Текст книги "Придуманная женщина"
Автор книги: Элла Дерзай
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Да, часто я шучу со своими мужчинами лишь затем, чтобы на меня обиделись и выпороли как следует. Точнее, немножко. У каждого «как следует» есть конкретные пределы.
Мне – почти нимфоманке – нужно много секса, до боли и неспособности пошевелиться, потому что иначе я чувствую себя неудовлетворенной, несмотря на оргазм.
Забавно раскрывать в романе, написанном от первого лица, чьи-то интимные секреты, выдавая их за свои: у большинства из тех, кто это прочитает, не будет возможности проверить, говорит ли автор о себе или напропалую врет о герое-который-альтер-эго-самого-сочинителя. А если учесть распространенную точку зрения, согласно которой пишущий выводит в каждом из героев какую-то часть себя, игра становится еще более веселой.
Попробуй угадай, каков в тексте процент фальши и замаскированных болезненных фантазий, а что лишь искусный конспект.
Любимому мужчине я призналась, что порой я веду себя ужасно потому, что мне хочется испытать физическую боль. Ссориться-скандалить и так далее мне не интересно.
А море… Что ж, море предстало передо мной чуть менее голубым, чем грезилось в снах, не таким соленым и прозрачным, но вполне привлекательным.
Море когда-то помогло мне ненадолго полюбить мальчика Эльфа, ставшего моим мужем.
Первые полгода после нашего знакомства прошли динамично и романтично.
Утром первого января я заявила случайному любовнику, что у меня есть ББЛ, а в отношениях с кем-либо еще я не заинтересована, особенно это касается лохматых юных барабанщиков. Мальчик смотрел на меня ясными влюбленными глазами и просил:
– Испытай меня! Я же понравился тебе сегодня, может, и еще на что сгожусь!
Я отказывалась, но он был настойчив. Выпросил у меня адрес (а телефон тогда в нашем провинциальном Одинцове был не у всех, и наша семья не входила в число счастливчиков), я произнесла его лишь раз, хихикая в промежутках. Выпитое накануне и бессонная ночь уже сказывались на психике.
Он запомнил все до цифры и на следующий день явился в гости с белой розой на длинной ножке, купленной, очевидно, на последние деньги: Эльф был не просто беден, а вызывающе беден, хотя и работал в какой-то второсортной газетенке. Как позже я поняла, его подводила страсть к спецэффектам: понравившейся девушке он таскал звезды с неба, а нового приятеля поил самым дорогим пивом, какое только мог найти. Эта показушность в сочетании с маленькой зарплатой приводила к классическому нищебродству высокого градуса: парнишке порой не хватало денег на новые носки. А если учесть, что носки он предпочитал белые, то стирать единственную имеющуюся пару приходилось ежедневно, да еще и в специальном противопятнистом порошке.
Эта традиционная стирка перед сном меня даже покорила: раз молодой человек так заботится о своей одежде, он сможет позаботиться и о прочих пустяках в своей жизни.
Эта теория затем подтвердилась: Эльф действительно холил и лелеял пустяки, упуская многое важное для нас, обычных людей. Он мог месяцами не работать или жить у знакомых, таская все свое штучное имущество в рюкзаке, но трепетно ухаживал за ногтями и покупал к ужину самый лучший майонез.
После третьего или четвертого свидания Эльф окончательно поселился у меня. Он рассказал трогательную историю о трудностях с родителями, чему я охотно поверила, поскольку мои отношения с родителями оставляли желать лучшего.
Хотя в одном родители меня почти не ограничивали – в личной жизни. Их собственные дрязги были слишком неприглядны, чтобы я согласилась признать за этими двумя право указывать мне, с кем встречаться, а с кем нет.
Им пришлось смириться с тем, что нищий, но обаятельный Эльф с комфортом зажил в нашей квартире. Поначалу он расплачивался за постой мелкими, но существенными услугами по хозяйству: чинил сломанную давным-давно мебель, прибивал гвозди, менял прокладки в кране, точил ножи и ножницы, то есть делал все то, за что мой папа не брался в силу уверенности в аристократичности своего происхождения и непристойности участия в подобных развлечениях.
