Текст книги "Придуманная женщина"

Автор книги: Элла Дерзай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Но одно я так и не поняла: зачем для того, чтобы убедить себя в собственной значительности и значимости для мира, использовать столь сложные и изысканные теории? Сама Татьяна как-то в беседе на другую тему уверяла меня, что использование в бытовой речи «сложных» слов свидетельствует о невероятных психологических проблемах у «не умеющего» говорить просто. Якобы он закомплексован, несчастен, зависим, раз употребляет сложные слова там, где можно обойтись простыми.

Что ж тогда говорить о тех, кто оправдывает свои «плебейские» взгляды с помощью аристократических теорий? И вместо того чтобы просто заявить: «Я круче! А ты полное ничтожество!» – они придумывают многосложные и многословные доказательства неполноценности оппонента? Чем лучше они?

Или слова и теории – это разные вещи, с точки зрения доморощенных психоаналитиков? Но почему? Слово «экзистенциальный» запретно в обычном разговоре, а обоснование своей материнской идеальности с помощью мудреных психосоматических теорий – вполне допустимо?

По-моему, наоборот. Свои недостатки стоит принимать в первозданном виде, не выдумывая для них невразумительных объяснений, повышающих собственный статус в глазах других.

Самым же главным аргументом против теорий Татьяны для меня всегда была ее собственная история. В психотерапию Таня подалась после того, как ее спас психолог, да не от чего-нибудь, а от желания покончить с собой. Для меня это само по себе непростительно – суицид считаю прибежищем безответственных негодяев, которым нет дела до их родителей и друзей, – а уж в таком виде, в каком это случилось у Татьяны, тем более.

У нее был маленький ребенок. И то, что он существовал на свете, не оградило Таню от мыслей о самоубийстве. Они были так навязчивы и нестерпимы, что Татьяне пришлось обращаться за помощью к психотерапевту. А потом, победив свои мысли, она наскоро окончила какие-то курсы и принялась сама работать с людьми, которым необходима помощь.

Это – диагноз. Наверное, склонный к суициду человек может потом излечиться от своей инфантильной безответственности и стать психологом. Помогать другим избавиться от того, что смог преодолеть сам. Многие считают, что хорошие психологи непременно должны обладать целой корзинкой собственных неврозов, комплексов и психопатий.

Но лично я специалисту с патологиями не доверюсь, даже если мне будет очень тяжко. Я не смогу забыть о его собственных проблемах с психикой ни на минуту общения с ним.

И выслушивать болтовню о хороших и плохих матерях от матери, которая когда-то едва не бросила своего ребенка на произвол этого жестокого мира, я не стану. Если для Тани важно самооправдаться, выставив мамочками-монстрами тех, кому не повезло со здоровьем детей, это ее право. Но, увы, ее теории выглядят в лучшем случае современной схоластикой и пустым умствованием.

Она будет горячиться, когда прочитает это, а я пожму плечами.

Находясь в больнице, я старалась себя занять чем-то, чтобы постоянно не думать о сыне и не паниковать. Паника появляется легко и быстро, а вот исчезает после многих усилий. Потому я пыталась предупреждать ее приход с помощью различных глупых игр. Например, считала полоски на линолеуме в коридорах или составляла географическую карту пациентов. Хабаровск, Камчатка, Омск, Воронеж, Владимир, Москва, еще раз Москва, Сергиев Посад, Чечня, Чечня, Чечня… Из Чечни больных детей – именно больных, а не привезенных после аварий или бытовых травм – было намного больше, чем из любого региона страны. Видимо, виноваты в этом именно стрессы, которые не переплюнут даже московская плохая экология и безумный ритм жизни.

Или то, что этому региону уделялось особое внимание. На больных детей со Ставрополья или из Сибири можно махнуть рукой. А вот на малышей из Чечни уже нет. Они, бедняги, и так натерпелись.

Казалось – и не только мне, – что нужно помочь в первую очередь этим детям, а потом уже остальным.

