Текст книги "Ледяное озеро"

Автор книги: Элизабет Эдмондсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Ненавидя себя за то, что испытывает вину, Сол позвонил в колокольчик и велел Роукби принести ему бренди. Черт бы побрал Мэвис! Черт бы побрал всех женщин!

Глава двадцать четвертая

«Я пишу это под одеялом, при свете фонарика, – выводила Урсула в своем дневнике. – Сегодня я сделала ряд полезных наблюдений. Я была в библиотеке, куда Ева и Розалинд никогда не ходят, и читала за занавеской, оставив маленькую шелку. Через нее я увидела, как в библиотеку, гордо вышагивая, входят папа с дядей Роджером. С собой они притащили дядю Хэла, у которого был такой вид, словно ему не хочется там присутствовать.

Опять насчет тех акций…

– Итак, Хэл, – сказал папа. – Нам нужно уладить это дело. Как тебе известно, „Джауэттс“, помимо основного, объединяет ряд второстепенных предприятий. Они связаны с нашим главным бизнесом, я не сторонник создания концернов из разношерстных производств, это лежит вне разумных традиций. Тем не менее мы имеем одно предприятие с главным заводом неподалеку от Эплби, которое является специфическим. Оно производит небольшие фарфоровые изделия для разных отраслей промышленности.

Я заметила удивление на папином лиие, когда дядя Хэл сказал без обиняков:

– Ты говоришь о предприятии „Полфри-фарфор“, полагаю. Кто-нибудь хочет его купить?

Папа сказал, мол, странно, что Хэл откуда-то знает название. Дядя Хэл ответил: нет, не странно, он помнит, как после войны их отец собирался купить эту компанию у человека, который ее основал.

Тогда Роджер изрек в своей фирменной педантичной манере, что если Хэл знает об этой фирме, то все упрощается. Папа явно был не очень уверен на сей счет, и я сквозь шелку заметила у него на лице замкнутое и хмурое выражение, какое всегда возникает, когда ситуация выходит у него из-под контроля.

Дядя Хэл сидел вытянув ноги (а они у него ужасно длинные). Он сидел расслабленно и непринужденно, чувствуя себя как дома, и взгляд у него был абсолютно непроницаемый. Он спросил: для чего они хотят продать это предприятие?

Папа тотчас пустился в цифры и факты, он бывает до ужаса нудный, когда толкует о деньгах. Утверждают, что невозможно быть нудным, когда говоришь о деле, которое любишь больше всего на свете, что для папы означает деньги (даже несмотря на его нынешние сантименты в отношении Евы и Розалинд). Однако это неверно: кому охота слушать, как другой бубнит о ящерицах или почтовых марках, если только сам ими не увлечен?

Дядя Хэл слушал с ленивым видом, и они приуныли. Потом он встрепенулся и перебил папу вопросом:

– Хорошо, тебе нужны деньги от продажи, чтобы вложить в новое оборудование для „Джауэттс“. А кто хочет купить „Полфри-фарфор“? И зачем? И что будет с фабрикой и ее работниками?

– Мы ведем переговоры с мистером Филиппом Шеклтоном, он является главой одной компании на юге, – ответил Роджер. – Они хотели бы развиваться в данном направлении.

– На юге? – переспросил дядя Хэл. – Но завод и те, кто на нем работает, находятся на севере.

Тут пошло какое-то невнятное бормотание со стороны папы и дяди Роджера, но было совершенно ясно, что этот мистер Шеклтон закроет фабрику и перенесет производство куда-нибудь еше.

– Сколько рабочих мест пропадет?

Папа начал наливаться кровью.

– Ради всего святого, Хэл, давай не приплетать сюда весь этот вздор насчет безработицы. Работники квалифицированные, со временем они найдут себе применение.

– Так сколько? Женщины там тоже работают?

