Текст книги "Просто Давид"

Автор книги: Элинор Портер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава III
Долина

Долгие сумерки июньского дня сменились ночью, которая едва ли была темнее, – так ярко светила луна. Сидевшим у дома амбар и низкие постройки за ним казались нереальными. На боковом крыльце Симеон Холли и его жена отдыхали телом и душой после целого дня добросовестной работы.

В тот самый момент, когда Симеон поднялся, чтобы войти в дом, они услышали долгую скрипичную ноту.

– Симеон! – воскликнула женщина. – Что это было?

Мужчина не ответил. Он не отводил взгляда от амбара.

– Симеон, это скрипка! – вскрикнула миссис Холли, когда второй звук затрепетал воздухе.

Симеон сжал зубы. С гневным возгласом он пересек крыльцо и вошел в комнату.

Мгновение спустя он вернулся, держа в руке зажженный фонарь.

– Симеон, не… не… не ходи, – взмолилась женщина дрожащим голосом. – Ты… ты не знаешь, что там.

– На скрипке без рук не сыграешь, Элен, – резко возразил мужчина. – Хочешь, чтобы я в постель пошел и оставил наш амбар к услугам пьяного охальника-музыкантишки? Я сегодня шел домой и чудесную парочку видел – валялись у дороги. Мужчина и мальчик с двумя скрипками. Видно, они и хулиганят, но как сюда добрались, ума не приложу. Думаешь, я свой амбар таким бродягам оставлю?

– Н-нет, думаю, нет, – заикаясь, ответила женщина и поднялась. Дрожа, она пересекла двор, следуя за тенью мужа.

Войдя в амбар, Симеон Холли и его жена невольно остановились. Теперь музыка была повсюду, наполняя воздух руладами, трелями и зажигательными пассажами. Издав возмущенное восклицание, мужчина повернул к узкой лестнице и стал карабкаться на сеновал. Жена карабкаясь по пятам, и поэтому почти одновременно с мужем увидела мужчину, лежащего на сене. Его лицо было залито лунным светом. Музыка моментально сменилась шепотом: тихий голос послышался из темноты за квадратом лунного света от чердачного окна.

– Будьте любезны, сэр, пожалуйста, не шумите. Видите ли, он уснул. А он так устал, – сказал голос.

На секунду мужчина и женщина на лестнице застыли в изумлении, а потом мужчина поднял фонарь и пошел на голос.

– Кто ты? И что здесь делаешь? – резко сказал он.

Из темноты вынырнуло круглое, загорелое и немного озабоченное лицо мальчика.

– О, пожалуйста, сэр, не могли бы вы говорить потише? – взмолился мальчик. – Он так устал! Я Давид, сэр, а это папа. Мы зашли, чтобы отдохнуть и поспать.

Симеон Холли перевел пристальный взгляд с лица мальчика на мужчину, лежавшего на сене, и тут же опустил фонарь. Он наклонился ниже, осторожно протянул руку и тотчас выпрямился, пробормотав себе под нос грубое слово. Потом он повернулся к мальчику.

– Мальчик, с какой это стати, – гневно проговорил он, – ты играешь джигу в такой час?

– Как же, это папа попросил сыграть, – радостно ответил паренек. – Он сказал, что тогда сможет прогуляться в зеленом лесу и услышать, как журчат ручейки, а птички и белочки…

– Так, мальчик, говори, кто ты! – резко прервал его Симеон Холли. – Откуда ты явился?

– Из дома, сэр.

– Где это?

– Ну как же, дом, сэр, – это место, где я живу. В горах, высоко-высоко – очень высоко! И там такое большое-большое небо, гораздо красивее, чем здесь. – Голос мальчика дрожал и почти срывался, а глаза постоянно возвращались к белому лицу лежавшего на сене мужчины.

В этот момент Симеон Холли очнулся, вдруг осознав, что пришло время действовать. Он повернулся к жене.

