

Но боль я отлично ощущала. У меня организм такой: гиперчувствительный, реагирующий на такое, на что никак не должен, если по правилам. Повышенная чувствительность – это, с одной стороны, прекрасно. Во-первых, удобно для секса: самый экзотический оргазм я испытала на концерте Ирины Богушевской просто потому, что герой моих грез гладил мне руку. Я уж не говорю о том, что овуляция тоже прекрасно ощущается. Не надо подсчитывать дни, если используешь первобытный календарный метод предохранения. Впрочем, этот навык я освоила ближе к тридцати, и к счастью. Во-вторых, можно легко предсказывать погоду, ибо если уж чувствуешь слишком многое, то надо хотя бы часть из этого превращать в полезное.

Было приятно, когда Лешка стал во мне шевелиться, примерно на четырнадцатой неделе беременности. По мнению подавляющего большинства подружек, успевших побыть беременными до и после этого знаменательного события, почуяла я его шевеления неприлично рано. Гинекологи тоже сочли мой случай спорным: мол, нервишки. Но признали, что такое бывает. Как обычно, противоречие на противоречии.

Но отрицательных моментов в повышенной чувствительности, безусловно, больше. Падать в обморок от неприятного известия? Пожалуйста, не вопрос! Падала! Мне сообщили о несчастном случае с одним из героев моих грез – и я тут же свалилась на пол с громким бумом. Чувствовать по утрам чужое похмелье, не выпив накануне ни капли? Конечно-конечно! Легко. Причем не важно, пил ли человек, который живет со мной в одной квартире (например, горячо любимый родитель), или я побывала в веселой компании. Через расстояния ощущать, что у возлюбленного болит голова? Ха-ха, и не только голова! У него и других частей тела полным-полно. Не спать в предчувствии даже не своих проблем? А то! И уж если спать, так с мерзкими вещими снами. Просыпаться во время общего наркоза? О, и это не проблема. Просыпалась, когда в четырнадцать мне операцию делали на глазах. Села на операционном столе, напугав врачей. Потому что больно было! Сквозь общий наркоз больно, не говоря уж о местном, под которым меня зашивали после родов.

Когда я лежала в послеродовой палате, заштопанная и утомленная, мне хотелось лишь одного: чтобы волшебным образом явился Эльф, обнял меня и вылечил, и тогда я смогла бы заботиться о нашем ребенке, которого мне не доверили в первые сутки. Сказали, мол, покорежило тебя слишком, девочка, потерпи денек. Конечно, к обеду я вытребовала ребенка, изображая блестящее самочувствие. Лешку положили в колыбельку возле моей кровати, и теперь в семейной идиллии точно не хватало Эльфа.

Но он пропал, совсем пропал. Напрасно мои родители звонили ему на мобильник, искали в отчем доме, даже советовались с нашими общими друзьями. Эльф не объявлялся. Мама приносила мне в роддом бутылки с бульоном и паровые котлетки, передавала их с записками, что, мол, у муженька работы слишком много, но прийти не сможет.

Я поняла, в чем дело: не первый же день его знала.

– В командировку мужа послали! – жаловалась соседкам по палате, чьи благоверные толклись под окнами роддома. Врала, да, врала!

Все же ему удалось заразить меня лживостью.

Сейчас бы я не стала скрывать от малознакомых девушек истинное положение вещей. Какая, собственно, разница, что они подумают обо мне? Выйдя замуж за такого человека, как Эльф, я уже сильно подставилась.

Да-да, большинство женщин заводили романы с неподходящими людьми, а то и вовсе с негодяями. А некоторые особо удачливые вроде меня ухитрились еще и детей родить от мерзавцев.

В этой ситуации не стоит жалеть незадачливых мамаш: они уже наказаны за свою глупость и безрассудство. А стоит ли жалеть детей? Зависит от ситуации. С моим Лешкой все в порядке, он спокоен и счастлив. Особенно с тех пор, как его отец исчез с нашего персонального горизонта.