– Разумеется, мы не можем трудоустроить каждую женщину, потерявшую рабочее место. В любом случае женщинам положено сидеть дома и заниматься семьями, я ничего не могу поделать насчет женщин. Мы рассчитываем взять на работу мужчин, если станем расширять главное производство. В надлежащее время.

Дядя Хэл играл с ними, и я думаю, они этого не осознавали. Он сумел сделать так, что они разозлились. Вряд ли его волнует бизнес в том или ином смысле.

– Подыщите рабочие места для людей, которые будут выброшены на улицу, для мужчин и для женщин, и тогда я решу, следует ли мне голосовать своими акциями в пользу вашего предложения.

– Было бы гораздо удобнее, – сказал дядя Роджер, – если бы мы договорились о выкупе у тебя твоей доли. Всей целиком. Когда подобная ситуация возникнет снова и потребуется с тобой посоветоваться, ты, несомненно, опять будешь у себя в Америке, то есть вне досягаемости. Ты должен понимать, насколько это усложняет дело, у нас связаны руки. А тебе безразлично, во что вложены твои деньги.

– Где вы возьмете деньги, чтобы выкупить у меня мою долю?

Я-то понимала где, и он – тоже. Но папа и дядя Роджер напустили на себя торжественно-мрачный вид и начали толковать о банках и тому подобном. Ясно, что они хотят использовать для выкупа именно те деньги, которые получат от продажи фирмы „Полфри-фарфор“.

– Я подумаю над вашим предложением, – произнес дядя Хэл. – Пока вы могли бы дать мне знать, во что вы оцениваете мою долю. Тогда я поговорю со своим финансовым консультантом.

Бог ты мой, ну и недоволен же был папа!

– Ты, кажется, не вполне понимаешь, – промолвил он чопорно и сурово. – Предложение купить это производство не будет оставаться в силе вечно. Так случилось, что мистер Шеклтон сейчас находится здесь, он приехал на север Англии покататься на коньках. Он бы хотел, чтобы дело подошло к желаемому завершению еще до окончания года.

Дядя Хэл вскинул бровь (интересно, как он это делает; выглядит впечатляюще):

– Я называю это „пороть горячку“, Питер.

Вот все, что он сказал, а потом удрал из библиотеки, прежде чем они успели вымолвить хоть слово.

Я старалась не шуметь, но едва не выдала себя: меня разбирал смех при виде их досады, что не получилось добиться своего в один момент. Напоминаю: мистер Филипп Шеклтон – один из тех двух мужчин, про которых все говорят, что они чернорубашечники. Любопытно, это плохо – продавать фабрику людям из фашистской организации? Наш премьер-министр, мистер Болдуин, продает все и всем – так сказала мисс Хейзелтон, наша учительница по экономике. Она настроена антифашистски: ее брат сражается в Испании против Франко, и нельзя винить ее за такое мнение».

Глава двадцать пятая

– Нельзя ли мне одолжить у тебя немного денег?

Утрата опять была в теткиных бриджах. Поездка в Манчестер обеспечила ее лишь некоторыми вещами, в полупустых ящиках и шкафах оставалась старая и негодная одежда, а вынужденная необходимость ходить повсюду страшилой пагубна для женщины любого возраста.

Глядя на Утрату, напряженную и скованную от смущения, страдающую оттого, что приходится одалживаться, Аликс почувствовала прилив гнева. Он был, конечно, адресован не сестре, а виновнице ее затруднений. Держать внуков на скудном денежном довольствии издавна являлось одним из оружий бабушки. Аликс в возрасте Утраты всегда страшно возмущалась в душе, что имеет возможность потратить мало денег.

Когда она училась в школе, бабушка посылала ей ровно столько, чтобы едва хватало на самое необходимое. Двенадцать марок в семестр: на письма домой, новый тюбик зубной пасты в середине семестра, пару шнурков, если выпадало несчастье порвать свои, а также на крем для обуви. В каникулы ей приходилось просить у бабушки каждое пенни, с подробными объяснениями, на что она собирается его потратить. До чего же она ненавидела эти просьбы и отчеты!