– Отведи мальчика в дом, – резко сказал он ей. – Думаю, сегодня придется оставить его у нас. Я схожу за Хиггинсом. Конечно, надо, чтобы он сразу этим занялся. Ты здесь ничего не сделаешь, – сказал он, поймав вопросительный взгляд жены. – Оставь все как есть. Мужчина мертв.

– Мертв? – громко вскрикнул мальчик – но скорее с удивлением, чем с ужасом. – Вы хотите сказать, он ушел, как вода из ручья, – в далекую страну? – дрогнувшим голосом спросил он.

Симеон пристально посмотрел на ребенка. И повторил еще четче:

– Мальчик, твой отец умер.

– И он больше не вернется? – все же голос его сорвался.

Ответа не последовало. Миссис Холли судорожно вздохнула и отвернулась. Даже Симеон Холли не мог смотреть в умоляющие глаза мальчика.

Вскрикнув, Давид бросился к отцу.

– Но он же здесь – вот здесь, – возразил он пронзительным голосом. – Папа, папочка, поговори со мной! Это Давид! – Он протянул руку и прикоснулся к лицу отца. И сразу же отпрянул с ужасом в глазах. – Его здесь нет! Он… ушел, – мальчик принялся бормотать, словно безумный. – Это не та часть папы, которая знает. Это другая, которую оставляют. Он бросил ее, как белочка и вода в ручье.

Вдруг лицо ребенка переменилось. Оно осветилось восторгом, и мальчик вскочил с радостным криком:

– Но папа попросил меня сыграть, а значит, ушел с песней – с песней, как и все они. Он сам сказал! И я сделал так, чтобы он пошел по зеленым лесам, слушая журчанье ручейков! Послушайте – вот так! – И вновь мальчик поднял скрипку к подбородку, и вновь музыка переливчатыми трелями полилась в уши изумленного Симеона Холли и его жены.

На несколько секунд мужчина и женщина лишились дара речи. Их рутинная, привычно текущая жизнь – работа на земле и возня с посудой – никак не подготовила их к такой сцене: залитый лунным светом сарай, странный мертвец и его сын, болтающий о ручьях и белках и играющий джигу на скрипочке.

– Мальчик, мальчик, прекрати! – прогремел Симеон. – Ты что, совсем с ума сошел? Ступай в дом! – И ошеломленный, но послушный мальчик поднял свою скрипку и последовал за женщиной, спускавшейся по лестнице со слезами, застилавшими ей глаза.

Миссис Холли была напугана, но в то же время странным образом тронута. Из далекой поры к ней вернулся звук другой скрипки, на которой тоже играли руки мальчика. Но об этом миссис Холли думать не любила.

На кухне она, наконец, повернулась к юному гостю и посмотрела ему в лицо.

– Ты голоден, малыш?

Давид колебался – он еще не забыл женщину, молоко и золотую монету.

– Ты голоден, дорогой? – запинаясь, повторила миссис Холли, и на этот раз у мальчика громко заурчало в желудке, а с его губ сорвалось неохотное «да». Услышав, миссис Холли сразу побежала в кладовую за хлебом, молоком и полной тарелкой пончиков, каких Давид никогда еще не видел.

Он ел как обычный голодный ребенок, и миссис Холли, вздохнув свободнее, решилась подумать, что, возможно, этот странный мальчик не был таким уж странным. Тогда она отважилась на вопрос:

– Как тебя зовут?

– Давид.

– А фамилия?

– Просто Давид.

– А у отца? – почти спросила миссис Холли, но успела вовремя остановиться, не желая говорить о нем. Вместо этого она поинтересовалась:

– Где ты живешь?

– На горе, высоко-высоко на горе, где, знаете, каждый день видно Серебряное озеро.

– Но ты же был там не один?

– О нет, с папой – пока он не… ушел, – сказал мальчик, запнувшись.

Женщина покраснела и закусила губу.

– Нет-нет, я хотела узнать – там что, не было других домов? Только ваш? – уточнила она с заминкой.

– Нет, мэм.

– Но разве мамы не было поблизости? Где-нибудь?

– О да, мама была. В кармане у папы.