У малыша Маги была шишка на шее величиной с голову, из-за которой ребенок казался сказочным двуглавым драконом. В свои год и три месяца он даже не умел ходить, впрочем, и ползать тоже. Большую часть дня Магомет сидел на руках у матери и тоскливо смотрел по сторонам.

Мой сын непрерывно бегал по палате и коридорам, лишь иногда собирал мозаику в игровой комнате или бренчал на детских гуслях. Мариам (я называю свою тайную возлюбленную Мариам, хотя ее звали иначе, я забыла как – смешно, что можно забыть такое! Но если учесть, что она мне почти приснилась…) сажала Маги рядом с хохочущим Лешкой и пыталась развеселить своего ребенка. Я помогала ей, трясла погремушками, найденными в общем ящике для игрушек, подсовывала мальчугану мягких зайцев и медведей, мячики, яркие книжки… Но все почти бесполезно. Маги улыбался три-четыре раза за день, а иногда и реже. Но даже это было счастьем для его матери.

Наверное, мальчуган испытывал боль, хотя доктора и утверждали обратное. Мол, это совершенно безболезненно. Да, Лешка вообще не чувствовал своей опухоли в периоды, когда она не воспалялась. Просто шея с одной стороны немножко искривлена. Почти незаметно. Но я-то знала, что почем!

Когда Лешке был месяц, я впервые заметила, что его шейка несимметрична, будто припухла с одной стороны. Совсем чуть-чуть, но все же странно. Жалоба педиатру ничего не дала.

– Вы где-нибудь видели симметричных детей? – заорала на меня женщина-врач.

Я действительно не встречала таких, но не припоминала и того, чтобы у кого-то из детей были кривоватые шеи.

– Может, у него лимфоузлы воспалены? – спросила наивная юная мамочка, но в ответ услышала:

– Девушка! Они воспаляются парами! Это же элементарно!

Страстность педиатра меня убедила, и я многие месяцы не вспоминала о Лешкиной припухлости.

Но потом, когда сыну было около полутора лет, на шее у него выросла шишка. Появилась после прогулки на ветру, вскочила в одночасье, напугав меня до слез. Врачи разводили руками: температуры у мальчишки не было, шишка почти не болела. Решили, что это какая-то экзотическая форма лимфаденита, нас положили в больницу, прокололи несколько курсов антибиотиков и выпроводили на все четыре стороны.

На месте шишки снова осталась небольшая припухлость, но мне велели не беспокоиться из-за нее.

Через полгода она вернулась в еще большем формате, на сей раз окончательно сведя с ума нашего педиатра и еще десятка полтора одинцовских хирургов и стоматологов.

В те дни, когда мы познакомились с Мариам, едва окончился долгий период неведения, разъездов по больницам нашего района, идиотских диагнозов, сменявших друг друга изо дня в день. Режем? Да, режем! А что это? Разрежем – разберемся!

Мамочка в полуобморочном состоянии, бабушка лезет в сумку за нашатырем, ребенок плачет, чувствуя неладное.

Каждый следующий врач пугал меня все сильнее. Их диагнозы различались, но метод лечения предлагался один – отпилить непонятную штуковину на шее, раз уж антибиотики – даже линкомицин! и еще какой-то …син! и еще один! – ее не берут. Наконец подруга, работающая в медицинской фирме, предложила свозить Лешку в Филатовскую больницу. Мол, там прямо с улицы берут детишек на осмотр. Не нужны никакие специальные направления. Мы уже несколько дней мотались по инстанциям с полным набором вещей, с горшком, с какой-то едой, нас давно хотели положить в одну из больниц, об этом наперебой твердили все эскулапы – такое можно вылечить только в стационаре, мамочка! – но никто из них не решался взять на себя эту ответственность. Мы побывали в Одинцовской центральной районной больнице, в стоматологическом отделении нашей поликлиники, в каких-то деревенских больничках, где якобы хорошо разбирались в лимфатической системе… В Перхушковскую больницу – полуразвалившееся здание, построенное еще в девятнадцатом веке, – нас едва не госпитализировали в отделение гнойной хирургии, предложив койку в одной палате с несколькими безногими-безрукими взрослыми мужчинами и удивившись, что я предпочла попытать счастье в другом месте. А как я могла поступить иначе? Мне сказали, что резать надо немедленно, а что за шишка, увидим по итогам исследования ее содержимого.