Мама была без ума от симпатичного мальчугана, всегда готового помочь в так называемых «мужских» делах. К тому же Эльф был вежлив и предупредителен, приносил сладости к чаю и ругал меня за неряшливость, что для мамы звучало как музыка.
Папа ворчал по поводу «бездельника», как он называл моего неожиданного сожителя, но иногда они пили пиво вместе с Эльфом и спорили из-за длинных волос последнего. Ничто так не сближает, как алкогольные споры об эстетике. Но нет способа лучше, если хочешь с кем-нибудь поссориться, чем алкогольный спор об эстетике. Два лика эстетики, не иначе.
Однако Эльф поселился у нас крепко: выгнать его не представлялось возможным. Иногда он пропадал на два-три дня, мои родственники вздыхали с облегчением, а я слегка скучала: все же с ним было весело.
И он постоянно говорил о любви. Приносил мне цветы, купленные неизвестно на какие деньги – зарплата Эльфа по-прежнему оставляла желать лучшего, – посвящал мне песни и концерты своей группы, но главное – никогда не умолкал.
– Любимая, единственная, самая красивая на свете, – пел он сладким голосом, и я таяла, как положено барышне моего возраста.
Уже потом я поняла, что Эльф здорово напоминал моего папу: тот тоже твердил, что жить не может без мамы. Только у него «самая красивая» чередовалась с «ну ты и страшненькая у меня». Но вообще – манеры у мальчуганов похожие. Смешно осознавать это спустя столько лет.
А еще смешнее то, что разнообразные бородатые и многими умниками высмеиваемые старики вроде Фрейда тоже бывают правы. Нужно только учиться находить в их теориях утилитарные нотки – и использовать по назначению.
В двадцать два я не смогла сделать это. Возможно, к тридцати трем научусь.
Иногда Эльф работал, чаще искал работу – ему не всякая подходила, мальчику-придире, – и колотил по барабанам в своей группе, а также охмурял меня и еще нескольких девиц, о которых я тогда и не догадывалась. Я считалась основной девушкой Эльфа, так как он у меня жил, но мне и в голову не приходило, что есть другие. Иногда он ночевал у родителей, и у меня не было причин сомневаться в его словах.
Об истинном положении вещей я узнала гораздо позже, когда уже родился Лешка, а у Эльфа начался синдром молодого отца и он перестал скрывать свои бесконечные приключения на стороне.
А в первые полгода нашего романа я наслаждалась бесшабашностью и страстностью юного кавалера, любовалась смешинками в его светлых глазах и накручивала на пальцы пушистые развевающиеся волосы, которые были так хороши и кудрявы, что порой я даже завидовала. Момент, когда бесшабашность превращается в безответственность, еще не настал или не был замечен мной.
Нам было хорошо вместе. Пару раз мы ссорились и собирались расходиться, но потом как-то оба разом возвращались на прежние рубежи.
Меня смущало, что он не желает найти серьезную работу, перебиваясь то мытьем машин на автозаправке, то вскапыванием клумб у не слишком раскрутившихся подмосковных богачей, то ученичеством в троллейбусном парке.
А Эльф развлекался вовсю. Ему было восемнадцать, и учиться в вузе он тоже не собирался, считая это бессмысленной тратой времени. Пару раз мой кавалер уже учился на первом курсе, выдержав по одному семестру, и больше ввязываться в это не желал. Его родители думали иначе, ставя в пример меня, но Эльф в ответ фыркал и уверял их, что это лишнее и он и без учебы прекрасно проживет.
Я была уверена, что когда-нибудь мальчик передумает. Высшее образование здорово приводит в порядок голову, он должен это понимать. Да и профессию какую-нибудь получить надо! Не в «Макдоналдсе» же карьеру делать! Эльф ведь собирался жить со мной долго и счастливо, стать отцом нескольких ребятишек – он сам говорил. А не докумекает сам, что вуз – это важно, так я объясню, у меня дар внушения имеется.