– Твоя мама – у папы в кармане!

Собеседница Давида была так потрясена этим ответом, что и сам он выглядел удивленным, объясняя:

– Вы не понимаете. Она мама-ангел, а у мам-ангелов внизу, где живем мы, есть только портреты, и папа всегда носил его в кармане.

– О… ох, – выдохнула миссис Холли, и на ее глаза быстро навернулись слезы. – А ты всегда жил там – на горе?

– Папа сказал, шесть лет.

– Но что ты делал целыми днями? Ты никогда не чувствовал себя… одиноким?

– Одиноким? – взгляд мальчика стал озадаченным.

– Ну да. Ты не скучал по разным вещам – по людям, другим домам, своим ровесникам – и всему такому?

Глаза Давида расширились.

– Как же я мог? – воскликнул он. – Ведь у меня был папа, и моя скрипка, и мое Серебряное озеро, и великие большие леса, в которых со всем можно было разговаривать – и все говорило со мной?

– Леса, в которых все говорило с тобой!

– Ну да. Тот ручеек, знаете, после белочки, который рассказал мне, что значит «умереть», и…

– Да-да, но сейчас не будем об этом, милый, – заикаясь, сказала женщина и торопливо поднялась. Все же, подумала она, мальчик немного не в себе. – Тебе… тебе надо в кровать. Ты не принес с собой сумки или… чего-нибудь такого?

– Нет, мэм, мы ее оставили, – Давид смущенно улыбнулся. – Знаете, там столько всего было, и нести стало слишком тяжело. Так что мы ее бросили.

– О да, так много всего, что вы ее бросили! – пробормотала миссис Холли и в отчаянии вскинула руки.

– Кто же ты такой, мальчик?

Это не было вопросом, но, к удивлению женщины, мальчик открыто и просто ответил:

– Папа говорит, что я маленький инструмент в большом Оркестре Жизни и что я должен всегда играть чисто, не отставать от темпа и не брать фальшивых нот.

– Мать моя! – выдохнула женщина, вновь опускаясь на стул и не отрывая глаз от мальчика. Затем она с усилием поднялась.

– Идем, пора в постель, – произнесла она с запинкой. – Уверена, для тебя сейчас это лучшее место. Кажется, у меня есть то… что тебе нужно, – закончила она слабым голосом.

Несколько минут спустя Давид наконец-то остался один в уютной комнатке над кухней. Хотя комната когда-то принадлежала мальчику его возраста, Давиду она казалось очень странной. На полу лежал лоскутный коврик – он еще такого не видел. На стенах висели удочка, игрушечное ружье и стеклянный ящик, полный жуков и мотыльков, наколотых на булавки, что заставило Давида содрогнуться от ужаса. У кровати были четыре высоких столбика по углам и такая пышная перина, что Давид не понимал, как на нее взобраться, – или удержаться там, если все же получится. Поперек стула лежала длинная желтоватая ночная сорочка для мальчика, которую оставила добрая госпожа, торопливо вытерев глаза краем подола. В круге света от свечи был лишь один предмет, знакомый глазу стосковавшегося по дому Давида, – длинный черный футляр, который принес он сам и в котором лежала его возлюбленная скрипка.

Осторожно повернувшись спиной к проколотым жучкам и мотылькам на стене, Давид разделся, скользнул в желтоватую сорочку и с благодарностью ее понюхал – таким похожим на аромат соснового леса был запах, оставшийся в складках. Потом задул свечу и на ощупь пробрался к единственному окну в комнатке.

Луна все еще светила, но сквозь густую листву дерева у дома видно было немного. Со двора доносился шум колес и взволнованные мужские голоса. Там мигали фонари, которые куда-то несли второпях, и слышались тяжелые шаркающие шаги. У окна Давид задрожал. Больше не было ни величественной горы, холма и долины, ни Серебряного озера, ни благостной тишины, ни папы – ничего из Прекрасного, которое Было. Осталась только пугающая, пустая насмешка Того, что Стало.