– Вырежем, сделаем биопсию… Вот и разберемся! – ласково улыбался мне старичок доктор.

– А вы уверены, что оперировать надо? – лепетала я, раздавленная.

– А вы хотите, чтобы ваш ребенок жил с такой вот шеей? Шутница вы, мамочка!

В момент, когда мы убегали из этого страшного места, и раздался звонок от подруги:

– Как вы там? А в Филатовской больнице уже были? Вряд ли в нашем районе лечат болезни лимфатической системы у таких малышей. Это ж нечастое отклонение. Поезжайте в Филатовку, там и не такое видали. Мне посоветовал друг, он с ними работает, говорит, врачи там волшебники.

– О’кей, – меланхолично ответила я, – спасибо. Мы уже на грани отчаяния вообще-то. Поедем туда. Хоть какой-нибудь бы конкретики.

Странно даже, что мы тогда не попали в аварию, ведь напряжение достигло предела и мы неслись не разбирая дороги. Муж вел машину слишком резко, дергался и лихачил в ситуациях, где следует вести себя предельно осторожно. Моя мама после разговора с очередным врачом ругалась все изобретательнее. А я сама была запугана настолько, что иногда забывала, кто я вообще такая. И мелкого своего тоже не всегда могла вспомнить. Глядела на него непонимающе и думала: ты кто? Какой маленький, красивый, зеленоглазый… Кто ты, солнышко?

А я кто?

Что за странный аттракцион захватил нас всех и мотает по бесконечным лабиринтам? Разве в парке развлечений не принято самим выбирать, каким способом испугаться? Американские горки или замок с призраками, чертово колесо или комната страха – и еще десятки вариантов экстремальных приключений. Да-да! Мы платим, мы выбираем.

А в тот раз нас бесплатно посадили в зеленую разваливающуюся «копейку» и запустили в хаотичной пляске по медучреждениям Одинцовского района Московской области.

Покинуть этот заколдованный круг можно было лишь одним способом – разорвать его насильно. Выпрыгнуть из него на повороте.

Лучше разбиться, чем провести остаток жизни в зеленой карете, следующей по неясному маршруту.

Так почему бы в Филатовку не съездить, решили мы. Вдруг хоть там чего-то внятного добьемся? По крайней мере, этот путь мы выбрали сами. И он явно находится в стороне от наших ставших уже бессмысленными шатаний.

И как оказалось потом, мы были правы.

В приемном отделении хирургии нам сразу сказали, что все предыдущие диагнозы – полная ерунда. Дежурный врач-микрохирург даже засмеялся:

– Надо же, такая элементарщина, а они не могут определить верно! Провинциальные коновалы! Семечки им лузгать на завалинке, двоечникам, а не детей лечить. Тут же совершенно однозначные симптомы! Да, надо оперировать. Обязательно! Но это не срочно, не беспокойтесь. Мы вас в очередь поставим, только сначала получите направление к нам от врача в нашей поликлинике. Это по форме полагается. Но мы вас возьмем!

Нам выдали какую-то бумажку, и с ней следовало отправиться на консультацию к другому врачу, который вручит еще одно направление, а с тем необходимо вернуться в приемное отделение, где нас обрадуют еще одной верительной грамотой… Далее нужно будет в местной поликлинике обойти десяток врачей и сделать два десятка анализов… «А как вы хотели, мамочка? Это же сложнейшая операция! К ней важно как следует подготовиться».

Но по крайней мере, лед тронулся.