Эх, до чего ж самонадеянны бывают юные девы!
Летом мы собрались с Эльфом в Крым. Денег у нас при этом не было, точнее, имелось сто долларов, оставшихся с последней моей халтурки, трепетно хранимых в книге Альберто Моравиа «Я и он». Я училась в университете – причем в тот момент без стипендии, – а Эльф официально считался профессиональным тунеядцем.
Мне было бы удобнее поработать месяц-другой, а потом поехать в Крым нормальным способом, но герой моих грез заявил, что этот способ для жлобов, платить за поезд и жилье – последнее дело, а в путешествии главное – романтика. Что ж, прекрасно, женщины должны уступать мужчинам, я так и сделала. Вот на мои сто долларов покупалась та самая романтика.
Причем романтика, замечу в скобках, весьма высокой пробы: в дни нашего пребывания у моря должно было состояться Великое солнечное затмение, предвестник конца света, которое из Москвы не просматривалось даже в бинокль. Мы решили его посмотреть с Аю-Дага, хрустальной мечты всех советских пионеров.
Это начинание по градусу превосходило даже знаменитое свидание с Яшей в Коломенском, и я ввязалась в это с радостью.
Итак, мы набили рюкзаки тушенкой и рыбными консервами, взяли палатку, коврик-пенку и спальник – весь туристический инвентарь нам одолжили друзья – и отправились в путь. Попытались еще занять легких денег у общего друга Саши, пропивавшего и проигрывавшего в игровых клубах недавно полученный грант, но Саша в последний момент самоустранился от спонсорства.
Старт осуществили ранним утром, около пяти, со станции Депо Курского направления МЖД, чтобы поймать так называемую волну. Ночь до того мы провели в гостях у приятеля по соседству с этим самым Депо. Уж очень не хотелось в начале путешествия ночевать на вокзале!
Но ночевок в странных местах нам еще немало предстояло, как оказалось. В первой же электричке – от Москвы до Тулы – нестерпимо захотелось спать. Сиденья оказались неудобными, рюкзаки жесткими, а контролеры – настырными. Приходилось от них бегать с периодичностью раз в час. Только приляжешь – и вот снова надо срываться с места.
Примерно в районе Орла, уже в третьей электричке волны, с контролерами стало полегче. В тех краях тогда водилось столько зайцев, что их предпочитали не отлавливать и отстреливать, а минимизировать. Собирали со всех по два рубля и выписывали десяток штрафных квитанций на вагон. Рациональное и выгодное для всех решение!
Спать в электричках я тоже научилась быстро. Дрыхла даже при переезде границы с Украиной на перегоне Белгород – Казачья Лопань. И в самой этой Лопани тоже, пока утреннюю электричку до Харькова ждали. Вокруг кричали челноки-торговцы, ссорились и даже дрались, но мне это было безразлично. Удивительно, но никаких привычных мне бессонниц по дороге в Крым не наблюдалось. То есть условия для сна были настолько невыносимыми, что мое извечное «не умею спать не в своей постели» вдруг перестало работать и сменилось своей противоположностью – «я умею спать везде и засыпаю по щелчку пальцами».
Единственное время, когда я освоила в совершенстве этот метод, кроме той поездки в Крым, была беременность и начальные этапы кормления. Беременность повлияла на мои гормоны и подарила хороший сон. А кормление… Кормившие когда-то мамочки беспокойных младенцев вполне поймут меня и без всяких специальных объяснений. Чем сильнее грудничку хочется питаться и общаться по ночам, тем нестерпимее желание спать.
Когда Лешка был совсем маленьким, он тоже не желал спать. Унаследовал от мамочки склонность к бессоннице. Всю ночь мелкий весело колотил ногами по воздуху и хихикал с тем, кто не отказывался проводить с ним время.
