Текст книги "Ледяное озеро"

Автор книги: Элизабет Эдмондсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава двадцать вторая

Поврежденная лодыжка беспокоила Аликс. Нет, она не причиняла мучений, больно было только опираться на ногу, но Аликс претило ковылять повсюду с палкой и быть объектом чьего-либо сочувствия. У Хэла на лице сейчас именно такое выражение: он жалел ее. Она отвернулась от него и приветливо улыбнулась Джейн, которая разговаривала с Сеси о разводе миссис Симпсон [34]34
  Симпсон Уолис (1896–1986) – американка, имевшая связь с королем Великобритании Эдуардом VIII. Поскольку ранее она дважды была замужем, Эдуарду не позволялось вступить с ней в брак. В 1938 г. он принял решение отречься от престола и женился на миссис Симпсон, после чего она получила титул герцогини Виндзорской.


[Закрыть].

– Если он женится на ней, отношение людей к разводу изменится, – заметила Джейн.

– Вы так думаете? Хотелось бы, чтобы это было правдой, – сказала Сеси. – Я знаю множество людей, которые оказались запертыми в ловушке несчастливого брака и продолжают жить вместе лишь из страха общественного осуждения.

– Ваше поколение беспокоится о разводах? – удивилась тетя Джейн, вытаскивая тонкий золотой портсигар и предлагая Сеси.

– Нет-нет, благодарю вас, – покачала головой та. – Я пытаюсь покончить с этой привычкой – пациенты не любят, когда у женщины-врача изо рта пахнет табаком.

– По-моему, врачи всегда курят, – промолвила Джейн, наклоняясь вперед, чтобы прикурить сигарету от зажигалки Хэла. – Сельские врачи расхаживают повсюду с трубкой в зубах, а мой доктор с Харли-стрит [35]35
  Улица в центре Лондона, где находятся приемные наиболее известных и дорогих врачей.


[Закрыть]курит сигары. Но полагаю, женщина-врач – иное дело. Вообще эта идея кажется мне отталкивающей. Простите, что я так говорю.

– Это мнение разделяет с вами большинство населения, – спокойно ответила Сеси. – Включая моего отца и дядю Питера.

– Они опять на тебя наседали? – спросила Аликс.

– Скорее никогда не слезали. Едва меня завидят, как начинают произносить пафосные речи. – Она вдруг улыбнулась. – Но это ничего по сравнению с бомбой, которая разорвется, когда папа узнает, что мама тайно усердно долбит свою медицину. Она утверждает, что, когда начнется война, потребуется любой врач, который будет в состоянии стоять на ногах и помнить, как зовут его или ее. Старики, пьяницы, женщины – придется брать всех, кого только смогут найти.

Джейн слегка передернуло.

– Прошу тебя, Сеси, не упоминай слово «война».

Сеси метнула на нее быстрый взгляд и продолжила:

– Вчера вечером мама напустилась на дядю Питера за то, что он так нетерпим в отношении моего медицинского образования, а ему все как с гуся вода. А от Евы тоже не жди поддержки, с ее взволнованными ахами и охами по поводу того, какой неженственной я становлюсь и как она рада, что Розалинд не хочет заниматься мужской работой. А как бы она смогла, если бы и захотела – ведь у нее мозгов как у курицы и она практически безграмотна?

Джейн потеребила на шее нитку жемчуга.

– Жалею, что познакомила Питера с Евой. Знаете, как бывает: есть двое скучных людей, желаешь свести их вместе, чтобы самому удрать.

– Бог ты мой! Так это вы сделали? – воскликнула Сеси. – А дядя Питер что, тогда был в Лондоне?

– Да, и я немного знала Еву, по комитету, в который мы обе входили, хотя близкой подругой она не являлась. Скорее прилипалой, если уж говорить правду. Она ужасный сноб – того удручающего типа, который из людей среднего класса. Присосалась ко мне из-за положения, занимаемого Солом; ну скажите на милость, какую пользу может принести знакомство с Солом? Однако я немного виню себя, потому что слышала от Труди, будто Ева не очень ласкова к детям.

