Текст книги "Просто Давид"

Автор книги: Элинор Портер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава V
Диссонансы

Мертвец, найденный в амбаре фермера Холли, вызвал в городке Хинсдейл заметное оживление. Случай был весьма странным по разным причинам. Во-первых, дело было в мальчике – в Хинсдейле полагали, что знают мальчиков, но после встречи с Давидом пришлось в этом усомниться. Во-вторых, удивляли обстоятельства. Мальчик и его отец вошли в город как бродяги, но Хиггинс, который не скрывал, что «подвез» пару в тот вечер, не колеблясь, утверждал: они были совсем не похожи на обычных бродяг.

Поскольку в карманах мертвеца не нашлось почти ничего, кроме двух записок, а желающих купить скрипки не оказалось, пришлось отвезти тело в город и там похоронить. Давиду об этом ничего не сказали. Вообще с Давидом почти не разговаривали с того утра, когда Хиггинс отдал ему письмо отца. В тот раз мужчины сделали еще одну попытку «найти хоть что-нибудь», как выразился отчаявшийся Хиггинс. Но ответы мальчика совершенно не проясняли дела, не помогали и часто даже запутывали. В то утро большинство утвердилось во мнении, что Давид был «немного того», поэтому мальчика оставили в полном одиночестве.

Городские власти определенно не знали, кем был мужчина, и, очевидно, были не в силах это выяснить. Имя, написанное им самим, нельзя было прочесть. Записки ничего не объясняли, а сын покойного был явно не способен сказать что-либо вразумительное. Из деревушки в горах сообщили: да, такие мужчина и мальчик действительно жили в почти недоступной хижине, но это не помогло разгадать тайну.

Давида оставили на ферме, но Симеон Холли пообещал себе поторопиться с поисками желающих забрать мальчика.

В тот первый день Хиггинс, поднимая вожжи, чтобы уехать со двора, спросил, кивнув в сторону Давида:

– Ну так как, Холли? Можно оставить мальчика у вас, пока не найдем охотников его забрать?

– Н-ну да, я думаю, – поколебавшись, довольно неискренне ответил Холли.

Но его жена, маячившая сзади, тут же бросилась вперед.

– Да-да, конечно, – горячо согласилась она. – Уверена, от него не будет ни капельки беспокойства, Симеон.

– Возможно, – мрачно уступил Симеон Холли. – Но и проку от него не добьешься, это уж точно.

– Именно, – громко сказал Стритер из фургона. – Если б он стоил своего куска хлеба, я сам бы его тотчас забрал, но посмотрите, чем он занят сию минуту, – закончил он, презрительно пожав плечами.

Давид, сидевший на нижней ступеньке, явно не слышал ни слова. Выразительное лицо мальчика сияло, он снова пожирал взглядом письмо отца.

Внезапная тишина отвлекла его. Давид поднял глаза, сверкавшие как звезды.

– Я так рад, что папа сказал, как мне быть, – выдохнул он. – Теперь будет легче.

Не дождавшись ответа от неловко молчавших взрослых, он продолжал, словно объясняя:

– Знаете, он ждет меня – ну, в той далекой стране. Он так сказал. А когда вас ждут, не так уж сложно остаться одному на какое-то время. Кроме того, мне надо остаться, чтобы узнать этот прекрасный мир и рассказать ему, когда я уйду. Я так делал дома, на горе, знаете – рассказывал обо всем. Мы часто ходили на прогулку, а когда возвращались, я рассказывал о том, что видел, своей скрипкой. А теперь он говорит, мне надо остаться здесь.

– Здесь! – раздался резкий голос Симеона Холли.

– Да, – с серьезным видом кивнул Давид, – чтобы узнать прекрасный мир. Разве вы не помните? И он сказал, что я не должен стремиться назад, в мои горы, да мне и не нужно возвращаться, ведь горы, небо, птички, белочки и ручейки – они все в моей скрипке, знаете. И… – но Симеон Холли, гневно нахмурившись, двинулся прочь, жестом велев Ларсону следовать за ним, а Хиггинс, бросив на Давида веселый взгляд, с тихим смешком развернул лошадь и выехал со двора. Секундой позже Давид остался наедине с миссис Холли, которая смотрела на него задумчивыми, хотя и слегка испуганными глазами.