Обычно это была не я, а его отец, что очень меня радовало. Мне разрешалось поспать, а парни о чем-то болтали ночами, слушали музыку и играли, засыпая к утру. Я умилялась: у нас с Лешкой чудесный папочка. И ничего, что легкомысленный и зарабатывает мало, зато как трепетно ухаживает за малышом!
Я не могла предвидеть, что этот всплеск отцовских чувств продлится всего полгода, а потом будет наблюдаться эпизодически и совсем прекратится, когда сыну исполнится три года.
Некоторые женщины очень любят играть в грудничков, как в пупсов: таскать их и тискать их, тетешкать, кормить грудью, одевать в кружевные чепчики и малюсенькие носочки… Как только дитя подрастает и теряет свой гламурный облик, избавляется от младенческих припухлостей, но обзаводится ободранными коленками и грязными башмачками, такие мамочки начинают тосковать:
– Хочу маленького! Такого, который лежит и агукает, а не носится по площадке, верещит и набивает шишки.
Некоторые рожают второго, а затем третьего пупсика, если позволяют материальные и прочие условия. На меня – мать шестилетки, собирающегося в школу, – такое тоже иногда накатывает. Лешка уже слишком голенаст и говорлив, еще немного – и он превратится во вредного подростка, совершенно не похожего на того рыженького малышулю, которого я когда-то не спускала с рук и с которым бегала на четвереньках по коридору. Этот опыт настолько приятен и позитивен, что повторение его кажется почти необходимостью.
Эдакий кайф – неуклюже улепетывать на четвереньках от маленького изящного метеора, который грациозен и быстр, будто какой-нибудь ягуар или пума. А непередаваемые ощущения, возникающие, когда малыш сосет грудь? Одновременно физическое удовольствие, радость от единения с ребенком и слияние с космосом. Нечто подобное бывает лишь при очень удачном сексе с любимым человеком, да и то не всегда.
Я много раз пыталась описать это нерожавшим подругам или тем, у кого с грудным вскармливанием были проблемы. Обычно они спрашивают:
– Это похоже на секс? Ты не шутишь?
– Да, похоже! – честно отвечаю я. – В каком-то смысле это лучше секса.
И оглядываюсь испуганно: не притаились ли в кустах злобные ханжи, которые считают, что отношения между матерью и ребенком априори лишены сексуальной подоплеки. Некоторые и в самом факте кормления грудью усматривают нечто неприличное, а уж удовольствие, получаемое матерью в процессе этого священнодействия, однозначно относят к преступлениям против человечества.
Да, многие мамочки хотят снова понянчить маленького, потому что не успели наиграться в первенца. Мой бывший муж Эльф тоже слегка разочаровался в сыне, когда тот подрос и прогулки с ним превратились из размеренного павлиньего разгуливания вокруг дома с коляской в беспрестанную кутерьму на детской площадке и вытаскиванием резвого младенчика из луж.
Эльфу стало скучно и неуютно с Лешкой, а когда тот стал задавать примерно по вопросу в минуту – откровенно страшно.
С тех пор как мы расстались, отец почти не навещает сына, хотя мы сохранили видимость хороших отношений. Эльф не понимает, о чем говорить с мальчишкой, а потому предпочитает делать вид, что Лешки не существует в его жизни.
Впрочем, в его жизни Лешки действительно нет.
Наше Великое путешествие в Крым складывалось удачно: волну мы поймали хорошую, ждать дольше двух часов не пришлось нигде, а в большинстве пересадок мы даже попить или сбегать в туалет не успевали, так быстро отходила следующая электричка.
Питались в основном хлебом и пивом. Иногда – жареными сосисками с кетчупом, купленными в пристанционных буфетах. Это изысканное блюдо называлось «гриль». Кто бы сомневался!
Попутчики попадались душевные и отзывчивые: они регулярно угощали нас воблой, семечками и кефиром в обмен на байки о путешествии или о Москве. Это был приятный бартер.
Пиво Эльф покупал в каждом городе местное, задавшись целью перепробовать все сорта, которые только встречались по дороге. Я не большой фанат пива, но приходилось поддерживать попутчика в его хобби.