Как всегда, при упоминании слова «дети» ее глаза затуманились. Аликс, ставшая необычайно проницательной оттого, что ей приходилось много лежать в неподвижности, удивилась. Пожалуй, тетя Джейн сожалеет, что у нее нет детей. Бабушка всегда поддерживала в них мысль, что Джейн не хочет детей по причине генетического риска – так, мол, впечатлительна на сей счет. Это обстоятельство бабушка часто подчеркивала.

А сегодня тетя Джейн более разговорчива, чем обычно, вокруг нее витает атмосфера некоего безрассудства, как если бы она приняла решение по поводу своей жизни. Может, она собирается развестись с дядей Солом? – подумала Аликс и сразу рассмеялась над абсурдным предположением: бабушка не потерпит в семье развода. Единственный шанс тети Джейн на развод – если бы дядя Сол сам согласился, а он никогда не пойдет против желаний своей матери.

Она услышала, как вдалеке хлопнула парадная дверь. Роукби, который, кажется, секунду назад прислуживал за столом, исчез и вновь появился, чтобы возвестить о приходе двух гостей.

– Доктор Керр и мистер Рексхем! – объявил он, сделав знак младшей горничной, что нужно принести дополнительные чашки, блюдца и тарелки.

Дедушка усадил пришедших поближе к огню, едва дав им возможность приветствовать собравшихся.

– Мы зашли справиться о здоровье мисс Ричардсон, – произнес Фредди, когда получил возможность сказать слово. – Вижу, вы продолжаете держать ногу на весу. Абсолютно правильно.

Он нравился Аликс. Фредди не вел себя покровительственно или бесцеремонно, и его друг ей тоже был по душе. Майкл Рексхем принадлежал к породе молодых людей, с которыми ей не доводилось много общаться, и потому был интересен. Авиаконструктор, сказал о нем дедушка. Умный молодой человек, по его мнению. Дедушка также слышал о его начальнике, Джайлзе Гибсоне, тот в созданной им фирме творил могучие дела.

– Подсаживайтесь сюда, – предложила она ему, увидев, что Фредди и Сеси, узнав друг друга, ударились в профессиональную беседу о больнице Святого Луки, где одна проходила обучение, а другой стажировался в качестве младшего врача. – Расскажите, над какими аэропланами вы работаете. На них будут летать для развлечения, или они для этого слишком серьезны?

Майкл засмеялся и принял из рук горничной чашку с чаем. Положил в нее два куска сахара и стал неуклюже мешать серебряной ложечкой.

– Все самолеты серьезные. При обстановке, что сложилась сейчас в Испании, каждый задает себе вопрос, не потребуются ли вскоре нам истребители и бомбардировщики. Вот над этим я и работаю.

Его слова совпали с одним из тех моментов затишья в разговоре, которые неизбежно возникают за столом в разношерстной компании, и представители обеих семей застыли при упоминании запретной темы.

Аликс забавно было наблюдать выражения лиц собравшихся: легкая озабоченность на дедушкином лице, явное смятение на лицах Эдвина, дяди Сола и тети Джейн, озадаченный взгляд Фредди. Хэл наблюдал, как Аликс наблюдает за другими, в его глазах притаилась усмешка, уголки рта изогнулись. Повернув голову, Аликс столкнулась с презрительным взглядом бабушки.

– Я не вполне поняла, вы занимаетесь коммерцией или разработкой, мистер Рексхем? – вопросила та.

– И тем и другим, леди Ричардсон. Без потребителей не было бы и денег на разработки. Мы не научно-исследовательское учреждение, чтобы продвигать новые идеи и проекты, нам приходится продавать наши самолеты. Джайлз Гибсон, которому принадлежит фирма, высококвалифицированный конструктор, но в наши дни он в большей степени выступает как коммерсант.

– В самом деле? Разве это не является растрачиванием профессиональных навыков?

– Нет, только не в нашей сфере. Никто не станет покупать технику такого рода у человека, который не знает машину вдоль и поперек.

– А где вы получили образование?

– Я окончил Эдинбургский университет, а затем три года учился в авиационном институте.

Алекс видела, что Майкл хорошо держится, но начинает чувствовать себя неуютно. Она пыталась поймать дедушкин взгляд, чтобы глазами попросить остановить допрос, но тот смотрел на Майкла с одобрением и не глядел в ее сторону.

Кто-то должен вмешаться, подумала она. О, да ведь это может быть она сама, по крайней мере, она привыкла подвергаться бабушкиному недовольству.