– Ты хорошо позавтракал? Хочешь еще чего-нибудь? – робко спросила она, как и прошлой ночью обращаясь к обыденным вещам из привычного мира в надежде, что благодаря им странный мальчик покажется менее диким и более похожим на человека.

– О да, хорошо, спасибо, – Давид вернулся к записке в руке. Вдруг он поднял глаза, и в них мелькнуло какое-то новое выражение. – Что это значит – быть… бродягой? – спросил он. – Те люди сказали, что мы с папой бродяги.

– Бродягой? Ну… мм… как это, ну просто быть бродягой, – запинаясь, произнесла миссис Холли. – Но не обращай внимания, Давид – я бы… не стала об этом думать.

– Но кто такие бродяги? – настаивал мальчик, и в глазах его начал разгораться медленный огонь. – Потому что если это воры…

– Нет-нет, Давид, – успокоительно перебила его миссис Холли. – Они вовсе не имели в виду воров.

– Тогда что это значит – быть бродягой?

– Ну, это просто значит бродяжничать, – объяснила миссис Холли с безнадежностью в голосе, – ходить по дороге из одного города в другой и… не жить в доме.

– О! – лицо Давида прояснилось. – Тогда все в порядке. Я бы с радостью стал бродягой, и папа тоже. И мы иногда были бродягами, потому что летом почти не жили в хижине – проводили все дни и ночи на улице. Ведь я даже не знал, о чем говорят сосны, пока однажды не провел под ними всю ночь. Ну, вы понимаете. Вы же их слышали?

– Всю ночь? Сосны? – беспомощно спросила миссис Холли, запнувшись.

– Ну да. О, разве вы никогда не слушали их всю ночь? – воскликнул мальчик, словно сочувствуя тяжелой утрате. – Как же, если вы слышали их только днем, вы совсем не знаете, что такое сосны. Но я могу рассказать. Послушайте! Вот что они говорят, – закончил мальчик, выхватил скрипку из футляра и, быстро проверив струны, разразился странной, привязчивой мелодией.

Сбитая с толку, но при этом зачарованная миссис Холли застыла в дверном проеме. Частью с испугом, частью с тоской она смотрела на просветленное лицо Давида. Когда Симеон Холли появился из-за угла дома, она все еще стояла в прежней позе.

– Что же, Элен, – тихо и презрительно начал мистер Холли, пристальным взглядом окинув открывшуюся ему сцену, – сегодня утром у тебя нет дел поважнее, чем слушать этого менестреля?

– О, Симеон! Как же, конечно, я… я забыла, что делала, – запнулась миссис Холли, виновато покраснела до самых ушей и торопливо удалилась.

Давид же, стоявший на ступенях крыльца, казалось, ничего не слышал. Он продолжал играть, завороженно рассматривая дальний горизонт, когда Симеон Холли обратил на него неодобрительный взгляд.

– Скажи, мальчик, ты умеешь делать что-нибудь еще? Кроме игры на скрипке? – строго спросил он. Поскольку Давид продолжал играть, он резко добавил:

– Ты что, не слышишь?

Музыка тотчас прекратилась. Давид посмотрел вверх со слегка оторопелым видом человека, которого вытащили из другого мира.

– Вы что-то сказали мне, сэр? – осведомился он.

– Да – дважды. Я спросил, занимался ли ты чем-то еще, кроме игры на скрипке.

– Вы имеете в виду дома? – на лице Давида отразилось легкое удивления без тени гнева или негодования. – Ну конечно. Я же не мог играть все время, знаете. Мне надо было есть, спать, учиться по книгам, а еще мы каждый день ходили на прогулку – как бродяги, говоря по-вашему, – объяснил он, явно радуясь, что наконец получается рассказать все понятно.