Мы еще не знали в тот день, что наш аттракцион просто перешел на новую стадию, а дальше мы увязнем в бесконечных походах-расходах-разъездах, сборах десятков необходимых бумажек. Мы не подозревали, что нам назначат операцию сначала на ближайший месяц – окажется, что все же лучше сделать ее побыстрее! – а затем будут откладывать из-за царапины на носу (а как наркоз давать с этой царапиной?), из-за насморка (мамаша, ваш ребенок дышать не сможет через трубочку, раз у него сопли!), из-за плохой кардиограммы (а с чего бы ей оказаться хорошей, если ребенок при виде проводков и прочих штучек принимался в панике рыдать?), из-за новогодних праздников (врачи тоже люди, в праздники они пьют), из-за редкой группы крови Лешки, в связи с чем вовремя не привезли плазму… Операцию переносили шесть раз! Мы приезжали в больницу с традиционным скарбом, оформлялись, занимали места в палате, проводили там два-три дня… Потом нас снова высылали. Последний случай, когда операцию отложили, меня даже обрадовал, потому что перспектива попасть под нож к хирургу седьмого января в девять утра не вдохновляла. Почему – вполне ясно, ведь, как уже говорилось, врачи тоже люди. И у них бывает похмелье.

В итоге операция состоялась в понедельник, тринадцатого. Не слишком удачное сочетание.

Но тем не менее в момент истины – постановки диагноза – мы были счастливы, что нашлись доктора, которые не разводят руками при виде шеи нашего мальчика, не кидаются к медицинским книгам, чтобы отыскать там ответ на сложный вопрос: «Что с нашим ребенком?» – а также не начинают с пафосом орать, что узнать диагноз можно, лишь вскрыв опухоль на шее малыша. Вскрытие покажет, ага. Черный юмор, который и на страницах сборников анекдотов выглядит ужасно неприятно для каждого, кто попадал в ситуации, подобные нашей.

Когда мы впервые оказались в больнице, Мариам и Маги там еще не было. Это случилось в начале декабря. На кровати, которую спустя месяц заняла моя тайная возлюбленная, лежала полная пожилая цыганка с младшим, как она его отрекомендовала, сыном, бойким мальчуганом лет двух, случайно рубанувшим себе топориком по кисти. Прекрасные нравы в этой семье, подумалось мне: дети с грудного возраста рубят дрова, помощники растут. Не то, что наши неженки, цветочки-ягодки. Я скорее съем топор, чем дам его в руки Лешке!

На соседней кроватке располагалась маленькая армянская девочка Лиля с невусом на всю спину, который требовалось убрать. В противном случае при подрастании малышки невус стал бы причинять ей сильную боль. Он сам не увеличивается, как оказалось, но стягивает собой всю кожу на спине ребенка. До сих пор с трудом себе это представляю, хотя и наблюдала Лилю в течение недели. Она не выглядела больной, и эта огромная родинка на ее спине смотрелась вполне безобидно. Разве что некрасиво. Мне, человеку со стороны, сначала показалось, что родители Лили просто заботятся о ее красоте.

Мать девочки так и говорила:

– Ей же замуж выходить. Кто на такой женится? Она армянка, а армянская девочка должна быть красавицей.

Однако врачи насчет этой болезни думали иначе. Поглядеть на Лилю и ее невус являлись огромные делегации эскулапов. Случай небывало тяжелый, с грустью сообщали они матери, девочке потребуется множество операций, чтобы жить полноценной жизнью. Если я правильно запомнила, по одной в полгода в течение шести лет.

– Боже-мой-какой-ужас, – бормотала я из своего уголка, – каждые полгода сюда. Шесть лет! Малышка-малышка…

Остальных из нашей половинки палаты я не помню. С трудом схожусь со случайными людьми в больницах, поездах, на отдыхе… В таких местах хочется побыть в одиночестве, а не разговаривать с незнакомцами и уж тем более – не заводить с ними дружбу.