Я ведь очень покладистая девушка, даже сабмиссивная. Угождать мужчине – первейшая обязанность женщины, чем я и занималась всю жизнь. Но как-то безуспешно, если честно. В последнее время мне даже стало казаться, что это была неверная тактика и следовало попытаться справиться со своей желающей подчиняться самцу природой и потребовать, чтобы он подчинялся мне.
Возможно, из этого бы вышло больше толку. Хотя насиловать себя в вопросах краеугольных камней персональной картины мира тяжко: не факт, что цель оправдала бы эмоциональные и физические затраты.
Из-за пива мы слетели с волны и оказались в Днепропетровске: кто-то рассказал Эльфу, что там очень вкусное светлое. Светлое оказалось паршивым, а я видела в этом городе самую грязную реку на свете. Вода в ней была коричневая и отливала мазутом. Надеюсь, сейчас река выглядит и чувствует себя лучше.
Часть ночи мы провели в славном городе Запорожье. Один мужчина с упоением нам рассказывал, что в этом городе все жители – мутанты. На обратном пути другой житель Запорожья звал нас навеки поселиться в этом славном городе, аргументируя это тем, что завещает нам свою квартиру. Мы отказались, но адрес квартиры до сих пор записан у меня в «блокноте великого русского писателя». На тринадцатой странице, очень символично.
Наутро мы достигли преддверия Крыма. Но туда не ходили электрички, а лишь пригородные поезда, два раза в день. У нас с Эльфом было шесть часов в запасе, и мы их проспали в окрестном леске. Да-да, бессонница окончательно сказала мне «пока-пока» и позволила расслабиться. Но это было трагической ошибкой, поскольку на следующий поезд мы опять опоздали. И провели в итоге еще одну ночь в Симферополе, где у нас постоянно проверяли документы местные часовые.
Но в конце концов мы разобрали палатку в Гурзуфе, на крутом берегу над нудистским пляжем. Я разделась и нырнула в море, а мой рыцарь жарил на костре остатки хлеба и купленную по дороге палку деревенской колбасы, поскольку панически боялся воды.
И по сей день боится, скорее всего. Фобии – штука долгоиграющая, по себе знаю.
Так и повелось. Я плавала русалкой, мой безлошадный рыцарь готовил еду и смотрел на волны, пожирающие меня. Каждый раз, когда я выбиралась на берег после часа-полутора отсутствия, Эльф был бледен под ярко-красными пятнами плохо ложащегося загара. Где-то в районе Запорожья парнишка раздавил свои единственные очки, а близорукость не позволяла идентифицировать меня, если я отплывала за полсотню метров от берега.
Я понимала, что Эльф боится за меня, но отказаться от плавания не могла. У каждого свои главные увлечения в жизни, и совсем необязательно, чтобы это было пиво. Подросший Лешка, между прочим, тоже оказался фанатом моря: научился плавать в четыре, а в пять отважно нырял на глубине и пугал окружающих.
Мылись мы с Эльфом в небольшом родничке поблизости. В нормальном состоянии это вызвало бы у слабенькой девочки вроде меня воспаление легких на первый же день, но особая крымская экзальтация спасла мне жизнь. В мытье головы под холодной струей даже нашлась какая-то неповторимая прелесть!
Спали в палатке, вставали в шесть, ложились с закатом. Питались по-прежнему пивом и тушенкой и иногда самыми дешевыми местными креветками, очевидно теми, которые годились лишь на переработку в креветочную пыль. Деньги стремительно убывали тем не менее.
Однако крымская магия сделала свое дело: у меня там совершенно поехала крыша. Я почти постоянно находилась в состоянии эзотерического безумия, смотрела видения на звездном небе, болтала с давно позабытым Богом и дышала воздухом вечности.
Эльф смеялся надо мной и не разрешал мне курить. Нет-нет, речь не шла о марихуане – это бы мой кавалер употребил с радостью, кабы нашлись финансы на покупку такой роскоши. Эльф не выносил запах табака, а я вполне продвинутая и последовательная курильщица. Сейчас не настолько зависимая от никотина, как тогда, порой я бросаю на месяцы и даже годы, но никогда не делаю это под давлением.