Теперь Аликс понимала, что подобная политика диктовалась не скупостью и не соображениями экономии, а бабушкиным стремлением властвовать и подавлять любое проявление независимости. Проклятие, Утрата не должна урезать себя во всем! Ей предстояло унаследовать изрядную сумму денег от родителей, а также от двоюродной бабки, чье завещание уже изменило положение Аликс, принеся ей независимость от бабушки. Известно ли попечителям трастового фонда, как нуждается в деньгах Утрата? Она занимает их у сестры. Аликс чувствовала себя тронутой тем, что та знала: она может обратиться к ней за помощью.

– Эдвин обещал дать мне денег, – пояснила Утрата. – Он уже давал в предыдущие два Рождества и сказал, что в этом году тоже даст. Я верну, как только получу. Но его никак не поймаешь, он постоянно пропадает где-то. Забыл, что мне надо успеть сделать покупки до Рождества. Я бы хотела сделать это сегодня, понимаешь? Эккерсли отправляется в Лоуфелл сегодня утром, и я могла бы поехать с ним.

Черт бы побрал Эдвина, поглощенного своей никчемной Лидией так, что даже забыл о сестре!

– Я схожу за кошельком. А бабушка совсем ничего не дала тебе на подарки?

– Полкроны. С ними далеко не уедешь.

Полкроны! Да уж! Аликс шагнула в свою комнату, но остановилась в дверях. Нет, у нее есть идея получше.

– Пойдем со мной! – сказала она, поворачивая обратно и спускаясь вниз по лестнице.

Дедушка слушал, как Аликс твердо и решительно объясняла, что Утрате необходимы деньги для рождественских покупок.

– Я, конечно, могу ей дать, но мне кажется, эти деньги должны исходить от вас.

Он посмотрел на нее, захваченный врасплох.

– Конечно, Утрата должна получить деньги на покупки. Хотя бабушка, несомненно, дала тебе какую-то сумму, Утрата?

– На два шиллинга и шесть пенсов не разгуляешься, – ответила за нее Аликс. – Во всяком случае, когда требуется купить подарки для двенадцати человек. Да еще упаковочная бумага и поздравительные открытки. В прошлом году Эдвин добавил ей десять шиллингов.

– Совсем другое дело, – мечтательно промолвила Утрата. – У меня даже осталось немного денег, чтобы купить ноты.

Сэр Генри потер седые усы. Аликс видела, как он внутренне разрывается между нежеланием участвовать во всем этом и лучшей стороной своей натуры. Наконец он отпер верхний ящик письменного стола и вытащил тугой свиток бланков банковских долговых обязательств. Отделив верхний, расправил этот белый листок на столе и, отвинтив колпачок с авторучки, заполнил банковский билет.

Утрата с интересом следила за его действиями.

– Я всегда думала, как их выписывают. Не надо давать мне так много, дедушка. Ни один магазин в Лоуфелле не сможет разменять банкнот в пять фунтов.

– Совершенно верно. Ты отнесешь это в банк, и они тебе его обменяют на бумажные купюры и монеты в том виде, в каком пожелаешь. Не трать все на подарки, сбереги немного, чтобы купить себе еще ноты.

Утрата была в восторге.

– Спасибо, дедушка! – Она обежала вокруг стола и запечатлела поцелуй у него на щеке. – Если не возражаешь, я не стану сообщать бабушке, потому что она их у меня отберет.

Сэр Генри выглядел встревоженным.

– Нет-нет, это между нами троими. Купи все подарки, какие пожелаешь. – Вдруг новая мысль пришла ему в голову, он открыл ящик и вытащил банковский чек. – Аликс, я хочу, чтобы ты взяла это и купила что-нибудь красивое для Утраты, надеть на бал с ее новым платьем. Ты знаешь, что необходимо.

– Представляешь, целых пять фунтов! – взволнованно воскликнула Утрата, когда Аликс закрыла за ними дверь кабинета. – У меня никогда не было столько денег. Я смогу купить ободок на голову для Полли, да и все остальное тоже.