– А вы намерены продавать свои самолеты той или иной стороне в Испании? – спросила она Майкла.

Он с благодарностью повернулся к ней.

– Самолеты, что используются в Испании, находятся на одной стороне, и они немецкие. Вклиниться в заведенный порядок с более крупными вещами – люди из нашей отрасли подумывают об этом.

Голос леди Ричардсон, когда она вновь заговорила, был ледяным:

– Я убеждена, что наша страна продает авиационные моторы Германии. Немцам необходима своя авиация – для грузовых и пассажирских нужд. Премьер-министр целиком и полностью одобряет такие продажи.

Майкл горестно вздохнул.

– Понимаете, леди Ричардсон… мистер Болдуин [36]36
  Болдуин Стэнли, премьер-министр Великобритании от консервативной партии.


[Закрыть], может, и хочет… – промолвил он, но в этот момент раздался грохот и звон разбитого фарфора.

– Какой же я растяпа! – воскликнул Эдвин. – Бабушка, прости меня, пожалуйста!

Проклятие! – подумала Аликс. Бабушку так просто не отвлечешь. Она разве что кивнет одной из горничных, чтобы прибрала осколки, – особенно сейчас, когда затронута германская тема.

– Урсула, твоя сводная сестра вернулась из Германии?

Урсула с поспешностью проглотила последний кусок лепешки, подавилась и закашлялась, побагровев от удушья и неловкости.

– Да, леди Ричардсон, – сумела выговорить она наконец. – Из Мюнхена. Она приехала настроенная ужасно пронацистски.

– Было бы интересно ее послушать. Хотя едва ли можно ожидать, что она разбирается в экономических и политических реалиях, но, во всяком случае, имеет непосредственное впечатление о современной германской жизни.

– Именно так, моя дорогая, – сказал сэр Генри.

– Люди в Британии слишком поспешны в своем осуждении нацистов. Хотелось бы знать, как мы стали бы себя чувствовать, если бы страны по ту сторону Ла-Манша взяли привычку порочить законное, демократически избранное правительство нашей страны.

Опять наци, удрученно думала Аликс. Даже здесь, где разговор о войне был под запретом, бабушка была рада всякому случаю восхвалять достоинства нацистов. Точно так же Сеси без устали станет твердить, как они ужасны. И все закончится одним из тех, внешне вежливых, а по сути злобных, споров, где столь многое подразумевается, но не высказывается.

В комнату вошла Липп, с видом хитрым и вороватым, – так показалось Аликс. Она приблизилась к леди Ричардсон и зашептала ей что-то на ухо.

– Прошу меня извинить, но там телефонный звонок, который я не хотела бы пропустить. Всего доброго, мистер Рексхем и мистер Керр, нет, разумеется, доктор Керр, не так ли? Сеси, пожалуйста, передай мой привет родителям.

Аликс откинулась назад и вывернула шею, чтобы увидеть, как бабушка величественной поступью покидает гостиную. Чтобы бабушка отвечала на телефонный звонок посреди чаепития? Неслыханно. Кто же заслужил подобное внимание? Она увидела, как Эдвин смотрит на закрывающуюся за бабушкой дверь, и поняла: брат задается тем же вопросом. Он обернулся и улыбнулся ей, слегка пожимая плечами, намекая, что представления не имеет, кто этот таинственный абонент.

– Еще чаю? – спросил сэр Генри, делая жест рукой в сторону столика на колесах. – Роукби, я уверен, молодые люди с удовольствием выпили бы. Вы уже успели вдоволь покататься на коньках? Доводилось ли вам бывать в этих краях прежде, когда озеро застывало?

– Мне ни разу, сэр, – ответил Фредди. – Но вот Майкл был здесь шестнадцать лет назад, мальчишкой, и говорит, что тогда оно было замерзшим.

– Правда? В самом деле? – обрадовался сэр Генри, обращаясь к Майклу. – С родителями, как я понимаю? Где вы останавливались?

– Я не очень хорошо помню, – ответил тот. – Я тогда свалился с воспалением легких, и мои воспоминания о той поре довольно смутные.

– Да, да, коварная вещь – пневмония. Надеюсь, вы и Фредди придете отобедать с нами, пока находитесь тут? Я хочу побольше услышать про авиаконструкторский бизнес.