После Давид со скрипкой в руках улегся на ковер и в первый раз со времен младенчества принялся рыдать, пока не уснул, но забытье не давало ему отдыха: мальчику снилось, что он большой белокрылый мотылек, которого звездой прикололи к чернильно-черному небу.

Глава IV
Два письма

Еще до рассвета Давид проснулся и сразу почувствовал, что все тело затекло и онемело после ночи на твердом полу.

– Ох, папа, – начал он, приподнимаясь, – я всю ночь спал на… – мальчик внезапно остановился и потер глаза. – Как же, папа, где… – И тут Давид окончательно проснулся.

Тихо ахнув, он вскочил на ноги и бросился к окну. Сквозь деревья виднелось предрассветное сияние в восточной части неба. Внизу во дворе никого не было, двери амбара открыты настежь, и, быстро втянув носом воздух, Давид отвернулся и начал торопливо натягивать одежду.

Золото в набитых карманах мелодично звенело и постукивало, полдесятка монет даже высыпалось на пол. Мальчик какое-то время смотрел на них, словно собираясь оставить на полу. Но в следующую секунду быстро собрал монеты и засунул глубоко в карман, приглушив звон носовым платком.

Одевшись, он взял скрипку и тихо вышел в коридор. Сначала ничего не услышал, потом из кухни внизу донеслись торопливые шаги и лязг посуды. Сжав скрипку еще сильнее, Давид осторожно проскользнул на черную лестницу, выбрался во двор. Уже через несколько секунд он торопливо вошел в открытую дверь амбара и поднялся по узкой лестнице наверх.

Однако наверху он резко остановился и негромко вскрикнул. После, обернувшись, увидел мужчину, показавшегося ему добрым, смотревшего на него, стоя у нижней ступеньки.

– О сэр, пожалуйста, прошу вас, скажите, где он? Что вы с ним сделали? – взмолился мальчик и побежал вниз.

На обветренном лице мужчины отразилось искреннее, но немного неуклюжее сочувствие.

– Привет, сынок! Так ты и есть тот мальчуган, верно? – начал он смущенно.

– Да, я Давид. Но где он – мой папа? Вы знаете? Я хочу сказать, часть, которую он оставил? – спросил мальчик, задыхаясь. – Та, что как ледяная шубка?

Мужчина уставился на ребенка. Затем, сам того не осознавая, сделал шаг назад.

– Да это самое, я… я…

– Может, вы не знаете, – с жаром перебил его Давид, – вы не тот человек, который был здесь вчера ночью. Кто вы? Где тот, другой? Скажите, пожалуйста!

– Не, надысь меня тута… не было, поначалу-то, – быстро заговорил мужчина, продолжая неосознанно пятиться. – Я-то Ларсон, Перри Ларсон, это самое. Так ты ж мистера Холли вчера видал – а я работник евойный.

– Тогда, пожалуйста, скажите, где мистер Холли, – запинаясь, попросил мальчик, торопясь выйти из амбара. – Может, он скажет… что с папой. Ой, вот и он! – Давид выбежал наружу и бросился через двор к кухонному крыльцу.

Там он провел весьма несчастливые десять минут. Кроме мистера Холли, у крыльца были миссис Холли и тот человек, Перри Ларсон. И все они говорили. Но Давид мало что понимал. И не мог получить удовлетворительный ответ ни на один свой вопрос.

С другой стороны, и сам он не мог ответить ни на один вопрос так, чтобы это их обрадовало.

Потом они пошли завтракать – мистер и миссис Холли и тот человек, Перри Ларсон. Они пригласили с собой Давида – по крайней мере, миссис Холли позвала. Но Давид покачал головой:

– Нет-нет, спасибо большое, если можно, не сейчас. – И мальчик опустился на ступеньки, чтобы подумать. Как будто он мог есть – с огромным и душившим его комком в горле, который никак не получалось проглотить!