Странно, но иногда полные семьи – зло. Если это тайное знание появляется в детстве, вряд ли уже получится создать хорошую семью. Хотя мне всегда казалось, что я смогу, что мы с Эльфом преодолеем временные трудности, обогнем все подводные камни и отправимся все вместе в светлое будущее.

Увы, не получилось. Или ура – в зависимости от моего настроения.

В роддоме Эльф все же появился. Вернулся домой утром, в день выписки, быстренько собрал из разрозненных деталей деревянную кроватку для малыша, отгладил наряд, сбегал на рынок за огромным букетом и предстал перед моими родителями при параде. Длинные волнистые волосы, изящный костюм, белая рубашка, бабочка, со вкусом подобранные цветы… Все моментально простили Эльфа!

Даже я, когда он встретил меня на пороге роддома и со счастливой улыбкой взял из рук нянечки Лешку, завернутого в яркое одеяло. Как же можно обижаться на такого обаяшку? Эльф всегда был чертовски обаятельным и умел нравиться.

А вот сейчас разучился. Он прибавил два десятка килограммов и примерно столько же лет, хотя в действительности не прошло еще и семи, обзавелся животом, женскими бедрами и плечами, неожиданным целлюлитом (незаметным под одеждой, но отражающимся на ауре), красной толстой физиономией и неприятным запахом изо рта и от одежды. Волосы его потускнели, бороденка стала выглядеть клочковатой, ботинки всегда нечищены… Легко очаровывать всех, когда ты юн и прелестен. А вот если непригляден на вид, неуклюж и вонюч – это требует многих усилий.

Усилия же Эльфу были не по душе. Ему нравилось только то, чего можно было добиться стихийно. Супруг мой был неудачливым охотником за счастливыми случайностями.

Вероятно, он таким и остался. По крайней мере, я пока не слышала, чтобы судьба ему подарила что-нибудь приятное. Есть версия, что Эльфу глобально не повезло: он родился лучезарным халявщиком под жестоким небом протестантской этики. Там, наверху, от него ждут прилежания и трудолюбия, а он лишь растягивает в улыбке губы, демонстрируя подгнившие зубы. Ну и барабанит по нервам ближних для разнообразия.

В тот последний день в больнице он едва не разбарабанил мне череп на куски своим поведением. Адски болела голова после напряженных попыток дозвониться Эльфу. Я тогда еще не умела расслабляться и получать удовольствие от закидонов муженька. Все вещи были собраны, Лешка скакал по коридорам с шестилетним Максимом, которому месяц назад едва не оторвало палец эскалатором в метро. Мальчика прооперировали в тот же день, и все давно должно было зажить, но Максим постоянно натыкался пальцем на стены и полы. Ни минуты не мог находиться в покое! Швы расходились, за первой операцией последовала вторая, а потом и третья. Матерью Максима овладело отчаяние: единственный способ угомонить ее ребенка – привязать его к кровати. Но психиатры это не рекомендовали: для жизненного тонуса мальчику нужно находиться в движении. В противном случае Максиму грозили депрессии.

Иногда я думаю, что с Эльфом происходило примерно то же самое. Ему необходимо врать, выдумывать легенды о себе и окружающих, исчезать и появляться в последний момент. В противном случае он бы захандрил, а то и вовсе умер.

Или подводить – тоже в последний момент. Он приехал, мрачный и крутой, наорал на меня и помчался вниз по лестнице, схватив нашу сумку. Я оглянулась. Нам еще предстояло вернуться в Филатовку пару раз, но я хотела попрощаться с Мариам.

Она стояла в дверях холла с Маги на руках.

– Мы приедем в пятницу, швы снимать и забирать документы! – сказала я, делая шаг к ней.

Мелкнула мысль: «Сейчас я ее поцелую в губы». Мариам не шевельнулась. Лишь смотрела на меня сухо и осуждающе. Ее губы почти побелели, будто от нестерпимой боли.