Майкл окликнул через стол Фредди, который снова углубился в разговор с Сеси:

– Сэр Генри приглашает нас как-нибудь у них отобедать!

– Северное гостеприимство, – сказал Фредди. – Очень любезно с вашей стороны, сэр. Мы с удовольствием придем. А вот мисс Гриндли приглашает нас на бал в «Гриндли-Холл».

– Твоя тетушка, осмелюсь предположить, будет рада иметь на балу еще двух человек, – заметила Джейн.

Что, как поняла Аликс, означало: правильно ли сделала Сеси, что пригласила людей на бал?

Сеси тоже сообразила, что имеет в виду Джейн.

– Все в порядке. Ева сказала, что мне предписывается приглашать любых здешних знакомых. Сама она не знает столько людей нашего возраста, но хочет, чтобы Розалинд имела возможность познакомиться с молодыми мужчинами.

– Не слишком-то радуйтесь, Фредди, – вмешалась Урсула. – Она просто омерзительная!

– Урсула, ты не должна обращаться к людям по имени, – сделала ей замечание Сеси.

– О, Фредди не возражает. Правда, Фредди?

После того как леди Ричардсон покинула гостиную, Утрата неторопливо приблизилась к фортепьяно и теперь тихонько наигрывала что-то для себя. Ранее Аликс спрашивала сестру, пользуется ли она стоящим в гостиной роялем, но Утрата отрицательно покачала головой: нет, и едва ли вообще придется, она предпочитает практиковаться на пианино в своей старой детской, где никто ее не слушает.

– Если бы я играла здесь, пусть даже бабушки в тот момент не было бы рядом, Липп все равно наябедничала бы на меня, ты же ее знаешь. Жаль, что я не могу на нем играть, это очень хорошее фортепьяно. Тетя Труди следит, чтобы Роукби поддерживал его в настроенном состоянии на тот случай, если мне когда-нибудь удастся сесть за него. Это так мило с ее стороны.

Труди тоже подошла и встала за спиной Утраты, подбадривая девочку.

– Сыграй нам, Утрата! – крикнула ей со своего места Аликс. – Какие-нибудь веселые рождественские гимны. А почему бы нет? Ведь сейчас Рождество.

Напряженное лицо Утраты просветлело, и она заиграла рождественскую песню «Плющ и остролист», затем импровизировала на этой теме, а потом перешла к следующей, «Заздравной».

– Воскрешает воспоминания, – сказал Хэл, шагнув к Аликс, чтобы помочь ей подняться со стула.

– Дух Рождества не очень-то чувствуется сейчас в «Уинкрэге». В ваше время тоже так бывало? – Вопрос прозвучал резко, хотя она хотела лишь удержать дистанцию.

– О, я помню пару-тройку веселых праздничных сезонов.

– Когда были живы мои родители?

– Да. Хелена умела создать и поддержать рождественский дух. Я уверен, праздники вашего детства были очень счастливыми.

– Однако продлилось это недолго. Нет, не нужно извиняться, я просто констатировала факт, вовсе не ища сочувствия.

– А я не собирался его предлагать. Вот ваша трость. Вам лучше не пытаться ходить без нее, а не то упадете, и тогда мне придется помогать вам встать, а вам придется испытывать благодарность за мою непрошеную помощь.

Глава двадцать третья

Когда Аликс проснулась, ее мысли были заполнены красным платьем, точнее, вечерним красным платьем Утраты.

Почему? Таков был увиденный ею сон – подробностей она не помнила, осталось лишь воспоминание о том, что у сестры на шее было надето гигантское ожерелье из ракушек, и о том, как она думала: до чего же оно здесь неуместно. Нанизанные на нитку ракушки – явно из той коллекции, что находится в длинной галерее; приснится же такая чушь!

Тем не менее сон породил вопрос. Какие драгоценности следует надеть Утрате с красным вечерним платьем, купленном ими в Манчестере? У него не очень низкое декольте, но на шею что-нибудь требуется. Имевшиеся у девочки украшения под стать остальной одежде. Ожерелье из ракушек, пожалуй, более подходящее.

Кто-то протопал мимо двери, возвращаясь из ванной комнаты, – вероятно, Утрата. Аликс выскользнула из постели и, открыв дверь, окликнула удаляющуюся сестру.