А Эльф давил. Он угрожал лишить меня секса, если я не избавлюсь от вредной привычки. На резонные возражения, мол, давай тогда уж баш на баш: я бросаю курить, а ты прекращаешь подзаряжаться пивом, – он реагировал нервно:
– А ты разницы не видишь, нет? Пиво – это просто пиво. Вкусный и полезный напиток. А сигареты – наркотик.
– Травка тоже наркотик, но ты ее с удовольствием покуриваешь.
– Много ты понимаешь! Травка полезна. От нее умнеют.
Потрясенная информацией о полезности пива и марихуаны, я курила свои «Вог» с ментолом, спрятавшись на пляже за большими камнями или соврав, что отправляюсь гулять по окрестностям. Это тайное курение было настоящим удовольствием: от сигарет кружилась голова, как от поцелуев, тело делалось легким и желало взлететь, а временами накатывали волны сладострастия.
Эльф что-то подозревал, но я проявляла чудеса ловкости: ему так и не удалось подловить меня с сигаретой. Зато моя многократно усилившаяся похоть его весьма радовала.
В урочный день мы залезли на Медведь-гору и насладились затмением с верхотуры, как и планировалось. А надо сказать, что я, в отличие от своего спутника, панически боюсь как раз высоты, а потому тряслась на этой чертовой горе от страха, понимая, что, даже если конец света не придет с затмением, я словлю здесь свой, локальный, тыгдын. Камни осыпались из-под ног, и чудилось, что я лечу за ними следом, вниз с обрыва, и мне повезет, если смерть будет быстрой и безболезненной.
Конечно, хотелось броситься в бездну, чтобы прекратить этот ужас. Традиционная, но всякий раз неожиданная составляющая страха высоты.
Наблюдаемое зрелище не стоило таких страданий. Солнце скрылось в пасти крокодила почти целиком, но, так как специальных стекол на гору мы не взяли, посмотреть на это не удалось: болели глаза.
Но густая и вязкая тишина, которая укутала Аю-Даг в минуты затмения, до сих пор иногда вспоминается и снится. Умолкли цикады и прочие насекомые, птицы прекратили петь, артековские пионеры застыли в мистическом экстазе, успокоился сильный ветер, а мы сидели на валуне и пили пиво, заедая его хлебом и тушенкой. Эльф пытался сделать мне куннилингус, вдохновленный странным цветом моей кожи:
– Ты стала совсем оранжевая! Смотри!
Оранжевым сделалось многое: земля, гравий, стволы деревьев, трава… Листва и море не поддались на оранжевую провокацию, но и они поменяли оттенок. Небо быстро темнело, слегка похолодало, а тишина обволакивала и казалась просто невыносимой.
Я пыталась стучать жестянкой из-под тушенки по валуну, чтобы отпугнуть нагоняющую жуть тишину, но звуки получались не такими, как полагается: ватный воздух приглушал их, донося до нас лишь небольшую толику от привычных децибелов.
Почти пропали и запахи. Напрасно я громко принюхивалась: реакция извне на мое придание ноздрями не поступала.
Ощущение, что мир действительно умер или находится в агонии, не оставляло меня. Эльфу было легче: несмотря на свою музыкальность и нарочитую душевную тонкость, он был спокоен, не слышал беззвучные колокола Апокалипсиса и не понимал, почему его спутница так взволнованна. Пришлось пояснять:
– Я хотела стать матерью! А тут жизнь собирается накрыться. Или свернуться. Я не успею!
– Ты что, беременна? – удивился он. – Таблетки же пьешь! Как это могло случиться?
– Я не беременна, но, если чертов мир сейчас рухнет, мне точно уже не грозит стать матерью.
Он махнул рукой:
– Вряд ли он рухнет. Как ты говорила час назад? Крокодил наше солнце проглотил… Но выплюнет!
И Эльф снова полез целоваться, не понимая всей трагичности момента.