– Лена! Я сейчас буду молиться, чтобы вы сегодня доехали. И чтобы ты… Пожалуйста.

Она повернулась и ушла, больше не оглянувшись.

В пятницу, когда Лешке снимали швы, Мариам и Маги не оказалось в отделении. Их увели на УЗИ на другой этаж, и я не дождалась их возвращения.

Последнее слово Мариам перед нашим расставанием – «пожалуйста».

Мы действительно попали домой не без приключений, плохие предчувствия Мариам подтвердились. Половину дороги Эльф кричал, что я оторвала его от важной работы своими глупостями, что мне стоило поехать на электричке, а не пользоваться ценной машиной «копейкой», что я испортила ему жизнь, претендую на его квадратные метры и замышляю его убийство. Лешка засыпал у меня на коленях, вздрагивая каждую минуту от криков отца, но в конце концов заплакал.

– Еще и ты меня предаешь? Все ясно, – резюмировал Эльф, останавливая машину. – Выходите! Мы приехали.

До Одинцова было еще не менее получаса, если слишком не гнать. Но супруг настаивал:

– Мне надо на работу. Вот «Беговая», видишь? Садись на электричку и катись отсюда! Не желаю больше слушать это неблагодарное нытье!

Я взяла в охапку Лешку, и мы оказались на обочине. Машина рванула с места: сумку муженек решил не отдавать нам.

– Ничего, малыш, мы сейчас поймаем такси, – бормотала я, размазывая слезы варежкой. – Сегодня не слишком холодно, всего минус пятнадцать, а у нас с тобой есть пятьсот рублей…

Спустя две минуты возле нас остановилась иномарка. Где-то там Мариам молилась за нас, и ее молитвы подействовали.

Вечером Эльф спокойно вошел в квартиру.

– Ну, извини, – сказал он спокойно. – У меня был тяжелый день. Ты и сама не подарок. Нечего было меня доставать!

– Мариам, я тебе обещаю, – шепнула я в зеркало. – Не сегодня. Но день придет!

Я выдержала еще год и выставила мужа вон лишь после случая, когда по его мобильнику мне ответила пьяная хамоватая девица:

– Прекрати звонить моему мужчине! Он тебя не любит и не хочет.

Признаюсь, я испытала облегчение. Прошлым летом Мариам чудилась мне повсюду. Мы с Лешкой оказались в Абхазии и провели две с лишним недели в прекрасном южном раю. Там я и начала писать о ней, чтобы не сойти с ума от знакомой походки, что мерещилась мне за каждым поворотом. Наверное, особенность пластики Мариам, которую я ошибочно приписывала ей одной, на самом деле присуща многим женщинам с Кавказа.

По крайней мере, каждая третья абхазка двигалась как моя потерянная возлюбленная.

Лешка плавал в море, а я томно грелась на песке – вода слишком холодная для меня – и строчила в псевдомолескин начало истории о Мариам.

После той зимы, что мы провели в больнице, я стала бояться холода. Меня перестали вдохновлять долгие лыжные прогулки, а снегопады уже не вызывали желания любоваться ими часами.

Наверное, те несколько раз, когда я ловила машину на «Беговой» в пятнадцатиградусный мороз, охладили меня навсегда и заставили разлюбить зиму. Замерзнув раз, можно затосковать о солнышке на клеточном уровне.

С тех пор зима стала для меня разновидностью ада. Ветряного, колкого, скользкого, засыпающего лицо острыми ледяными колючками, роняющего меня посреди улицы, полного простуд и мечтаний о грядущем лете. Я болела, умирала, не верила, что доживу до весны…

Да, я стала все время мерзнуть. Как-то похолодало вокруг! И не думает теплеть, хотя уже много лет прошло. Очень хочется переехать в маленький южный городок, тихий и пахнущий морем, кипарисами и можжевельником. Хотя есть ли на свете такие города?