– Я дам тебе еще десять шиллингов – нет, не спорь! – и Эдвин сделает то же самое. Ты можешь отложить на следующий семестр, если не захочешь тратить сейчас.

Интересно, кто такая Полли? Подруга? Одна из служанок? Почему Утрата собирается купить ей украшение на голову? Она спросила об этом сестру, и Утрата громко расхохоталась.

– Глупая, Полли – лошадь!

– Твоя лошадь?

– Нет, не моя, она принадлежит дедушке, но я единственная, кто на ней ездит: тетя Труди слишком тяжела для нее. Идем, посмотришь на нее, ну пожалуйста! Эккерсли не поедет в Лоуфелл до половины двенадцатого, у нас уйма времени.

Аликс, которая не увлекалась лошадьми, не очень хотела тащиться в конюшню, но видела, что Утрата предлагает ей это как лакомство, в качестве благодарности.

– Ты можешь надеть какую-нибудь старую куртку и резиновые сапоги, что висят на крючках в конце коридора, у задней двери, – сказала Утрата. – Не обязательно специально одеваться, главное, не замерзнуть.

Аликс запахнулась в куртку, они вышли на морозный воздух и через выстланный соломой двор конюшни двинулись к стойлу, где стояла Полли. Кобыла издалека услышала их и высунула изящную голову поверх двери стойла, прядая маленькими, аккуратными ушами. Даже Аликс, слабо разбиравшаяся в лошадях, признала, что Полли лошадь особенная. Красивое создание посмотрело на нее умными, блестящими глазами и, негромко заржав, ткнулось носом в Утрату, рывшуюся в карманах бриджей в поисках сахара.

– Она ведь арабской породы? – спросила Аликс, поглаживая шелковистую шею.

– Да, и летает как ветер.

– Откуда она? Где дедушка ее купил?

– Она принадлежала Делии Гриндли, ну, ты знаешь, матери Урсулы, которую нельзя упоминать.

– Да, я знаю, кто такая Делия. Но почему Полли оказалась здесь?

Утрата понизила голос:

– Отец Урсулы был просто вне себя, когда ее мать сбежала с тем человеком. Он сделал ужаснейшую вещь. Велел убить ее собаку.

Аликс смотрела на нее, потрясенная:

– Того красивого спаниеля, которого она так любила?

Утрата кивнула.

– И он собирался также пристрелить лошадь, понимая, что это особенно сильно ранит Делию, ведь она обожала Полли. Но когда она узнала о собаке, то сообразила, что грозит Полли, и послала своего поверенного предупредить Питера не делать этого, поскольку лошадь принадлежала ей. Урсула говорит, он был ужасно прижимист, но у ее матери было много и своих денег, которые он не мог у нее отнять, и это злило его еще больше. Урсула сознавала, что отец все равно пристрелит Полли, что бы там ни говорил адвокат, и умоляла кого-нибудь из грумов тайно ее похитить. Но ни один не соглашался – ведь когда это откроется, их уволят. Но шофер из «Гриндли-Холла» – ты помнишь Уилбура? – пообещал это сделать. По словам Урсулы, он сказал ей, что это чудовищный стыд – то отношение, какое терпела в доме ее мать, и он не одобряет людей, срывающих злость на бессловесных животных. Он украл Полли из стойла, привез сюда и сообщил миссис Гриндли. Когда Питер Гриндли узнал об этом, он чуть ли не обезумел и угрожал Уилбуру всеми карами. Но тому было наплевать, он заявил, что все равно собирался в армию и ему не понадобятся рекомендации от мистера Гриндли. Он уехал на следующий день.

– Господи Боже мой! – вздохнула Аликс. – Я и понятия не имела, что здесь такое творится. Эдвин не говорил мне ни слова.

– О, Эдвин сказал, ты слишком занята в Лондоне, чтобы интересоваться нашими местными скандалами.