– Бродяги, вот именно! – пробормотал Симеон Холли себе под нос. И резко продолжал: – Значит, ты никогда не занимался полезным трудом, мальчик? И всегда проводил дни в богопротивной лени?

И вновь Давид нахмурился, слегка удивленный.

– О, я не ленился, сэр. Папа говорил, лениться нельзя. Он говорил, что в общем Оркестре Жизни важен каждый инструмент, и я тоже был инструментом, понимаете, хотя я всего-то маленький мальчик. И еще он говорил, что, если я не буду играть свою партию, гармония станет неполной, и…

– Да-да, но не будем сейчас об этом, мальчик, – грубо и нетерпеливо перебил Симеон Холли. – Он что, тебе никакой работы не поручал – то есть настоящей работы?

– Работы? – Давид снова погрузился в размышления. Вдруг его лицо прояснилось. – О да, сэр, он говорил, я должен сделать прекрасную работу и что эта работа ждет меня в большом мире. Поэтому мы спустились с горы – чтобы найти ее. Вы это хотели узнать?

– О нет, – возразил мужчина. – Не могу так сказать. Я говорил о работе – настоящей работе по дому. Ты никогда ее не делал?

Давид облегченно рассмеялся.

– А, вы имеете в виду стряпню и уборку дома, – ответил он. – О да, я делал это вместе с папой, только… боюсь, у меня не очень-то получалось. Бекон не выходил вкусным и хрустящим, как у папы, а огонь всегда портил мне картошку.

– Хм! Бекон и картошка, в самом деле! – усмехнулся Симеон Холли. – Так вот, мальчик, здесь мы считаем это женской работой. Мужчины у нас занимаются другим. Видишь кучу хвороста у двери в сарай?

– Да, сэр.

– Отлично. На кухне ты найдешь ящик для дров. Как думаешь, сможешь наполнить его хворостом? В той куче много коротких палочек, их уже разрубили.

– О да, сэр, с радостью, – кивнул Давид, торопливо, но осторожно укладывая скрипку в футляр. В следующий миг мальчик решительно атаковал груду хвороста, и Симеон Холли, бросив на него крайне недоверчивый взгляд, развернулся и ушел.

Но в итоге ящик для дров так и не заполнился. По крайней мере, сразу этого не случилось, потому что, собирая вторую охапку, Давид поднял палку, которая до этого долго лежала на земле. Под ней обнаружились разнообразные многоногие существа, вызвавшие у него настоящий восторг и окончательно отвлекшие от мысли о пустом ящике.

Потребовалось совсем немного сил и чуть больше терпения, а потом еще немного времени, чтобы перевернуть палки потолще и найти многоногих членистых существ еще большего размера. Одно из них было настолько чудесным, что Дэвид с радостным возгласом призвал миссис Холли подойти к сараю и посмотреть.

Зов был таким настойчивым, что миссис Холли поторопилась прийти – но удалилась еще быстрее, оставив Давида сидеть на хворосте и удивляться, почему она взвизгнула, содрогнулась, и сказала «фу-у-у» при виде такого прекрасного и интересного создания, обитавшего у ее сарая.

Потом его внимание привлекла бабочка, большая черная бабочка с золотой каймой на крылышках. Она танцевала в воздухе над задним двором, а потом упорхнула в огород, и Давид осторожно последовал за ней, стараясь не спугнуть резким движением. Бабочка перелетела из огорода в сад, а потом вернулась в огород – и Давид следовал за ней, но прямо у дома мальчик наткнулся на клумбу анютиных глазок, которую разбила миссис Холли. Даже бабочка была забыта в этот момент. Он опустился на колени у клумбы.

– О, вы прямо как маленький народец, – тихо воскликнул он. – У вас есть лица, у кого-то счастливые, у кого-то – печальные. А ты – ты, желтый с пятнышками, смеешься надо мной. О, я сыграю вас – всех вас. Выйдет отличная песенка, ведь вы так отличаетесь друг от друга! – Давид легко вскочил и помчался к боковому крыльцу за своей скрипкой.