В любом из них летом открывается филиал столицы, от которой мне хочется убежать. Не спрячешься от шума и толпы. Не поиграешь в Байрона или в городского интраверта.

И даже в гениального писателя в ссылке, каким я теперь частенько себя осознаю, когда самоирония иссякает из-за бессонницы, болезни или активности поклонников.

И я с пафосом восклицаю: разве гениальный писатель может жить в мегаполисе? Нет, ему необходимо прятаться в специальной пещере, усладе для мизантропа. Я не Хемингуэй, чтобы строчить свои шедевры за столиком кафе, мне нужно уединенное убежище. Что? Писателю не обязательно быть мизантропом? Вот с этим у меня промашка, конечно.

(Эх, почти уже научилась врать. Я не мизантроп, а только притворяюсь! Трепетно люблю даже тех, кого поругиваю.)

Едва выйдя из больницы с вылеченным ребенком, я вдруг ощутила в себе острый, доселе невиданный приступ графомании. Мне было тяжело войти в обычную жизнь, ту, в которой не было многодневного ожидания, уколов малышу, таблеток, попыток чем-нибудь его накормить, бессонницы на коротких банкетках и в клеенчатых креслах, постоянного потока врачей и медсестер, рыдающих детей… И Мариам. Я привыкла к ее мягкой улыбке, к плавной гармонии ее движений, к красоте ее глаз и рук. К ее постоянному присутствию рядом. Я слушала ее дыхание ночами, держа за руку Лешку и понимая, что до утра не удастся уснуть. Слишком много чужих звуков, слишком много боли вокруг. Сонное сопение Мариам казалось мне почти музыкой.

Иногда она стонала, даже вскрикивала, и мне хотелось положить ладонь на ее лоб, нежно погладить виски, расправить спутавшиеся волосы. И поцеловать свою ненаглядную.

Прогоняя от себя порочные мысли, я ласкала и целовала сына, и он вздыхал, не просыпаясь, мурлыкал, как маленький котенок, устраивался поудобнее…

Я знала, что у нас ничего никогда не будет с Мариам, но никто не мог запретить мне представлять ее обнаженной, влюбленной, страстной, припадающей ко мне.

Но я этого не делала.

Моя любовь к Мариам была настолько гармоничной и полной, что мысли о физической близости, мучившие меня во время Лешкиной операции и несколько последующих дней, сами сошли на нет. Я вдруг поняла: эту странную женщину можно любить, не касаясь ее. Ласкать взглядом. Нежить интонацией. А физическая близость с ней – величайший грех.

Это был единственный раз в моей жизни, когда я думала о сексе как о чем-то греховном и стыдном, тогда как обычно подобная точка зрения представлялась мне абсурдной. Один из любовников называл меня в пос-те-ли бесстыдницей. Нежно так, ласково шептал:

– Бесстыдница моя…

Услышав это, я зверела и моментально ощущала себя фригидницей, а не бесстыдницей.

Как он позже объяснил, это казалось ему величайшим комплиментом моей раскованности, страстности и способности выходить за рамки приличий. Для меня же это словечко звучало как мерзостное оскорбление.

– В любви не может быть стыда! И приличий этих твоих тоже. Я люблю тебя, и поэтому позволяю тебе и себе абсолютно все! А ты такое говоришь про меня… Это ж ругательство, не иначе!

Он удивлялся, но отказывался меня понимать. А меня так корежило от этого словечка, что в конце концов пришлось расстаться с человеком, его употреблявшим. Каждое интимное свидание с ним превращалось в сеанс аутопсихотерапии, во время которого я уговаривала себя перестать рефлексировать и расслабиться. Но как только слышала это свистящее: «БеСССтыдница!» – моментально напрягалась и уже не могла ни о чем думать, кроме как о стыде.

Впрочем, однажды я отреагировала правильно, видимо, какое-то озарение свыше словила.