Один из модных вопросов в дневничках навеки тринадцатилетних барышень: как вы хотите встретить свой последний день? Если завтра наступит конец света, чем вы займетесь сегодня?
Я всегда отвечала, что предпочла бы оказаться в объятиях любимого мужчины. Но, попав в ситуацию, слегка напоминающую пресловутый конец света, я шарахалась от находящегося рядом мужчины. Конечно, Эльф не слишком походил на возлюбленного из девических фантазий, но в некоторой прелести ему нельзя было отказать. И он сидел рядом на теплом оранжевом камне, желая обнять меня, а я отстранялась, дабы подумать о подступающей вечности.
Зато узнала, что мой ответ на вопрос о последнем дне был лишь кокетством.
Через полчаса все звуки, запахи и цвета стали привычными, снова загалдели дети и птицы, зашуршал в кустах ветер. Поздний вечер сменился ярким и жарким днем. Наша миссия была выполнена. И не важно, что само солнце мы как следует не рассмотрели.
Зато насладились чудесным оранжевым и узнали, каким может быть последний день жизни.
Конечно, он может быть и другим, кто ж спорит. В этом месте снова хочется поставить смайл – второй раз за сотню страниц.
Ах, прекрати это заигрывание с читателями, такой стиль многих выводит из себя!
(Интересно, а как насчет болтовни с самим собой? Это тоже запрещенный прием?)
Оранжевый с тех пор – мой любимый цвет. Это цвет внезапно нагрянувшей мудрости, и очень жаль, что его иногда используют не по назначению.
Через пару дней у нас кончились деньги, и мы поехали домой. Выяснилось, что от моего любимого города мутантов Запорожья до Москвы можно добраться без копейки в кармане, с одной буханкой хлеба в рюкзаке.
Безусловно, это знание пригодится мне, если я вдруг сойду с ума и решусь повторить этот чудесный подвиг.
Да и любому пригодится, чего уж там.
Мои стенания в ответственный момент по поводу будущего материнства не прошли даром: через полгода мы с Эльфом обнаружили, что скоро станем родителями.
Это случилось из-за выборов-99, на которых мы с ним работали, и из-за моего желания активно проявить свою гражданскую позицию.
Я голосовала тогда из материнских чувств к одному из трио СПС. Легко угадать, к кому именно, – его звали Киндер-сюрпризом, что добавило небесной иронии ситуации. Молодой человек мне казался таким беззащитным и в самом деле будто похожим на ребенка.
В день голосования я должна была находиться на одном из избирательных участков в Москве, где-то в районе Нахимовского проспекта. А это чертовски далеко от родного Одинцова!
В какой-то момент, поддавшись нестерпимому желанию сделать свой выбор, я улизнула оттуда, оставив Эльфа в качестве прикрытия, и поехала домой, чтобы проголосовать. Я ведь была студентом-политологом, как же можно иначе? Ноблесс оближ и все такое.
Дорога туда-обратно на метро и электричке заняла три часа и вымотала меня чрезвычайно. Ведь и встать в тот день пришлось часов в пять, и до того несколько дней мы не покидали избирательный штаб какого-то позабытого ныне кандидата. А потом работали вплоть до утра – пока не посчитали все бумажки на том участке, где я волею собственного идиотизма (или желания заработать много денег) оказалась.
Денег этих мне так и не довелось получить: мой милый Эльф поехал за ними, а на обратном пути его ограбили. Типичная для него ситуация, как это ни печально. Примерно половину любой зарплаты он терял по дороге домой или тратил на б…дей, а мне рассказывал трагические байки.
В этот раз история была поистине страшной. Эльфа избили, чуть не сломали ему руку – барабанщику! Без рук ему не жить! – и даже отняли у него самое святое: паспорт.
Мы ездили писать заявление в милицию, а также ходили вместе в паспортный стол. Развлекались по полной программе, особенно если учесть нашу почти одинаковую ненависть к казенным домам.