Пять минут спустя Симеон Холли, возвращавшийся в кухню, услышал звуки скрипки через открытое окно. В тот же миг его взгляд упал на ящик для дров. Он был пуст – всего несколько палочек валялись на дне. Гневно нахмурившись, мужчина вышел во двор, обогнул дом и оказался в саду. Он тут же наткнулся на Давида, сидевшего по-турецки на дорожке у клумбы. Его лицо сияло, а под подбородком он держал скрипку.

– Вот как ты наполняешь ящик дровами? – резко спросил мужчина.

Давид покачал головой.

– О нет, сэр, ящик ни при чем, – он засмеялся, и музыка стала тише, но не прекратилась. – Вы думали, это про него? Нет, я играю цветы – у них личики как у людей, знаете. Видите, вон тот большой желтый, который смеется, – закончил мальчик, и веселая мелодия понеслась из-под его пальцев.

Симеон Холли повелительно поднял руку, и Давид остановил игру посередине фразы. Его глаза широко распахнулись в искреннем недоумении.

– Вы хотите сказать, я играю… неправильно? – спросил он.

– Я не об игре говорю, – резко и сурово ответил Симеон Холли. – Я говорю о ящике, который велел наполнить.

Лицо Давида прояснилось.

– О да, сэр. Я сейчас пойду и наполню, – кивнул он и радостно вскочил.

– Но я уже говорил тебе, что это надо сделать.

Глаза Давида снова приобрели озадаченное выражение.

– Я знаю, сэр, и я начал, – ответил он, явно стараясь сохранять терпение при объяснении такого очевидного факта, – но увидел так много прекрасных вещей, одну за другой, и когда встретил забавный цветочный народец, мне просто надо было его сыграть. Разве вы не понимаете?

– Не могу этого сказать. Ведь я уже велел тебе наполнить ящик, – снова повторил мужчина с холодной непреклонностью.

– Вы хотите сказать, мне надо было наполнить ящик в первую очередь?

– Определенно.

Глаза Давида снова расширилась.

– Но моя песня – тогда я упустил бы ее! – воскликнул Давид. – А папа говорил, что, когда ко мне приходит песня, ее надо сразу же сыграть. Песни похожи на утреннюю дымку или радугу, знаете – они приходят ненадолго. Надо их быстро поймать, пока не ушли. Теперь понимаете?

Но Симеон Холли уже отвернулся, жестом выразив презрение, и Давид, проводив его задумчивым взглядом, с сосредоточенным видом отправился к кухонной двери. Через две минуты он уже добросовестно работал.

Но, как выяснилась, для Давида проблема еще не разрешилось – об этом говорил его задумчивый и озабоченный вид. Однако вопрос, который он задал мистеру Холли прямо перед ужином, ничем не помог.

– Вы хотите сказать, – спросил он, – что, когда я сразу не наполнил ящик, я был диссонансом?

– Кем ты был? – спросил удивленный Симеон Холли.

– Диссонансом. Играл фальшиво, – объяснил Давид с терпеливой серьезностью. – Папа говорил… – но Симеон Холли снова раздраженно отвернулся, и вопросы, которые ставили Давида в тупик, остались без ответа.

Глава VI
Досадная необходимость и прочие досады

После ужина в тот первый день Давид молча наблюдал, как миссис Холли убрала со стола и перешла к мытью посуды.

– Вы хотите, чтобы я… помог? – спросил он, наконец, с некоторой задумчивостью в голосе.

Миссис Холли покачала головой, с сомнением взглянув на маленькие загорелые руки мальчика.

– Нет, не хочу. Нет, спасибо, – поправилась она.

Давид на минуту замолчал. Затем он еще более задумчиво спросил:

– А все это, что вы делаете весь день, – полезный труд?

Миссис Холли на секунду оставила сковородку и в удивлении подняла руки, с которых капала вода.

– Все это? Ну конечно! Какой глупый вопрос! Кто вбил тебе в голову такие мысли, дитя?

– Мистер Холли. Но, вы знаете, папа называл это совсем по-другому.

– По-другому?

– Да. Он говорил, что мытье посуды, готовка, уборка – досадная необходимость, и еще он не делал даже половины того, что делаете вы.