– А ты – Горлум! Он тоже так артикулировал. Я бесстыдница, потому что отдаюсь такому кошмарному существу! О как!

Моему кавалеру не слишком понравилось быть Горлумом, как ни странно. Да и вообще героем этой книги. Он презирал фэнтези вообще и Толкиена в частности. Однако от идеи наслаждаться моим бесстыдством любовник отказываться тоже не желал.

Я продержалась примерно месяц, а потом сказала:

– Пока-пока, дорогой Горлум. Нам было хорошо вместе, но неожиданно во мне проснулся стыд, а потому мне необходимо обмозговать свое неправильное поведение в одиночестве.

Пару недель он не понимал, что из-за такой «мелочи» двое могут разойтись, но для меня-то это была серьезная проблема, о чем я неоднократно сообщала. Какие могут быть отношения с человеком, который в подобных «мелочах» не идет навстречу?

Но этот роман остался у меня в памяти похожим на серию «Секса и Сити», где героини регулярно расставались с ухажерами по самым фантастическим причинам. То из-за любви партнера к анальному сексу, то из-за пристрастия к групповухе или спанкингу… Да, одна из девушек бросила мужчину, который бранился в постели. Именно мой случай!

Каждое экзотическое окончание романа в этом сериале вызывало у меня искреннее недоумение или смех: неужели люди расстаются из-за таких пустяков? А потом я выяснила, что бывают причины и поэкзотичнее.

Когда больничный ад остался позади и дыхание Мариам уже не будоражило мое воображение бессонными ночами, я принялась писать, часами, иногда сутками, не думая об отдыхе, будто впала в творческий запой, вернувшись к почти позабытому после рождения Лешки хобби. Стоит ли говорить, что все мои творения были для нее? Но – увы! – не о ней.

Она долго оставалась тайной даже для самых близких людей.

О ней я не решалась рассказать ни лучшей подруге, ни маме, ни своему мальчику-мужу Эльфу, отношения с которым вскоре окончательно расстроились. Он так и не узнал, чей совет развестись – своей-то головой я никогда думать не умела! – оказался для меня решающим.

Сначала я переделала и закончила все старые рассказы, валявшиеся еще со времен студенчества. Среди них немало было посвящено лесбийской страсти (воспоминания о горячих и даже кипящих подругах), и их было дописывать особенно приятно. В каждой героине я видела Мариам, и не важно, что плотские желания к ней я победила целомудренной тайной нежностью. Я писала ей и о ней, прекрасно понимая, что, прочти она это, Мариам осталась бы совершенно равнодушной к моей страсти, а то и вовсе не поняла бы ее.

Через три недели после выписки мы ездили на контрольный прием в Филатовку, и я решилась спросить у врача о Мариам и Маги. В моем рюкзаке лежала новенькая яркая юла для мальчугана и коробка французских конфет для его мамы. В тот раз я отправила за подарками мужа, и для него не составило труда их выбрать.

– Они еще в Москве, у родственников, – ответила мне врач. – Мальчика еще пару раз сюда привозить придется, а потом, если все будет в порядке, они уедут в Грозный. Вы что-то хотели передать или подарить ребенку? Я видела, как вы всегда жалели его. Не переживайте, он поправится! Операция прошла успешнее, чем мы ожидали… Никаких осложнений, не беспокойтесь. А если что-то нужно передать – оставляйте мне.

Я испугалась, что эта симпатичная женщина заметила не только мое беспокойство из-за Маги, но и отношение к его матери. А вдруг это вообще видели? Когда я влюблена, то плохо себя контролирую, не умею скрыть обожание во взгляде. Конечно, ни о каких передачах любимой уже речи не шло. Не потому, что я побоялась осуждения врачей. Мне просто опять показалось, что Мариам не поймет этого и у нее обо мне останутся неприятные воспоминания. Она сочтет меня по меньшей мере странной.