– И дедушка бросил вызов мистеру Гриндли? А бабушка?

– Они оба повели себя необычно. Ты знаешь, какой дедушка осторожный и практичный, себе на уме. Когда Делия позвонила с просьбой подержать Полли и не позволять Питеру Гриндли к ней приближаться, он немедленно ответил, что купит у нее Полли, и отослал чек. Видишь ли, кобыла принадлежала ей и она имела право ее продать, если захочет, ну а Гриндли вряд ли стал бы штурмовать конюшню, намереваясь отобрать лошадь у дедушки. Правда, он изрядно бушевал и разорялся, кричал, что вчинит дедушке иск. Тогда бабушка сказала ему, что он ведет себя неприлично и ее терпению настал конец. Это его чудодейственно успокоило, – с огромным удовлетворением заключила Утрата.

Глава двадцать шестая

Майклу опять снился тот же сон. Отчетливо живой и пугающий – точь-в-точь как прежде, и снова закончился на том месте, когда он начал двигаться навстречу жутким, непонятным, полным страдания звукам.

Когда он очнулся, в комнате уже не оказалось, как в прошлый раз, миссис Диксон, которая дала бы ему ощущение обыденности и атмосферу уюта – вместе с чашкой чаю и заботливо раздуваемым огнем в очаге. Майкл проснулся один, в темноте, в холодной комнате и с тяжелым чувством.

В дверь кто-то стучал. Майкл напрягся, пытаясь сообразить, не продолжает ли сон. С ним так случалось и раньше: вроде бы пробудился и лежишь в своей постели, но на самом деле просто перешел из одного сна в другой. Постепенно замечаешь тонкую, едва уловимую странность в своем привычном окружении и потом, после окончательного пробуждения, осознаешь, что до этого все еще продолжал грезить.

Он сел в кровати и нащупал выключатель на маленькой лампе возле кровати – благодарный за то, что в отеле, как хвастливо поведал ему мистер Диксон, год назад провели электричество во все номера.

– Прежде у нас были свечи и керосиновые лампы, и хотя есть люди, которые находят их живописными, это неудобный, опасный и негигиеничный способ освещения по сравнению с электричеством.

Теперь Майкл чувствовал, что проснулся, и слышит стук в дверь.

– Войдите.

В дверь просунулось заспанное лицо Фредди.

– С тобой все в порядке, дружище? Не хотелось быть навязчивым, но ты чертовски шумел – кричал во сне. Чувствовалось, что тебе очень плохо и лучше тебя разбудить. Опять твой кошмар?

– Спасибо, Фредди. – Майкл выбрался из смятых простыней. – Да, опять проклятый сон. Входи же и закрой дверь, тут прохладно.

Фредди, в теплом шерстяном халате, вошел и закрыл за собой дверь. Потом запустил руку в карман и вытащил кожаную фляжку.

– Я принес вот это. Аварийный запас. Хочешь глотнуть?

– Здесь лишь кружка для полоскания зубов.

– Сойдет. А я выпью из колпачка. Нет, оставайся где есть, а я посмотрю, нельзя ли оживить эти остывшие угли. – Он вручил Майклу кружку с добрым глотком бренди и занялся камином: поворошил и подсыпал угольку, энергично возвращая умирающий огонь к жизни.

Заплясавшие язычки пламени тотчас придали комнате тепла и уюта, а ледяная темная ночь и страшный лес из сна отодвинулись куда-то далеко. Напряжение потихоньку оставляло Майкла.

– Уже гораздо лучше, – облегченно вздохнул он.

К его удивлению, Фредди не ушел, а устроился в деревянном кресле, поближе к огню.

– Я думал о твоих кошмарах. Конечно, в медицинском образовании мало уделяют внимания подобным вещам, хотя следовало бы. Однако у меня есть пара приятелей, тоже врачей, они интересуются проблемами мозга и психиатрией. Я читал Фрейда – полагаю, ты тоже – и немного Юнга, у которого обнаружил несколько сумасшедших, любопытных идей.