Давид был совершенно сбит с толку, напуган и угнетен. Теперь он знал, что никогда больше в этом мире не увидит любимого папу и не услышит его слов. Мальчик ясно понял все это за последние десять минут. Но почему так оно вышло или чего отец хотел бы теперь от сына – на это, казалось, не было ответа. Только сейчас мальчик осознал, что для него значил уход отца. Этого не может быть! Но, даже не договорив фразы, Давид понял – все уже случилось, ничего не изменишь.

Тогда Давид страстно захотел вернуться в дом на горе. По крайней мере, там у него будет любимый лес с птичками, белочками и дружелюбными ручейками. И Серебряное озеро, чтобы на него любоваться. И все они будут говорить с ним о папе. Он действительно верил, что там, наверху, будет почти казаться, что отец действительно рядом. И, как бы там ни было, если папа когда-нибудь вернется, он будет искать Давида именно там – в милом домике на горе, которым они так дорожат. Значит, он отправится прямо в родную хижину. Да, именно так он и поступит!

С решительным выражением лица Давид встал, бормоча что-то себе под нос, подхватил скрипку и уверенно зашагал по подъездной дорожке. Потом он вышел на большую дорогу и повернул туда, откуда прибыл накануне вечером вместе с отцом.

Холли только закончили завтракать, когда Хиггинс, коронер, въехал во двор вместе с Уильямом Стритером, самым уважаемым – и самым скупым, если верить людям – фермером в городке.

– Ну как, вытянули что-нибудь из мальчика? – не церемонясь, спросил Хиггинс, когда Симеон Холли с Ларсоном показались на кухонном крыльце.

– Очень мало. По правде сказать, ничего важного, – ответил Симеон Холли.

– И где он сейчас?

– Как же, он тут на лестнице был пару минут назад, – Симеон Холли огляделся с некоторым нетерпением.

– Так мне надо с ним повидаться. У меня письмо для него.

– Письмо! – воскликнули одновременно потрясенные Симеон Холли и Ларсон.

– Да. Нашел у его отца в кармане, – кивнул коронер. Он изъяснялся с мучительной краткостью, свойственной обладателю лакомого кусочка информации, которого с нетерпением ждут другие. – Письмо для «моего мальчика Давида», так что я подумал, лучше отдать, не читая, раз это для него. А как он прочтет, я бы все же посмотрел. Хочу узнать, есть ли там что-то, похожее на здравый смысл, – в другом-то письме нету.

– В другом письме! – снова воскликнули Холли и Ларсон.

– О да, есть еще одно, – коротко и веско произнес Уильям Стритер. – И я его прочел – все, кроме каракулей в конце. Так то ж никому не разобрать!

Хиггинс хохотнул.

– Да, могу признать, это имя – прямо головоломка, – согласился он. – А нам-то оно и нужно, чтобы понять, кто они такие – ведь мальчик вроде сам не знает, как вы вчера ночью-то сказали. Я надеялся, к утру вы побольше выведаете.

Симеон Холли покачал головой.

– Это невозможно.

– Уж да, я б так сказал, – горячо вмешался Перри Ларсон. – И «чудной» здесь – не то слово. То он как обычный человек говорит, то давай болтать о ледяных шубейках, белках-птичках и говорящих ручьях. Он уж точно чокнутый. Вы послушайте. Он вправду, кажись, не видит, что между ним и евойной скрипкой разница есть. Мы утром-то узнать хотели, что делать будет да чего хочет, а он давай болтать, как папаша ему говорил – де нет разницы, что делать, если настроен хорошо и играешь в лад. Так что вы на это скажете?

– Что же было во втором письме, о котором вы сказали? – спросил Симеон Холли.

Хиггинс странно улыбнулся и залез в карман.

– В письме? Если хотите, пожалуйста, прочтите сами, – сказал он, протягивая сложенный листок бумаги.

Симеон взял его и осторожно осмотрел.

Очевидно, это был листок, вырванный из записной книжки. Его сложили втрое, а сверху надписали: «Получателю сего». Почерк был причудливым и не очень понятным. Но, насколько было можно разобрать, в записке говорилось следующее:

«Настал момент, когда я должен вернуть Давида в мир, и с этой целью я двинулся в путь.