Влажная после мытья Утрата, с волос которой капала вода, в омерзительном фланелевом халате и с губкой в руке, оглянулась.

– Ой, извини, Аликс, я тебя разбудила?

– Нет. Зайди на минутку. Где ты откопала этот ужасный халат?

Утрата осмотрела себя.

– Жуткий, правда? Его мне отдала бабушка, мой на меня не налезает, а я не позаботилась подыскать какой-нибудь другой.

– В жизни не видела ничего столь унылого. Какие украшения у тебя есть для бала?

– Серебряный медальон, – с готовностью ответила Утрата. – И несколько стеклянных браслетов.

Аликс выдержала паузу.

– И все?

– Вы же с Эдвином мне его подарили.

– Это было уже давно.

– Я постоянно его ношу.

Но только не на бал, нет, сказала себе Аликс.

– Тебе нужно что-то более броское, подходящее к новому платью.

– Теперь я уже жалею, что купила его, хотя сначала оно мне понравилось. Я знаю, что бабушка, увидев меня в нем, заставит его снять, и придется мне перелезать в мою старую кисею. Или вообще не пустит, – мрачно добавила она.

– Не настраивайся на худшее.

– Разве не так всегда случается, когда имеешь дело с бабушкой?

Аликс открыла свою шкатулку с драгоценностями. У нее было несколько славных вещичек, которые она купила сама или получила в подарок от воздыхателей. Но ее вкусы тяготели к модерну. Ничего такого, что бы действительно годилось Утрате. К тому же Утрата высокая и широкоплечая. Ничто нежное и изысканное не подойдет ни к ней, ни к тому платью.

Она закрыла коробку.

– Предоставь это мне.

А ювелирные украшения их матери? Ей вспомнились слова бабушки, что Невилл покупал Хелене драгоценности. И несомненно, у нее были и собственные, еще со времен девичества. Бабушка должна знать об этом, но Аликс не чувствовала желания подступаться к ней с данным вопросом. Сначала она спросит дедушку.

После завтрака он находился в своем кабинете, занимаясь бумагами, и очень обрадовался ее появлению.

– У тебя уже начал возвращаться на щеки румянец; это благодаря превосходным трудам кухарки. Добротная пища тебе на пользу. Вы, девушки, живущие в Лондоне, не следите за собой.

Аликс не хотелось опять слушать о том, как было бы хорошо, если бы она навсегда возвратилась в «Уинкрэг».

– Дедушка, а где мамины драгоценности?

В его выцветших глазах появилось настороженное выражение, но голос был спокоен и небрежен. Необходимость на протяжении всей жизни иметь дело со сложными вопросами сделала его виртуозом. Он ответил, выждав паузу, и Аликс поняла, что ничего не достигнет этим разговором.

– Что касается вещей твоей матери, то ими занималась бабушка. Могу предположить, что ей помогала Труди. Это грандиозная, поистине устрашающая задача – разбираться с имуществом того, кого уже нет в живых.

– Украшения – это не одежда и щетки для волос. Ювелирные изделия имеют ценность.

– Да, ими занимались душеприказчики, опекуны – лица, которым доверено заниматься имущественными вопросами. Так всегда обстоит дело в подобных случаях, это нормально.

– Дедушка, но ведь одно из доверенных лиц ты.

– С таким объемом юридических вопросов, да еще таких сложных и запутанных, – когда твоя бедная мать погибла в аварии через несколько месяцев после гибели Невилла в Андах… Большой проблемой были налоги, я хорошо помню, что это задало работу адвокатам на значительное время.

Аликс была слишком похожа на своего деда, чтобы позволить себя заморочить.

– Драгоценности, ее драгоценности? Что с ними стало?

Он нахмурился.

– Видишь ли, она погибла в Америке. При ней были ее драгоценности, или многие из них. Ее семья…

– Ты хочешь сказать, что семья забрала драгоценности? С какой стати им было это делать? Адвокаты никогда не допустили бы подобного, у них должны сохраниться записи всех страховых сумм и даже чеки на те украшения, которые, как ты говорил, мой отец ей покупал. Он был человек аккуратный и методичный.