– Избавь меня от Фрейда! – со смехом воскликнул Майкл. – Будь я проклят, если стану читать подобную чепуху. Мое бессознательное, или подсознательное, или как еще вы их там называете: мое «эго», мой «ид» и прочее – сами о себе позаботятся, благодарю покорно.

– Это, конечно, только моя точка зрения, но судя по тому, что мы видим, у них не очень-то получается. Если тебя начали преследовать ночные кошмары, и они повторяют то, что случалось с тобой в детстве, значит, что-то мешается в твоей черепушке, и я подозреваю, лучше выпустить это наружу.

– Пересказать мои сны какому-нибудь типу в очках, и он изречет, что моя мамаша била меня в детстве?

– Если и била, то за дело, рискну предположить. Да нет же, ты, осел! Сны что-то означают, по крайней мере масштабные и цветные, имеющие тенденцию повторяться.

Майкл изумился. Он всегда считал Фредди одним из самых рациональных людей. Бесспорно, умным, очень умным, но не склонным к фантазиям.

– Ты серьезно?

– Да. Эта штука, что застряла в твоем мозгу, вредна. Во-первых, от нее ты плохо спишь, а если у человека много страшных снов, то он доходит до состояния, когда не хочется ложиться спать вовсе.

– Я очень напряженно трудился последние несколько месяцев, вот мои мозги, очевидно, и вошли в штопор.

– Я сомневаюсь. Позволь задать тебе несколько вопросов.

– Фредди, если ты собираешься подвергать меня психоанализу, то заявляю: я против.

– Это вне моей компетенции, и, кроме того, занимает семь лет и выливается в кругленькую сумму. Замолчи и давай взглянем в глаза фактам. Ты сказал, что впервые кошмар случился у тебя, когда ты болел. Это было зимой, ты отдыхал на каникулах и свалился с пневмонией.

– Верно. Высокая температура, горячка, бред. Не мне тебе рассказывать.

– Почему ты заболел пневмонией?

– О, ради Бога, Фредди, почему ею заболевают? Откуда я знаю?

– У тебя была раньше простуда, иные недомогания?

Майкл вздохнул, закрыл глаза и промолвил:

– Нет, все это было немного странно, правда. Я чувствовал себя хорошо. Я перенес все детские болезни легко, без осложнений и вообще не был каким-нибудь болезненным, астматическим ребенком. Я был крепок и здоров. Очень здоров. Всегда. Я просто загулялся допоздна и сильно промерз.

– Что сразу перешло в пневмонию? Я бы назвал это странным, если ты был так здоров, как утверждаешь.

– А я бы назвал это одной из тех ситуаций, которые иногда происходят.

– Тогда оставим пневмонию. Ты сказал, что заболел зимой. Когда именно?

– Мы приехали сюда на Рождество.

– А после, когда кошмар повторялся, он происходил в определенное время года?

Черт бы побрал Фредди!

– Теперь, когда ты об этом спросил, я думаю, да. Именно в ту пору: Рождество, Новый год. Боже правый, почему это раньше никогда не приходило мне в голову?

– Потому что ты был слишком занят учебой, получением аттестатов и дипломов, приспосабливался к напряженной работе, требующей больших усилий, и у тебя было о чем подумать. Легче затолкать неприятный эпизод на задворки сознания.

– Да, но сон возвращался не каждое Рождество. А когда я вырос, он вообще несколько лет не повторялся. Вплоть до нынешнего времени. Я почти о нем забыл, так что он не может иметь отношения к Рождеству. Ты предполагаешь, что перебор волнений и пудинга произвел размягчение мозгов?

– Пожалуйста, подойди более научно.

– Я не считаю, что воспринимать сны всерьез – научно. Сны – просто куча мусора, которая болтается у человека в голове и оживает, когда он спит.