Но я болен – очень болен, и если Давид сможет идти быстрее меня, я должен поручить другим завершение моего дела. Обращайтесь с ним мягко. Он знает только добро и красоту. Он ничего не ведает о грехе и зле».

Затем следовала подпись, состоявшая из каракулей и завитушек, которые абсолютно ничего не значили для озадаченного Симеона Холли.

– Ну? – подтолкнул его Хиггинс.

Симеон Холли покачал головой.

– Я тут мало что понял. Записка весьма необычная.

– Имя разобрали?

– Нет.

– Вот и я не смог. И еще с десяток людей, которые пытались. Но где же мальчик? Может, в его записке что толковое есть.

– Я схожу за ним, – вызвался Ларсон. – Видно, он где-то поблизости.

Но, по-видимому, Давида не было «где-то поблизости». По крайней мере, его не было в амбаре, в сарае, в спальне над кухней и во всех остальных местах, куда заходил мужчина. Разочарованно нахмурившись, Ларсон возвращался назад, когда миссис Холли в появилась на крыльце.

– Мистер Хиггинс, – прокричала она, явно чем-то взволнованная, – ваша жена только что звонила. Говорит, ее сестра Молли только звонила ей и сказала, что маленький бродяжка со скрипкой у нее дома.

– У Молли! – воскликнул Хиггинс. – Так это же в миле отсюда, если не больше.

– Вот он где! – вмешался Ларсон, торопясь к крыльцу. – Треклятый негодник! Стало быть, удрал, покуда мы завтракали.

– Да. Но, Симеон, мистер Хиггинс, мы не должны были дать ему уйти вот так, – взмолилась миссис Холли дрожащим голосом. – Ваша жена сказала, что Молли увидела его на перекрестке. Мальчик плакал, потому что не знал, куда идти. Он хотел вернуться домой, то есть в ту жалкую хижину на горе, понимаете, и мы не можем дать ему уйти одному – ведь он совсем ребенок!

– Где он сейчас? – требовательно спросил Хиггинс.

– На кухне у Молли, ест хлеб с молоком. Она сказала, ужасно трудно было заставить его поесть. И она хочет знать, что с ним делать. Потому и позвонила вашей жене. Она подумала, вам стоит знать, где он.

– Да, конечно. Так скажите ей, чтобы она велела ему вернуться.

– Молли говорит, она пыталась заставить его вернуться, но он сказал: нет, спасибо, лучше я не буду. Он шел домой, где отец сможет его найти, если потребуется. Мистер Хиггинс, мы… мы не можем дать ему уйти вот так. Ведь ребенок умрет в этих ужасных лесах, даже если доберется туда, в чем я очень сомневаюсь.

– Конечно, конечно, – бормотал Хиггинс, задумчиво нахмурившись. – И есть это его письмо. Послушайте, – добавил коронер с прояснившимся лицом, – бьюсь об заклад, письмо его и вернет! Кажется, папочка для него – самое дорогое. Так, – проговорил он, оборачиваясь к миссис Холли, – скажите жене, чтобы она… нет, лучше сами позвоните, пожалуйста, Молли, и скажите, чтобы она передала мальчику: у нас для него письмо от отца, и если он вернется, то получит его.

– Сию минуту, – отозвалась миссис Холли через плечо, уже торопясь в дом. Она вернулась с невероятной быстротой, и лицо ее сияло.

– Он уже вышел! Так скоро, – кивнула она. – Молли сказала, он без ума от радости. Даже не доел завтрак, так торопился. Так что, думаю, мы скоро его увидим.

– О да, мы скоро его увидим, – эхом повторил Симеон Холли. – Но от этого мы не поймем, что будем с ним делать, когда все-таки увидим.

– Может, письмо нам поможет, – примирительно предположил Хиггинс. – В любом случае, даже если и нет, я б не стал беспокоиться. Думаю, кому-нибудь он пригодится – хороший здоровый малец.