Потому, оказавшись в ситуации, когда вокруг полно незнакомцев, которые мне не интересны, я молчу и смотрю в окно либо изучаю близлежащие трещины. Во всех общественных местах есть прекрасные трещины! На полу, на стенах, на потолке, на стеклах…

По ним можно тихонько гадать – любит-не любит-плюнет-поцелует – и надеяться, что окружающие оставят меня в покое, убоявшись строгого лица и напряженной агрессивной позы.

Отчего-то многие думают иначе. Они стремятся везде найти приятную компанию, тусовку по интересам или, как обычно бывает в больнице, товарищей по несчастью. Добрая мамочка из соседней палаты, плотоядно улыбаясь, спрашивала:

– У вашего малыша лимфангиома? Ах, бедняжечка! А у нашего гемангиома. Но в ухе. Поглядите, какой ужас! Красная, толстая… У него все щеку разнесло, заодно с ухом. Нас хотели в республиканской больнице оперировать. Но мы не настолько богаты. Там три тысячи долларов за операцию берут! А тут бесплатно, хоть и врачи похуже. А вы вообще не должны беспокоиться! У вашего опухоль маленькая, ерунда, не страшно.

Я злилась на эти «страшно-не страшно» и, уподобляясь этим странным болтливым теткам, выкладывала все карты на стол. О, только дайте мне повод побыть жестокой с людьми! Особенно если они того заслуживают.

– Опухоль у нас небольшая, зато граничит с яремной веной. Операция будет очень сложной.

– С какой-какой веной?

– С яремной, – я показывала на шее собеседника расположение этой вены, – знаете, что будет, ежели ее задеть?

– А что будет?

Я злилась все сильнее. У них больные дети, а они совершенно не знают анатомии! Однако услужливо отвечала:

– Трындец будет, что ж еще? Кровь хлынет неудержимым потоком!

За четверть часа до разговора с этой мамочкой со мной беседовал анестезиолог Андросов. Я в который раз убедилась, что анестезиологи – самая циничная разновидность врачей. Хирургам до них далеко, а уж безобидным терапевтам – тем более.

– Ничего не бойтесь, – весело и спокойно говорит Андросов, внимательно следя за моими реакциями. – Возможен любой исход, включая летальный, но последнее случается крайне редко. Ну просто неприлично редко! Понимаете, мамочка? Операция начнется так: вашему ребенку введут наркоз, после него малыш уснет, а затем ему вставят в горло трубку и подключат к аппарату, который станет дышать за него…

Я сама едва не забываю, как нужно дышать, услышав эдакое. Но добрый доктор Айболит продолжает подробно и улыбчиво объяснять мне все возможные осложнения. Например, малыш может не проснуться после наркоза.

– Не все просыпаются, они же маленькие, а вы что хотели! Операция тяжелая, да-да-да! Мамочка, это не страшно, поверьте! Тогда его положат в реанимацию. На несколько суток, если откачают. Обычно откачивают, а как иначе? Тут хорошие специалисты работают! Не сомневайтесь в нас. Или сынок ваш проснется, но будет плохо дышать. Не у всех легкие справляются! Легкие, знаете ли, штука такая… Сложная штука легкие! Не смогут работать нормально – тоже в реанимацию. Или вот еще…

Я после третьего примерно «или» отключаюсь. Не совсем отключаюсь, но достаточно, чтобы смысл сказанного с трудом доходил до меня.

– Мамочка, вы в обморок собрались падать? – язвительно интересуется врач. – Как же мы тогда вашего мальчугана разрезать будем? Вы же потом ухаживать не сможете за ним, раз такая впечатлительная. Надо держать себя в руках, милая! Сотрудничать с врачами, а не мешать им. Иначе нам работать тяжело.

Потом я узнала, что почти каждая мать в отделении примерно так реагировала на общение с этим анестезиологом, однако он не прекращал хихикать, рассказывая о возможном летальном исходе. Из чистейшего садизма, видимо. Хотя его профессионализм неоспорим, это признавали все – и другие врачи, и родители, чьим детям приходилось иметь дело с этим доктором. Одни считали черный юморок Андросова непростительным и просили назначить другого анестезиолога, другие, как я, терпели эту небольшую слабость, считая ее залогом успеха. Ведь будь все действительно настолько ужасно, вряд ли об этом стоило шутить, казалось тогда мне.