А этого мне совсем не хотелось.

Раз уж нам с Мариам не суждено стать подругами, то она должна хотя бы думать обо мне хорошо.

Сейчас я не понимаю, как коробка конфет «Merci» и юла могли отразиться на отношении Мариам ко мне. Но тогда я ощутила странную уверенность в том, что, подари я шоколад, моя возлюбленная бы меня возненавидела. Это было страшно и неприятно, и я не совершила роковую ошибку.

Или, наоборот, совершила.

Эта юла до сих пор лежит под Лешкиной кроваткой-чердаком. Я так и не решилась никому ее подарить, и она осталась единственной материальной памятью о несостоявшемся романе с Мариам.

Подруга из мусульманской страны со смехом рассказала мне, что лесбийские отношения у них – почти норма. У многих городских замужних респектабельных женщин есть любовницы, о которых мужья либо догадываются, либо знают.

Мужей это якобы не смущает: секс женщины с женщиной они не считают изменой. Так, способ расслабиться, ничуть не грешный и не запрещенный.

Слушая историю обо мне и Мариам, подруга удилялась:

– Но почему ты не затащила ее в постель?

– В какую постель? В железную койку в больнице? В ту, где она лежала со своим ребенком?

– Дура ты! Телефон-то могла бы взять у нее. Раз пацан поправился, вы могли бы потом с ней потрахаться. Наверняка она была не против, судя по твоим рассказам!

Вот именно. Мне понадобилось написать сотни страниц, чтобы убедить себя: против из нас двоих была я. Мариам была хороша как муза, мечта, платонический идеал. Но тошно даже думать о том, что она могла стонать от моих поцелуев в постели.

– А вашей религии это не противоречит? – спрашивала я подругу.

Она в ответ лишь смеялась.

– Да кто в нашей религии женщина? И чем одна женщина отличается от двух, целующих друг друга? Мы на чужого мужчину и посмотреть не имеем права, а с женщиной – и поза шестьдесят девять не возбраняется. Если не при детях, конечно.

На пятый день после операции Маги – и первый день, когда его вернули в палату из реанимации и позволили матери ухаживать за сыном, – одна из медсестер, ярко пухлая накрашенная тетка в коротком халатике, сказала похудевшей на десяток килограммов Мариам:

– Ах, милая! Бог поможет вашему мальчику! Только молиться не забывайте!

Меня это покоробило. Все эти советы насчет молитв просто невыносимы. Хочется швыряться стульями в тех, кто позволяет себе говорить такие вещи.

Моя возлюбленная вдруг взвилась так, как это сделала бы я на ее месте:

– Какое дело Богу до моего сына? У него и без нас достаточно забот! Моему мальчику помогут врачи. И помогу я! Мы выходим Маги вместе. А богам оставьте божеские дела!

Я очень удивилась. Мне казалось, Мариам верующая, по крайней мере, я пару раз слышала, как она молилась. Из-за чего такая вспышка?

– А ты разве не мусульманка? Это мне, почти атеистке, такие сцены к лицу. А ты зачем? – спросила я, когда пышноногая медсестричка удалилась с традиционной обиженной гримаской на лице.

– Мусульманка, – ответила Мариам. – Но это потребительское отношение к Богу меня выводит из себя. Он же Бог, ты понимаешь? Мы должны угождать ему, а не наоборот! Все эти «Бог спасет» выводят меня из себя. И не важно, православные так говорят, мусульмане или постаскухи вроде этой. Ей бы немножко страха перед Богом и почтения не помешали.

Я сразу вспомнила, как в детстве жутко боялась того, кого называла Богом. Он снился мне, трех-пятилетней, в кошмарах, являясь огромным седовласым стариком, кричащим с небес малоприятные гнусности. Небеса угрожающе утопали в красноватых облаках, изо рта Бога шел пар, и это было поистине страшно.