– Досадная, как же! – миссис Холли возобновила мытье посуды с некоторой ожесточенностью. – Да, уж я думаю, это было в его духе.

– Да-да, это всегда было в его духе, – довольно кивнул Давид. И, помедлив секунду, спросил:

– А что, сегодня вы совсем не пойдете гулять?

– Гулять? Куда?

– Ну как же, по лесам и полям – куда угодно.

– Гулять по лесам? Просто гулять? Силы небесные, мальчик, у меня есть другие дела!

– Ой, это же очень плохо, да? – спросил Давид участливо, и на его лице отразилось сочувствие. – А погода такая хорошая. Может, завтра пойдет дождь.

– Может и пойдет, – бросила миссис Холли, слегка подняв брови и выразительно посмотрев на мальчика. – Но, так или иначе, это не повлияет на мое намерение пойти погулять.

– Правда? – Давид просиял, и его лицо переменилось. – Я так рад! Мне тоже не мешает дождь. Мы с папой очень часто гуляли под дождем, только, конечно, не могли брать с собой скрипки, поэтому ясные дни нам больше нравились. Но есть вещи, которые бывают только в такие дни, а в другое время их не найдешь, правда? Танец капель на листьях и порывы дождя, когда его подхватывает ветер. Разве вам не нравится ощущать это на открытых местах, где ветер может разгуляться?

Миссис Холли уставилась на Давида. Потом она вздрогнула и в отчаянии вскинула руки:

– Силы небесные, мальчик! – слабо выдохнула она и вернулась к работе.

Миссис Холли спешила перейти от мытья посуды к подметанию полов, а от полов – к вытиранию пыли. И, наконец, дошла до мрачной залы, которую всегда тщательно оберегали от солнца и воздуха. Молча наблюдая за ней, Давид перемещался следом, с некоторым удивлением разглядывая изобилие вещей в зале – стулья, обитые волосяной тканью, софу, мраморный столик, занавески, подушки, покрывала и «накидки», бесчисленные коврики и салфеточки, венок для волос, восковые цветы под стеклянным куполом, сухие травы, великолепные букеты из голубого, зеленого и багряного бессмертника, камушки и ракушки, а также вазы самых разных форм и размеров, расставленные, словно в боевом порядке, на полках по углам.

– Д-да, входи, – миссис Холли оглянулась на мальчика, мнущегося в дверях. – Но ничего не трогай. Я сейчас буду вытирать пыль.

– Я еще не видел этой комнаты.

– Да, не видел, – отозвалась миссис Холли с едва заметной ноткой превосходства. – Обычно мы ею не пользуемся, малыш, – и той спальней тоже. Это зала для собраний, для священников, похорон и… – миссис Холли прикусила язык и бросила взгляд на Давида, но мальчик, кажется, не услышал.

– А в доме больше никто не живет? Только вы и мистер Холли, и мистер Перри Ларсон?

– Сейчас… только мы, – миссис Холли на миг затаила дыхание и взглянула на портрет маленького мальчика в рамке на стене.

– Но у вас столько комнат и… и вещей, – заметил Давид. – А у нас с папой было только две комнаты и почти никаких вещей. Там было совсем по-другому, понимаете. У меня дома.

– Да уж, весьма вероятно, – миссис Холли принялась торопливо, но осторожно вытирать пыль. В ее голосе все еще звучал оттенок превосходства.

– О да, – улыбнулся Давид, – но вы говорите, что редко пользуетесь комнатой, так что это должно помочь.

– Помочь! – в сильнейшем изумлении миссис Холли остановила работу и уставилась на мальчика.

– Ну да. Я хочу сказать, ведь у вас столько других комнат, и вы можете жить там. Вам не надо жить здесь.

– Не надо жить здесь! – выдохнула женщина. Она по-прежнему почти не понимала мальчика, и поэтому в ее голосе звучало только удивление.

– Да. Разве вам обязательно надо хранить эти вещи и чистить их все время, как сейчас – каждый день? Разве вы не можете отдать их кому-нибудь или выбросить?