Сейчас я уже сомневаюсь в этой теории, но в тяжелый момент поступила правильно: все же успокоилась и доверилась врачам, пусть и с грубоватыми шуточками.

Но ладно – врач, сладострастно рассуждающий о болезнях пациентов, а мамочки-то сами? Им зачем болтовня о поломках своих чад? Стоит ли усугублять и без того трудную ситуацию? К чему накручивать себя? Как это может помочь?

Мамаша в ответ на «трындец» поджала губы. Нежная какая!

– Зачем хамите мне? Мы же все в одной лодке!

Я не сменила гнев на милость, вот еще. Она первая начала.

– А вы серьезно спрашиваете, что будет? Тогда вам с Василь Иванычем Андросовым надо встретиться срочно! Он с удовольствием доложит о всех осложнениях! Подробно и красиво. Мне вот сегодня рассказал, классно!

Мадам окончательно обиделась, но, подумав пару секунд, предложила пойти покурить, чтобы помириться. Больничные ссоры недолговечны, к счастью. Тут каждый играет свою сложную партию, и лишние ходы никому не нужны. Пришлось последовать за малознакомой тетенькой на лестницу.

Ведь у нее были сигареты!

У меня тогда не водилось своих сигарет. Я вроде как не курила уже давно, бросила еще до рождения Лешки, лишь иногда проблемы на работе вынуждали одну-две сигаретки себе позволить.

Полгода до того, как нас с Лешкой окончательно накрыло проклятущей лимфангиомой, я работала в школе учителем обществознания. Чудесный предмет, один из самых интересных в старших классах! Так мне казалось в бытность школьницей, хотя у нас его почти не преподавали. Приходилось самостоятельно какие-то книжки штудировать, учебнички, брошюрки… И я настолько всем этим увлеклась, что потом пошла в вуз общественные науки изучать.

Хотя, если честно, причина поступления на отделение политологии отыскивается еще в детстве.

В четыре года я безнадежно влюбилась в Ясира Арафата. В садик меня не отдали, мест не было – я жила в деревне с бабушкой и дедушкой. Детей моего возраста по соседству почти не нашлось, у меня появилась лишь одна подруга тремя годами старше, уже школьница. По утрам она отсутствовала дома, вечерами же делала уроки, а мне было чертовски скучно, и я коротала часы перед телевизором и за чтением книг и газет. По телевизору тогда шла одна программа, мультфильмы показывали пять – десять минут в сутки, но смотреть чего-нибудь хотелось. По выходным прекрасных передач крутили много: «Клуб путешественников» и «Вокруг света», «В мире животных», «Что? Где? Когда?», «Очевидное – невероятное». Они вполне удовлетворяли мою тягу к знаниям. Но вот по будням с интересным было хуже, а потому я смотрела все подряд.

Неясно, почему я запала на «Международную панораму», но это было так. Мне нравилось слушать «интересненькое» о политике и экономике зарубежных стран. Да, я так и объясняла это родственникам:

– Они рассказывают интересненькое! Как же можно не любить это?

С Ясиром Арафатом, моим детским кумиром, не могли сравниться ни снежный человек из «Очевидного – невероятного», ни Юрий Сенкевич, ни Тур Хейердал со своими лодками, ни советские фигуристы на чемпионате мира, ни даже похороны руководителей партии и правительства, которые тоже были неплохи.

Клетчатый платок Арафата был тогда моей самой заветной мечтой. Конечно, мне нравились и другие иностранные политики, в основном из Африки. Я знала их в лицо и по именам, бойко рассуждала о проблемах строительства социализма на Черном континенте и, следует признать это, вела себя крайне непристойно для четырех-пятилетнего ребенка.

Но сейчас африканцы забыты. Не могу вспомнить ни одного из них, а вот Арафат… Когда он несколько лет назад умер, я объявила в своем живом журнале день траура.