– Ты виновата! Ты не попадешь в рай! – угрожал мне седовласый Бог, а у меня даже во сне тряслись руки и перехватывало дыхание. Я пыталась спрятаться от старого шантажиста, но он был повсюду.

Этот образ Бога был навеян соседкой, тремя годами старше меня, хорошей девочкой Олей Каммерцелль из католической семьи. Оля считалась лучшей моей подругой (а по сути, была единственной: я жила тогда в местах, не слишком богатых детьми, зато обильно заселенных пожилыми людьми). Она с упоением рассказывала о том, чем мальчики отличаются от девочек (с демонстрацией отличий на мне и своем маленьком братце), о том, что все нормальные немцы должны уехать в страну изобилия ФРГ – а мы обе были немками, – и о многих других чудесных вещах.

Рай же, со слов Оли, представлялся мне приятным и достойным местом. Там постоянно кормили конфетами, шоколадными батончиками и разноцветными жвачками Hubba-Bubba, привезенными аж из самой ФРГ, но попадали в невероятный жвачечный рай только очень хорошие девочки, а остальных Бог наказывал. Чтобы купить билет в рай, надо вести себя не просто хорошо, но идеально. Слушаться родителей (а в моем случае – бабушку с дедушкой), помогать по дому, не произносить плохих слов, не врать, никому не завидовать. Не есть конфеты! Ни в коем случае: злоупотребление сладостями сильно не нравилось Богу.

Это было, пожалуй, главное в Олином рассказе. Узнав о рае, я отдавала ей все дефицитные конфеты, которые родители присылали из Москвы.

– Я все равно туда не попаду! – грустно говорила Оля. – Я иногда вру маме с папой. Бог за это меня накажет.

И я с радостью утешала ее, одаривая «Мишками косолапыми» и «Белочками», не понимая, что мне подружка врет отнюдь не иногда.

Первые мои бессонницы, которые я припоминаю, тоже были связаны с Богом. Иногда я так боялась его увидеть во сне, что не засыпала до утра. Часами таращилась в белый потолок, не в силах пошевелиться, слушала лай собак на улице и молилась:

– Боженька! Дорогой Боженька, не надо меня наказывать. Я отдаю все свои конфеты Оле. И пирожки сладкие отдаю. И плюшки. Что же мне еще отдать ей?

Молчание было мне ответом. На потолке дрожали тени от сирени, которую за окном качал ветер, поскрипывала бабушкина кровать, монотонно жужжал холодильник. Иногда наверху что-то шуршало, и тогда я пыталась кричать, но дыхание перехватывало, и вместо крика получался писк, который не мог разбудить даже нашего кота.

Утром я жаловалась бабушке:

– На чердаке кто-то живет. Наверное, домовой! Мне Оля рассказывала, что у них он есть.

Это была еще одна из великих Олиных мистификаций, отравивших мне жизнь на долгие годы. Домовой. Страшное существо, живущее на чердаке, охраняющее обитателей своего дома, но легко карающее нарушителей спокойствия.

– Я залезла на чердак одна, хотя мне не разрешали! Но интересно же! Братья говорили, что там домовой водится. Прячется возле трубы, греется. И он там ждал меня. Маленький, белый, лохматый, – рассказывала подружка, кинематографично тараща глаза. – Я испугалась так, что в землю вросла. Стояла столбом, пока он не ушел.

Но на расспросы о подробностях Оля не отвечала.

Только уточнила, что домовой был похож на светящегося зайчика, но безухого.

Сейчас я понимаю, что она просто не смогла сочинить ничего сверх этой немудреной истории, и даже не важно, действительно ли ей удалось увидеть «зайчика» или нет. А тогда молчание подруги казалось особенно жутким. Забывая даже бояться Бога, я сама додумывала продолжение ночами, цепенея в темноте от ужаса и вслушиваясь в шебуршение на нашем чердаке. В моих фантазиях домовой размером с большую кошку был покрыт мягкой седой шерсткой, сверкал совиными очами и по-совиному же ухал, пружинисто прыгая вокруг остолбеневшей Ольги:

– Уххх-оди! Ухх-оди! Я хочу-у-у быть один!