– Выбросить – эти – вещи! – женщина так широко раскинула руки, что, казалось, она пытается в ужасе обнять каждый драгоценный коврик и бесценную салфеточку, которым грозит страшная опасность. – Мальчик, ты с ума сошел? Все эти вещи – ценные. Они стоят денег и времени и… и труда. Разве ты не можешь отличить красивую вещь?

– О да, я люблю красивые вещи, – улыбнулся Давид, невольно сделав грубое ударение. – И там, на горе, они были всегда. Там были восход и закат, луна и звезды, и мое Серебряное озеро, и облачные кораблики, которые плыли…

Но миссис Холли остановила его раздраженным жестом.

– Неважно, мальчик. Я должна была догадаться – при твоем воспитании ты, конечно, не можешь оценить эти вещи. Выбросить их, в самом деле! – и она снова принялась за работу, но теперь ее пальцы касались предметов почти с той же лаской, с какой мать утешает расстроенного ребенка.

Давид, чувствуя смутное беспокойство и неудобство, тревожно смотрел на нее. Затем он объяснил извиняющимся тоном:

– Просто я подумал, если вам не надо было так много убираться, вы могли бы больше гулять – сегодня и в другие дни, понимаете. Вы же сказали, что у вас нет времени, – напомнил он.

Но миссис Холли только покачала головой и вздохнула:

– Что ж, неважно, малыш. Полагаю, ты хотел как лучше. Уж конечно, ты в этом ничего не понимаешь.

Давид провел еще минуту, задумчиво глядя на ее ласковые пальцы, развернулся и вышел на боковое крыльцо. Он уселся на ступеньки, вынул из кармана два сложенных листочка и еще раз перечитал письмо отца затуманенными от слез глазами.

– Он сказал, я не должен горевать, потому что это его огорчит, – пробормотал мальчик, глядя на далекие холмы. – И он сказал, если я буду играть, горы придут ко мне, и я окажусь дома наверху. Потому что в моей скрипке есть все, чего я хочу.

Глубоко вздохнув, Давид сунул записку в карман и потянулся за скрипкой. Чуть позже миссис Холли, сметавшая пыль со стульев в зале, остановилась, на цыпочках подошла к двери, и, затаив дыхание, прислушалась. Когда она вернулась к работе, в ее глазах еще стояли слезы.

– Интересно, почему, когда он играет, я всегда думаю о Джоне, – вздохнула она.

После позднего ужина Симеон Холли с женой сидели на крыльце кухни, отдыхая от дневных трудов. Симеон закрыл глаза, а его жена смотрела на неясные очертания сарая, амбара, дороги или проезжавшего фургона, запряженного лошадью. Устроившийся на ступеньках Давид смотрел, как луна поднимается все выше и выше над вершинами деревьев. Потом он встал, проскользнул в дом и вернулся со скрипкой.

При первой же долгой сладостной ноте Симеон Холли открыл глаза и выпрямился, поджав губы. Но жена робко прикоснулась к его руке.

– Пожалуйста, не говори ничего, – тихо попросила она. – Пусть он поиграет, хотя бы сегодня. Он так одинок, бедный парнишка. – И Симеон Холли, нахмурившись, пожал плечами и откинулся на спинку стула.

Позже сама миссис Холли остановила игру, сказав:

– Идем, Давид, маленьким мальчикам пора спать. Я поднимусь вместе с тобой. – Она отвела Давида в дом и зажгла для него свечу.

Наверху, в маленькой комнатке над кухней, Давид вновь остался один. Как и в прошлый раз, желтоватая рубашка висела на спинке стула, и, как и тогда, миссис Холли утерла слезу, пока раскладывала ее. И, как и в прошлый раз, большая кровать с четырьмя столбами высилась в углу, грозная и огромная. Но теперь покрывало и простыня были пригласительно откинуты – миссис Холли весьма обеспокоилась, узнав, что Давид проспал прошлую ночь на полу.