Однако, поступая в МГУ, я не думала о клетчатой арафатке. Мне казалось, что интерес к политологии возник спонтанно и не связан с детскими переживаниями.

Сначала я попыталась взять совсем уж неподъемный рубеж: Институт стран Азии и Африки. Но конкурс там чертовски большой, и мне, с вечной неудачливостью и способностью вытянуть именно тот единственный невыученный билет из двух десятков, делать там было нечего.

В свое оправдание скажу, что родители даже обрадовались моему непоступлению, ибо планы чокнутой дочурки изучать язык зулу не слишком их воодушевляли. Проболтавшись пару лет без дела (ведь не считать же, в самом деле, работу в арбитражном суде делом), я рванула на сей раз на философский факультет, решив, что жить не могу без политологии.

Пара курсов и пара лесбийских романов убедили меня в том, что это решение оказалось ошибочным, но отступать было уже некуда. Пришлось делать вид, что я изучаю в университете политологию, а не пью пиво, пишу «гениальные» рассказы и шляюсь по девочкам, а иногда, если повезет, и по мальчикам.

Четыре года развеселой жизни пролетели как несколько дней, а к началу пятого курса я неожиданно для себя вышла замуж за длинноволосого барабанщика, юного и восторженного, и у меня родился Лешка. После завершения кутерьмы с учебой я еще год нянчила грудника, а потом безденежье в семье стало угнетать меня.

Следовало поискать работу, но такую, чтобы не отнимала по десять часов в сутки. Что-нибудь на полставки. И по возможности не связанное с продажей энциклопедий – один приятель предлагал этим заняться, говорил, прибыльное дело – или обзваниванием каких-нибудь бедолаг по телефону.

Я еще не знала о том, что вся приличная работа ищется в Интернете, и использовала его не по назначению – для болтовни со случайными знакомыми.

Не догадывалась я и о том, что вся интересная мне работа связана с написанием текстов, а не с болтовней о чужих.

Мой университетский диплом позволял преподавать политические науки, и стоило директору одной из наших одинцовских школ позвать меня на должность учителя права – так в этой школе называлось обществознание, – я согласилась.

В течение первой своей четверти я «учила» детей действительно праву. Школа, в которую я опрометчиво попала, дает старшеклассникам возможность получить не только среднее образование, но и одну из десятков профессий, по большей части пролетарских. Без всякой иронии! Из нашей СТШ выходили швеи-мотористки, автомеханики, парикмахеры, водители и даже спасатели. Последних потом с удовольствием забирало под свое крылышко МЧС, курировавшее это направление.

Две же специальности были сложные и предназначались для юных интеллектуалов: бухгалтерское дело и юриспруденция. Те, кто получал эти профессии, платили за обучение, а потому их класс назывался «колледжским». Считалось, что там учились детишки умненькие и совсем не трудные, в отличие от большей части школьников СТШ.

Когда мне предложили преподавать у них право, я просто не поверила своим ушам. В дипломе-то моем значилось «преподаватель политологии», а вовсе не права, о котором я имела весьма смутное представление. Пара семестров на первом курсе – вот и все, что я изучала из юриспруденции.

В ответ на мои вялые возражения директриса СТШ заявила, что все гуманитарные науки одинаковые, детей мне придется учить по конкретным учебникам, а их легко проштудировать и разобраться, что к чему. Мол, опомнись, девочка! Погляди на себя – ты легко осилишь любой предмет. Не зря ж тебя пять лет учили в университете молоть языком.

Сама она преподавала математику, а к гуманитариям относилась как к людям второго сорта.