– Но разве тот сон, который ты только что видел, заставивший тебя завывать как привидение, похож на ничтожный хлам?

– Каково твое заключение?

– Мое заключение таково: что-то приключилось с тобой, когда ты гостил здесь в то давнишнее Рождество. Например, произошел несчастный случай, ты провалился под лед, ну что-нибудь в этом духе. Купание в ледяной воде даже у самого здорового ребенка могло вызвать пневмонию.

– Ничего такого я не помню.

Фредди встал.

– Ладно, спи дальше, старик. Пусть твое подсознание сделает за тебя работу. Там, в нем, что-то похоронено, и оно рвется наружу. Когда ты вспомнишь, с чем это связано, готов держать с тобой пари на бутылку хорошего кларета, этот сон больше не будет тебя мучить.

Майкл посмотрел на друга.

– Мне не хочется держать тебя на ногах, и вижу, что через минуту ты начнешь зевать, но все-таки я хотел бы рассказать тебе этот сон.

Фредди с готовностью уселся обратно.

– Я не стану зевать. Я не хотел сам предлагать, но думаю, это хорошая мысль.

– Чужие сны – сплошная тоска.

– Не похоже, чтобы этот сон был таким.

Майкл рассмеялся.

– Этот сон свинский.

– Ты хочешь сказать, что в нем есть что-то подлое или непристойное?

– Нет, не в том смысле. Сон о диком кабане.

– О диком кабане? Любопытно.

Майкл пересказал ему свой сон, сначала чувствуя себя неуверенно, когда пытался описать, что он ощущал и как выглядело то, что его окружало. Было непривычно облекать такие вещи в слова, но по мере того, как сон упорядочивался в голове, он стал излагать более легко и свободно.

Некоторое время Фредди молчал. Потом встал, шагнул к камину, помешал в нем кочергой и налил еще по порции бренди.

– Ну? – спросил Майкл.

– Поразительно. Если бы у меня был подобный кошмар, я перебудил бы весь дом, а не только парня из соседнего номера.

– Фредди, как ты считаешь, сны бывают о будущем?

– Пророческие, ты хочешь сказать?

– Да. Может ли человек видеть во сне то, чего никогда не происходило?

– Нет. Есть такой ученый Данн, который утверждает, что да. Коль скоро ты спрашиваешь, я бы сказал, тут все наоборот, ты вспоминаешь нечто, случившееся с тобой в прошлом. Только это такой неприятный случай, что ты вытеснил его в подсознание и попытался забыть о нем.

– Очень жаль, что мне это не удалось.

– Говорят, лучше вытаскивать прошлые страхи в сознательную часть разума. Это как с теми, кто перенес тяжелую моральную травму на войне. Тяжелое переживание можно похоронить, но если им не заниматься, оно позже навлечет худшие беды. Как затянувшаяся рана, в которой осталась инфекция.

– О, спасибо, Фредди, теперь мое подсознание продезинфицировано, не так ли?

Фредди засмеялся.

– Совсем чуть-чуть.

– Как же мне прекратить сон? – Ну вот, его слабость оказалась вытащена на свет божий, сейчас он фактически признавался Фредди, что по-настоящему встревожен повторяющимся кошмаром.

– Вспомнить, что произошло.

– Как именно мне это сделать после того, как я полжизни ничего не помнил?

– Воспоминание по какой-то причине старается прорваться на поверхность. Дай ему шанс, и оно может к тебе прийти. Во время бодрствования, а не во сне.

Где-то далеко прокричал петух.

– Чертова птица! – проворчал Фредди, поднимаясь. – Он подает сигнал за несколько часов до того, как по-настоящему рассветет. Будь я его владельцем, он бы у меня к Рождеству пошел на стол.

– Спокойной ночи, Фредди. И спасибо. Знаешь, из тебя получится очень хороший врач. Растрачиваешь себя на собирание костей.

– По сравнению с сознанием кости – это легко. С костями ты понимаешь, на каком свете находишься. Спокойной ночи.