Мне всегда казалось, что домовые не слишком любят человеческое общество, как, впрочем, и общество друг друга. Они самодостаточны.

Повзрослев, я неоднократно встречала нашего домового, – и он оказался совершенно таким, каким я его представляла, – а потом даже написала о нем в своем первом романе. Там мохнатый парнишка уже не ухал и не скакал мячом, а изъяснялся изысканно и велеречиво, наставляя героя – самовлюбленного болвана с экстрасенсорным даром – на путь истинный. Это был неправильный домовой, сильно отличавшийся и от Олиного, и от нашего. Единственное, что объединяло всех этих домовых, – самодостаточность и способность вызывать ужас у тех, кто их видит. Я испытывала традиционный эдгар-повский шок и превращалась в каменную статую при каждой встрече с загадочным соседом.

В больнице тоже был свой специальный домовой, один на весь наш корпус. Иногда по ночам он появлялся на Проклятой лестнице и вдыхал запах сигаретного дыма. Медсестра Лена уверяла, что Больничному нравится ментоловый «Вог», и будто стоит кому-нибудь из мамаш закурить такую сигаретку, как лохматый будто-бы-кот сразу же является составить компанию.

Ко мне он не приходил, хотя я была бы не прочь. Филатовка окончательно излечила меня от детских и юношеских фобий. Попадись мне на Проклятой лестнице домовой – я бы подарила ему целую пачку пресловутого «Вога» с ментолом.

А вот бессонницы в больнице только усилились, хотя я там и уставала ужасно. Единственные два с небольшим года, что я нормально спала по ночам, включали в себя беременность и кормление грудью. Видимо, это была гормональная гармонизация моего сонного баланса.

До того и после всегда находились страхи или сказки, которые мешали заснуть.

В четыре-пять я боялась Бога и домовых. В шесть, уже в городе, куда родители меня забрали, наконец, из деревенского бабушкиного дома, ужасы вполне ожидаемо урбанизировались. Посмотрев жуткий фильм «Всадник без головы», я стала бояться безголового монстра, который каждую ночь появлялся на потолке моей комнаты в виде тени от щели между занавесками. Треугольной длинной тени, которая колыхалась сквозняком из форточки, будто всадник все же был живым.

Я часами не могла отвести взгляд от этой сюрреальной фигуры. Всадник без головы гипнотизировал меня. Я даже в туалет пойти боялась!

А вдруг на обратном пути монстр с потолка на меня набросится?

Потолок для человека, мающегося от бессонницы, – это экран для отражения его страхов. А туалет – это и вовсе врата ада.

Когда я оказывалась в бабушкином доме летом, уже будучи школьницей, то тамошний идеально-белый потолок обычно провоцировал мысли о Женщине в белом.

Это был Олин «свидетельский» перепев традиционных детских ужастиков о «живых покойниках». Возлюбленная ее дальнего родственника была изнасилована и покончила с собой почти на глазах у своего жениха. Случайные собутыльники кавалера, выпив с ним водки, решили надругаться над девушкой, зашедшей в гости. Заперли хозяина в сарае и все ночь мучили девушку, а к утру сбежали.

Девушка повесилась, следуя канонам жанра, привязав веревку к крюку над дверью сарая и не внимая мольбам наблюдающего за ней сквозь щель парня.

Иногда обиженные бывают более безжалостны и аморальны, чем любые преступники.

Потом погибшая, конечно, стала призраком и бродила по деревне в поисках насильников, но чаще всего караулила их на огороде своего жениха, стоя в темноте посреди клубничных грядок. Ее белые одежды, как положено, развевались и реяли, подобно флагам, а всякий, кто видел бедняжку, заболевал энурезом или начинал заикаться.