Моя любимая Мариам тоже была учителем математики. Это один из немногих фактов о ней, что я запомнила. Многое забылось, поскольку всякий раз, слушая ее, я находилась в какой-то странной экзальтации, почти в бреду. Я млела от интонаций, не разбирая слов. Именно поэтому я сейчас легко восстанавливаю в памяти каждый жест и взгляд Мариам, ее голос и запах, который, увы, больше никогда и нигде не встретится мне, но вот подробности жизни своей возлюбленной я позабыла. Меня не слишком интересовало, что она говорит, гораздо сильнее цепляло, как Мариам это делает: как склоняет голову к левому плечу, подпирает щеку ладонью, сжимает ворот халата – единственное, что выдавало ее беспокойство и волнение, – как кивает в ответ на какие-то мои слова. Каждая деталь тех ночных разговоров стоит перед глазами.

Однажды мы пили чай в темноте, и она вдруг сказала – как обычно, бесстрастно:

– Ученики не видели меня уже полтора года. Я планировала выйти на работу в этой четверти, но болезнь Маги опять не позволила. Меня там некому заменить, дети остались совсем без математики. У нас многих учителей нет. А считается, что среднее образование дети получают. Сплошное вранье.

Я стала расспрашивать ее об учениках, о грозненских школах, но Мариам вдруг закрыла эту тему, бросив лишь:

– Школы везде одинаковые. Есть плохие учителя, а есть хорошие. Мне всегда хотелось стать хорошим, с самого детства. Теперь, наверное, уже не получится. Я не смогу относиться к каждому ученику так, как к своему Маги. Я буду думать о сыне, находясь в школе. Тебе кажется, что я спокойная и терпеливая? Хочешь пример с меня брать?

– Да, – ответила я, пораженная тем, что она прочла мои мысли последних нескольких дней.

Она продолжала отрывисто, с внезапно появившимся кавказским акцентом, которого обычно не было:

– Я вижу, ты на меня глядишь, как мои ученики. Восторженно и жертвенно! Только они никогда больше так не посмотрят. И тебе не надо. У меня внутри руины, словно после бомбежки. Я знаю, что так нельзя. У меня есть Амина, муж, мои ученики, могут родиться еще дети. Но иногда знание не помогает сердцу. Оно болит.

В тот единственный раз, когда она открылась передо мной, я не нашла что ответить. Впрочем, насчет природы моего взгляда она ошиблась. Я смотрела на нее восторженно и влюбленно, а отнюдь не жертвенно.

Но я была пристыжена словами Мариам: последние, о ком я думала в больнице, были мои ученики. Точнее даже, бывшие ученики. Я уволилась из школы за несколько дней до начала нашего хаотического путешествия по лабиринту ужасов.

Уволилась, когда четко осознала: преподавание не мое призвание. Мне оно не нравилось настолько, насколько вообще может не нравиться человеку его занятие. На момент увольнения карьера уборщицы или официантки казалась мне более привлекательной, чем обучение детишек тому, что им совсем не нужно.

Да что уж там говорить… Я бы с радостью стала продавать пресловутые энциклопедии!

Немалую роль в формировании моего отношения к работе в школе сыграли мерзавцы ученички из коррекционных классов. Изначально директриса – гламурная пожилая дама в золоте и бриллиантах, обладательница дорогой немецкой иномарки, красненькой красотки, притулившейся во дворе за окном ее кабинета, – обещала, что коррекционные классы мне давать не будут. Когда я успешно отбарабанила четверть, обучая старшеклассников правовым дисциплинам, мне предложили перейти на полную ставку. Мол, справляюсь я отлично, ученики меня полюбили, и даже Дима Иванов, юноша, по непонятным мне причинам постоянно ходивший по классу на первых моих уроках, под конец четверти послушно сидел на месте, глядя мне в рот.

– Я не смогу с вашими восьмыми и девятыми, там слишком трудные детишки. Мама, когда в инспекции по делам несовершеннолетних работала, очень близко с ними общалась. И мне частенько рассказывала об этом. Я – девушка тонкая, нервная, по призванию совсем не педагог. Они меня с ума сведут!

– Что вы, Елена Александровна! Никаких коррекционных классов, только десятые и одиннадцатые. Там ребята хорошие, серьезные! – не моргнув глазом соврала директриса, постоянно испытывающая проблемы с поиском кадров в свою экстремальную школу.