– Не все изделия, разумеется, но те, что были с ней… я полагаю, они остались в Америке. – Он говорил твердым тоном, в котором присутствовала доля нетерпения и раздражения. – Я переложил заботы об этой стороне дел на твою бабушку, моя дорогая. Тебе, право же, лучше спросить у нее, я ничем не могу тебе помочь.

Итак, Аликс осталась ни с чем. Она соскользнула с подлокотника широкого кожаного кресла и пересела на сиденье. Дед смотрел на нее без энтузиазма, перекладывая какие-то бумаги с одного края стола на другой. Потом большим пальцем открыл и закрыл откидывающуюся на шарнирах крышку массивной серебряной чернильницы.

– У тебя ко мне еще какие-нибудь вопросы? Я занят сегодня. Когда возникнет подходящий момент, поговори об этом с бабушкой. Хотя я бы не стал беспокоить ее сейчас, у нее много забот с подготовкой к Рождеству. Не вполне подходящее время. Спроси ее позже, после Нового года.

Аликс размышляла, как бы она поступила, окажись на месте матери. Хелена недавно овдовела и повезла свою выздоравливающую после болезни дочь в Америку, погостить у родных. Изабел чувствовала себя неважно на Новый год, и весной из школы ее привезли, не дожидаясь окончания семестра, тоже нездоровой. Потом наступили пасхальные каникулы, уже без Изабел, которая находилась на лечении. Где? Бог ведает. Им не говорили. Весь этот отвратительный период прошел под знаком захлопывания дверей перед носом у нее и Эдвина, бесконечного шепота «только не при детях», а вскоре пришло известие, что их отец погиб в горах при восхождении.

Будь она Хеленой, она не стала бы брать в Америку все драгоценности. Отобрала бы несколько предметов, подходивших к темным, траурным одеяниям, которые взяла с собой. Мать поехала одна, без горничной, Аликс хорошо помнила, как кто-то из слуг в «Уинкрэге» делал комментарий на сей счет.

– Был ее портрет, где она с ниткой жемчуга на шее.

– Прекрасный жемчуг, – задумчиво промолвил дедушка. Мыслями он был далеко, в том невозвратном времени. – Истинное великолепие. Свадебный подарок родителей.

«Его-то она, вероятно, и взяла с собой, но не бриллианты, конечно, нет. Должна остаться бриллиантовая диадема – однажды я надевала ее, когда была маленькая, и вертела на голове, изображая Золушку на балу. Мама, помнится, тогда очень смеялась». Еще Аликс помнила, как позднее мать надевала диадему по какому-то важному случаю. Красное платье. На ней было темно-красное платье со шлейфом, по моде тех лет.

Аликс заставила себя вернуться к настоящему.

– Она, несомненно, оставила некоторые драгоценности дома. В «Уинкрэге».

– И твоя бабушка знала, как распорядиться ими наилучшим образом. Они завещаны дочерям Хелены и находятся в составе доверительной собственности. Ты получишь их, когда тебе исполнится двадцать пять лет.

– Значит, они у бабушки?

– Осмелюсь предположить, они хранятся в банке.

– И Утрата тоже унаследует свою часть, когда ей исполнится двадцать пять лет. А значит, ей придется ждать еще десять. Если я получу через год свою долю, то поделюсь с ней. У нее нет вообще ничего, ей даже нечего надеть с новым платьем, кроме медальона.

При столкновении с конкретной проблемой выражение дедушкиного лица переменилось.

– А разве ты не могла бы одолжить ей ожерелье, браслеты, брошь? – Его вдруг пронзила внезапная мысль: – Я полагаю, у тебя тоже нет украшений?

– У меня есть. Я унаследовала несколько предметов от двоюродной бабушки. Деньги она поделила между нами поровну, но Эдвину вдобавок досталась квартира в Лондоне, а мне – драгоценности. У Утраты тоже есть своя часть, но ничего этого нельзя трогать до двадцати одного года. Большую часть своих изделий я переделала на новый лад, и у меня еще есть кое-какие собственные приобретения. Но ничто из этого Утрате не годится.

– Может, Труди…

– Не беспокойся, дедушка, – сказала Аликс, встала и наклонилась к нему, целуя в голову.

– Имей в виду, Аликс, что твоей бабушке не нравится, когда упоминают Хелену. Она переживала потерю весьма остро.