И вновь, очень стараясь не смотреть на проколотых жучков и мотыльков на стене, Давид разделся. Затем, прежде чем задуть свечу, он подошел к окну, встал на колени и посмотрел на луну, сиявшую за ветвями деревьев.

Давид был глубоко озадачен. Он начал задаваться вопросом: что из него выйдет?

Отец говорил, что в большом мире его ждет прекрасная работа, но какая? Как ее найти? И как ее делать, если она отыщется? И еще: где ему теперь жить? Можно ли остаться там, где он сейчас? Конечно, это место ему не дом, но в нем есть комнатка над кухней, где можно спать, и добрая женщина, которая иногда улыбается ему со странным, отсутствующим выражением лица, от которого почему-то становится больно. Теперь, когда папы не было рядом, Давиду не хотелось ее покидать.

И еще были золотые монеты, мысль о которых тоже вызывала у Давида вопросы. Что с ними делать? Ему они не нужны – добрая женщина дает много еды, так что не надо ходить в лавку за провизией. Очевидно, больше ни на что деньги не требуются. Монеты были тяжелые, носить их с собой было неудобно, но Давиду не хотелось их выбрасывать или рассказывать кому-нибудь о них: однажды его назвали вором из-за маленькой монетки, а что скажут, если узнают про остальные?

И вдруг он вспомнил, что говорил отец – надо спрятать их до поры. Мальчик тут же ощутил облегчение. И как он раньше не подумал? Кроме того, он уже знал подходящее место – маленький шкафчик за камином в этой самой комнате! И, довольно выдохнув, Давид поднялся, вытащил маленькие желтые диски из карманов и засунул их подальше под стопки книг, лежавших на полках шкафчика. Там же он спрятал часы, но миниатюрный портрет мамы-ангела снова положил в карман.

Второе утро на ферме было в целом похоже на первое, только, когда Симеон Холли попросил Давида наполнить ящик для дров, тот решительным образом проигнорировал всех манящих жучков и мотыльков и стал добросовестно выполнять задание, пока не закончил его.

Мальчик был на кухне, когда прямо перед обедом туда вошел нахмурившийся Перри Ларсон с озабоченным выражением лица.

– Миссис Холли, вы б не могли глянуть в боковую дверь? Там женщина с мальцом, и чтой-то им неймется. Она-то по-английски ни гугу, а я б рад был хоть слово разобрать из ейной тарабарщины. Так, может, вы подсобите.

– Ну, Перри, я не знаю, – начала миссис Холли, но тут же повернулась к двери.

На крыльце стояла очень хорошенькая, но напуганная молодая женщина, рядом с ней мальчик лет десяти. Увидев миссис Холли, она разразилась потоком неразборчивых слов, сопровождаемых бурной жестикуляцией.

Миссис Холли съежилась и отступила, бросив умоляющий взгляд на мужа, который в этот момент пересекал двор, возвращаясь из амбара.

– Симеон, ты можешь разобрать, чего она хочет?

При виде вновь прибывшего странная женщина стала еще многословнее.

– Нет, – сказал Симеон Холли, сердито рассматривая жестикулирующую женщину. – Думаю, она говорит по-французски. И хочет чего-то.

– Да уж! Уж я б сказал, хочет, – пробормотал Перри Ларсон. – И прям очень сильно хочет.

– Вы голодны? – робко поинтересовалась миссис Холли.

– Вы вообще по-английски не говорите? – строго спросил Симеон Холли.

Женщина переводила с одного лица на другое жалостливый, умоляющий взгляд – взгляд чужака на незнакомой земле, который не понимает других и не может объясниться сам. Она отвернулась, в отчаянии качая головой, но вдруг издала радостный крик и резво обернулась.

Холли и Перри Ларсон увидели, что Давид вышел на крыльцо и говорит с женщиной. Его слова были такими же неразборчивыми, как и ее собственные.

Миссис Холли и Перри Ларсон уставились на женщину и Давида. Симеон Холли перебил мальчика резким вопросом:

– Так, значит, ты понимаешь эту женщину?

– Ну да! А вы нет? Она потерялась, и… – но женщина бросилась вперед и обрушила на Давида новые потоки слов.