Спустя какое-то время выяснилось, что стресс тех дней не прошел напрасно. Я запуталась в противозачаточных таблетках настолько, что просто не могла вспомнить, когда принимала их в последний раз. Затем неудачно с них соскочила, а обратно заскочить не смогла в силу вышеупомянутого идиотизма.
Через десять месяцев после знаменательного дня выборов мои материнские чувства были обращены уже по адресу: у меня родился чудесный Лешка. По сей день я иногда раздумываю: а полагаются ли мне специальные алименты за столь оригинальное выражение гражданской позиции? И если да, то почему господин Киндер-сюрприз не платит их? Неужели потому, что я не назвала сына в его честь?
Как только наши с Эльфом родители прознали про зреющего во мне младенца, они хором завели речь о легализации отношений.
– Жениться надо, дети! – говорили нам каждый день те, кого мы ввели в курс дела. Мой папа, например, вовсе не был поставлен в известность: его нервный нрав мог стоить бедняжке Эльфу головы.
Жениться нам не хотелось. Эльф жутко боялся попасть в кабалу, а я остерегалась его легкомысленности. Одно дело – весело проводить время с приятным мальчиком или даже жить с ним, не рассчитывая, что это на всю жизнь. А совсем другое дело – на всю жизнь отдаться тому, в ком не на сто процентов уверена.
Да, я не была уверена в Эльфе. Мне было страшно представить десятилетия впереди с ним. Несмотря на то что я уже ждала от него ребенка, впрягаться в это насовсем не хотелось.
Эльф летал вокруг, довольный предстоящим отцовством, покупал мне дорогие витамины, одежки для беременных на аванс с очередной работы и бурчал из-за предстоящего похода в ЗАГС.
Мы собирались туда раза три и всякий раз умудрялись поссориться где-нибудь в начале пути. Я злилась, плакала и заявляла, что больше – никогда, но потом он являлся с розами и откровенными глазами, выдавал традиционный набор сентиментальных штампов, главным из которых был: «Ты – женщина моей жизни», и я сдавалась.
– Малыш! – говорила я внутреннему Лешке. – Ведь это твой папа. Мы с ним помиримся и будем любить друг друга, потому что потому. Ты понимаешь?
Он не просто понимал, а был рад. Отца Лешка любил, еще будучи эмбрионом.
Эльф с упоением читал моему животу сказки: Карлсона и Винни-Пуха, а иногда, когда у меня было грустное настроение, Гофмана и Гауфа. Нам с малышом нравилось, и мы были готовы все же попробовать стать семьей.
На четвертый раз в ЗАГСе нам удалось подать заявление, а еще через полтора месяца состоялась так называемая свадьба.
Вообще-то эти церемонии я терпеть не могу и за тридцать лет побывала лишь на одной. Думаю, она же была и последней.
Когда я вижу Иринку, то всякий раз вспоминаю ее свадьбу, ту самую, единственную, на которой я имела несчастье присутствовать. Иринка, моя школьная подруга, тогда была на третьем месяце беременности. Ее мучил постоянный токсикоз, мутило двадцать четыре часа в сутки, кружилась голова, жить не слишком хотелось. Иришка собиралась тихонько расписаться и отметить радостное событие дома, в тесном кругу, но жестокий жених и родственники настояли на настоящей свадьбе с полным набором ритуальных плясок.
Запомнилось человек семьдесят – восемьдесят приглашенных, поездка на открытую всем ветрам Поклонную гору и двухчасовая прогулка там, потом кафе с нелепым убранством, традиционно нудный и пошлый тамада, брачные игры в распеленывание куклы и много еще высокосортных глупостей.
Я шла на это мероприятие с недоверием, и, как потом оказалось, не напрасно. Жених оказался милейшим мордатым юношей; что могла в нем найти тонкая романтичная Иринка – неясно мне до сих пор. Когда молодые ждали своей очереди на регистрацию, невесту в очередной раз затошнило. Она попросила у своего суженого воды, на что тот ответил:




