Аликс улыбнулась и покинула кабинет. Очевидно, бабушка и испытывала какие-то острые переживания, но только не по поводу покойной матери Аликс, это уж точно.

– Тетя Труди, я спрашивала дедушку о маминых драгоценностях.

Труди была в цветочной комнате, когда-то давно использовавшейся для высушивания трав из сада, а теперь это было еще и место, где она кормила собак. Тетка посмотрела на Аликс, держа пакет собачьих крекеров, готовясь насыпать их в щербатые эмалированные тазы.

– Аликс, разумно ли это? Мне кажется…

– Я лишь хотела знать. Ведь у нее были ювелирные украшения, которые должны перейти ко мне и Утрате? Где они? Дедушка говорит, что передал их бабушке, чтобы она о них позаботилась. Значит, они вне досягаемости. И я предполагаю, что она не захочет их отдать, даже когда мне исполнится двадцать пять лет. Скажет, что они не подходят для незамужней женщины. Другие попечители не станут интересоваться, куда она их дела, а дед не собирается в это вмешиваться. Но зачем они ей? У нее множество своих.

– Ей, наверное, пришлось положить их в банк. Нет смысла беспокоиться о них, пока тебе не исполнилось двадцать пять.

– Мне исполнится двадцать пять в следующем году.

– Правда? Господи, как летит время! Ну что ж, тогда она позаботится, чтобы ты их получила.

Аликс не почувствовала в словах тети Труди убежденности.

– Дело не только в драгоценностях. У нас вообще мало вещей, принадлежавших маме. Лишь один снимок, где они с папой. Похоже, все остальное куда-то исчезло.

– Многое из ее одежды и прочего отослали в благотворительные организации. Она сама бы так захотела. Тебе тогда были не нужны ее платья, ведь ты была слишком мала.

– Я разговаривала с дедушкой по поводу ее жемчуга. Был мамин портрет, маслом, где она в этом ожерелье.

Или ей привиделись и картина, и жемчуг, и даже лицо?

Труди издала негромкий звук, что-то вроде вздоха, и, зачерпнув дурно пахнущего мясного варева из ветхой кастрюли, положила его в собачьи миски.

– Этот портрет был написан художником Тэннером. Он имел такое сходство, что у меня сердце разрывалось смотреть на него, когда она… когда до нас дошли вести из Америки. Портрет заказал твой отец и был от него в восторге.

– Что с ним сталось?

– Думаю, он в банке.

– В банке?

– Он мог бы расстроить вас с Эдвином, постоянно вызывая грустные воспоминания.

– А драгоценности? Неужели мама забрала их в Америку, когда поехала туда с Изабел?

– Так тебе сказал дедушка?

– Да, а потом отвлек меня, посоветовав обо всем спросить бабушку, – он, мол, не имеет к этому никакого отношения. Что может оказаться правдой, а может беззастенчивой ложью – когда речь идет о нем, наверняка никогда не знаешь. Вот почему он сколотил такое состояние: это как в игра в покер.

– Мама поглощена хлопотами в данный момент, как ты сама видишь… Он не захочет ее беспокоить, а она не любит, когда вообще упоминают те дни. Прошлое лучше оставить в покое, Аликс, этому меня научила жизнь.

– Чем же бабушка так занята? Дедушка сказал, что подготовкой к Рождеству, но все делаешь ты, а не она.

– Я не пользуюсь ее доверием, – заявила Труди.

Аликс с удивлением взглянула на тетку.

– Тетя Труди, и ты не возражаешь? Тебя не беспокоит, что ты не пользуешься у нее доверием и не имеешь авторитета?

– Я веду дом. – Труди принесла в дом из конюшни уздечку, чтобы почистить. Она поблескивала в ее руках, позвякивая при поворачивании. – И у меня есть мои лошади. – Она улыбнулась. – Разумеется, я не служу в конторе и не получаю в конце недели конверт с деньгами, но у меня напряженная деловая жизнь. Работа с полной отдачей, занимающая все время, – вот что такое управлять большим домом вроде «Уинкрэга».

– Однако он не принадлежит тебе и никогда не будет принадлежать. И у тебя нет возражений? Ты не имеешь ничего против?