По завершении ее истории Давид обернулся и увидел на лицах остальных замешательство.

– Так чего она хочет? – резко спросил Симеон Холли.

– Ей нужно найти дом Франсуа Лавеля. Это брат ее мужа. Сегодня утром она приехала на поезде. Муж на минуту где-то задержался и отстал от поезда. Он-то говорит по-английски, а она нет. Она всего неделю в этой стране. Из Франции приехала.

– Ух ты! Видали вы такое! – восхищенно крикнул Перри Ларсон. – Читает ее словно книгу, верно? В Западном Хинсдейле есть французская семья – даже две, кажись. Так к гадалке не ходи, это одна из них, точно я говорю?

– Весьма вероятно, – признал Симеон Холли, неодобрительно глядя на Давида сверху вниз. Его явно занимал мальчик, а не женщина.

– И слышьте-ка, мистер Холли, – вновь заговорил слегка возбужденный Перри Ларсон, – я ж ведь в Западный Хинсдейл на днях собирался, с Харлоу побалакать насчет тех бычков. Так я сегодня б мог, да ее с мальцом прихватил бы, а?

– Очень хорошо, – кивнул Симеон Холли, не сводя глаз с лица Давида.

Перри Ларсон повернулся к женщине и попытался жестами и путаными фразами на ломаном английском объяснить ей, что отвезет ее туда, куда она, без сомнения, желает попасть. Однако француженка явно не понимала, и Давид моментально пришел на помощь, бросив несколько слов. Тут на ее лице отразилось восторженное понимание.

– Не мог бы ты спросить, не голодна ли она? – отважилась вступить в разговор миссис Холли.

– Она говорит, нет, спасибо, – с улыбкой перевел Давид, получив ответ. – Но мальчик голоден и хотел бы поесть, пожалуйста.

– Тогда скажи им, чтобы шли на кухню, – указала миссис Холли и поспешила удалиться в дом.

– Так ты француз, да? – спросил Симеон Холли у Давида.

– Француз? О нет, сэр, – гордо улыбнулся Давид. – Я американец. Папа так говорил. Он сказал, я родился в этой стране.

– Но почему же ты так говоришь по-французски?

– Ну как же, я выучил, – потом, осознав, что эти слова прозвучали неубедительно, добавил: – Так же, как выучил немецкий и другие вещи вместе с папой. По книгам, понимаете. Разве вы не учили французский, когда были маленьким?

Симеон Холли соблаговолил фыркнуть и удалился, не ответив на вопрос.

Сразу после ужина Перри Ларсон уехал вместе с женщиной и мальчиком. Лицо француженки сияло улыбками, а последний, полный обожания взгляд предназначался для Давида, махавшего ей рукой, стоя на ступенях крыльца.

После обеда Давид взял скрипку и направился к холму за домом, чтобы совершить прогулку. Он пригласил миссис Холли составить ему компанию, но та отказалась, хотя и не была занята подметанием полов и вытиранием пыли.

Тогда Давид попросил мистера Холли пойти с ним, но тот отказался с еще большим нетерпением, чем жена.

– И с какой это стати, позволь спросить, я должен идти на бесполезную прогулку – сейчас или в любое другое время? – резко спросил он.

Давид невольно отступил, но улыбка не исчезла с его лица.

– Но прогулка не будет бесполезной, сэр. Папа говорил, что вещи, которые помогают нам не фальшивить, не могут быть бесполезными, понимаете.

– Не фальшивить!

– Я хочу сказать, вы выглядите, как папа иногда, когда он чувствовал, что фальшивит. Он всегда говорил, что хорошая прогулка лучше всего помогает вновь собраться. Я… я и сам чувствовал, что немного фальшивлю сегодня, и по вашему виду понял, что с вами, должно быть, то же самое. Вот и позвал вас.

– Хм! Я… довольно, мальчик. Хватит дерзить, ты понял? – и рассерженный Симеон Холли отвернулся.

Тогда Давид в грустном недоумении отправился на прогулку в одиночестве.