– Вероятно, у тебя много возражений. Пожалуй, я была такой же в твоем возрасте. Моя сестра тоже всегда была такой – твоя тетя Доротея, она сильно протестовала, многие годы. Потом в конце концов вырвалась отсюда, все бросила. Ее так изнуряла здешняя жизнь.

Аликс изумили ее слова. Вырвалась. Почти что удрала. Только о женщине сорока лет едва ли можно сказать «удрала из дома».

– Как ты думаешь, бабушка когда-нибудь простит ее за то, что она уехала и вышла замуж?

– Нет.

– Бабушке плохо дается прощение.

– Она не забывает и не прощает. Это дает ей власть. – Труди поднесла уздечку поближе к свету и аккуратно стерла пальцем невидимое пятнышко.

Власть, подумала Аликс.

– Означает ли это, что она совсем невосприимчива к новому?

– То, что она любила больше всего, осталось в прошлом; это делает ее равнодушной к настоящему.

– И ко всем нам тоже?

Труди промолчала. Неудивительно. Тетка имела обескураживающую привычку говорить правду. Когда же не могла этого сделать, то погружалась в философскую неопределенность, а ее глаза фокусировались на любом другом предмете.

Этому приему Аликс можно было бы поучиться, он пригодилась бы сдерживать бабушкины критические нападки. Похоже, упоминание о драгоценностях встревожило всех, включая Труди, и Аликс не станет давить на нее. Она преуспела бы в своем дознании, если бы удалось убедить Эдвина заинтересоваться данной темой, вступить в противоборство с самой бабушкой.

Когда Сол вернулся в дом, его мать еще не пришла с ленча, на который ее пригласили. Он решил использовать возможность, предоставляемую отсутствием как леди Ричардсон, так и ее приспешницы. Узнав, что шофер поехал за ними, Сол поспешил на второй этаж, в свою комнату, чтобы снести вниз полученный от Мэвис подарок в кричащей упаковке. Он привез его с собой засунутым в коробку со своей официальной почтой и спрятал на верхней полке большого платяного шкафа. Однако чувствовал, что будет неудобно оставить его там, где Чард могла бы найти его.

Стоя у дверей спальни с пакетом в руке, Сол услышал звук подъезжающей машины. Быстро сбежав по ступенькам, он понял, что не знает, где его спрятать, а затем в отчаянии бросился к тайному месту, которым пользовался в детстве: внутри корпуса стоящих в холле часов. Хлопнули двери, отделяющие ту часть дома, где размещались слуги, раздались торопливые шаги Роукби.

Сол метнулся прочь из холла, юркнул направо, в гардеробную, и спрятался там среди макинтошей и резиновых сапог.

– Кто там? – прозвучал властный голос его матери. – Роукби, что там за шум в гардеробной?

Из гардеробной с красным лицом показался Сол.

– Это я, мама. Забыл кое-что в кармане пиджака.

– Сколько раз я говорила тебе, что пиджаки надо забирать наверх, в спальни, а не оставлять в гардеробной, им там не место.

– Конечно, мама.

Она величаво проследовала мимо него вверх по лестнице в сопровождении Липп, торопливо ковыляющей за ней на манер шустрой свиньи. Будь проклята эта женщина с ее подозрительным взглядом! Она словно знает, что его пиджака там не было!

Сол остался наедине с дворецким.

– Роукби!

– Да, мистер Сол? Могу я чем-то вам помочь?

Отвага моментально покинула Сола.

– Нет-нет, ничего важного.

Роукби привык к повадкам мистера Сола.

– Очень хорошо, сэр.

Сол двинулся по направлению к бильярдной. Он хотел выкурить сигарету, чтобы успокоить нервы; не смог заставить себя задать дворецкому простой вопрос: не его ли сестру Мэвис видел он сегодня утром, когда проезжал через Эскригг. Когда он нашел место, где можно оставить автомобиль, она исчезла из виду.

Сол считал, что Мэвис проводит Рождество в Лондоне. Хотя, конечно, она имела полное право находиться и в Уэстморленде, говорил он себе, неизвестно зачем натирая толстым куском мела кий, который был ему не нужен. Это ее родина, и прежде она работала здесь, в «Уинкрэге», пока после смерти Хелены мама не уволила большую часть работавшего в доме персонала. После чего Мэвис отправилась в Лондон.