– А вы нашли какие-нибудь деньги на теле? – спросил Стритер.

– Немного мелочи – несколько центов. Ничего ценного. Если в письме мальчика ничего нет о том, где их близкие, городу придется взять на себя похороны.

– У него была скрипка, да? И у мальчика тоже. Может, за них что-нибудь можно выручить? – круглые голубые глаза Стритера хитро заблестели.

Хиггинс медленно покачал головой.

– Может, если б на них был спрос. Но кому они нужны-то? В городе ни одна душа не играет, кроме Джека Гернси, да у того уже есть. Кроме того, он болен, и ему не до новых скрипок – хорошо бы хлеба с маслом добыть для себя и сестры. Думаю, он их не купит.

– Хм, может, и нет, может, и нет, – проворчал Стритер. – И, как вы говорите, только ему они могут сгодиться. Да и навряд ли они чего-то стоят. Так что, похоже, все равно городу придется решать вопрос.

– Да. Но уж поверьте мне, – перебил Ларсон, – мудрей будет перед мальцом не разоряться. И толку нет его спрашивать – мы давно уж поняли. А если он вдруг повернется да начнет вам вопросы задавать, тут и конец.

– Думаю, вы правы, – кивнул Хиггинс, лукаво улыбаясь. – И поскольку от вопросов нет никакого толка, что же, будем молчать при мальчике. Только бы сорванец поторопился и скорее пришел сюда. Хочу узнать, что в письме для него. Надеюсь, оно поможет распутать этот узел и узнать, кто они.

– Так он уж вышел, – напомнила миссис Холли, возвращаясь в дом, – думаю, он доберется, надо только подождать.

– О да, он доберется, надо только подождать, – вновь угрюмым эхом отозвался Симеон Холли.

Двое мужчин в фургоне поудобнее устроились на сиденьях, и Перри Ларсон, бросив отчасти неловкий, отчасти извиняющийся взгляд на своего работодателя, плюхнулся на нижнюю ступеньку. Симеон Холли уже застыл на одном из стульев, стоявших на крыльце. Симеон Холли никогда никуда не «плюхался». Наоборот, как говорил Перри Ларсон, если был трудный способ что-нибудь сделать, Симеон Холли находил его – и использовал. Тот факт, что в это утро он позволил – и продолжал позволять – чтобы священную рутину рабочего дня прерывали из-за такого пустяка – ожидаемого возвращения сбежавшего сорванца – был абсолютно невероятным для Ларсона. Он бы не поверил в это, если бы не видел собственными глазами. Да и теперь он ловил себя на невольном желании протереть глаза, чтобы убедиться в истинности происходящего.

Хотя присутствующие ждали прибытия Давида с большим нетерпением, они почти удивились, когда он появился, бегом преодолевая подъездную дорожку, – так скоро это случилось.

– О, где же оно? Пожалуйста! – сказал он, задыхаясь. – Мне сказали, у вас есть для меня письмо от папы!

– Верно, сынок, есть. Вот оно, – быстро ответил Хиггинс, протягивая сложенный листок бумаги.

Давиду, очевидно, очень хотелось скорее прочесть письмо, однако, прежде чем развернуть его, мальчик осторожно поставил футляр со скрипкой на землю. И только потом жадно впился глазами в листок.

Четверо присутствующих наблюдали, как меняется выражение его лица. Сначала они увидели быстро набежавшие слезы – пришлось поморгать, чтобы их прогнать. Им на смену пришло сияние, которое становилось все ярче, пока все лицо мальчика не озарилось чудесным светом. И когда Давид поднял глаза от листка, в них читалось восторженное изумление.

– И папа написал мне все это из далекой страны? – выдохнул он.

Симен Холли нахмурился. Ларсон подавился проглоченным смешком. Уильям Стритер уставился на мальчика и пожал плечами, но Хиггинс покраснел.

– Нет, сынок, – сказал он, замявшись. – Мы нашли его на… м-м… оно… я хочу сказать, отец оставил его для тебя в кармане, – наконец, выпалил мужчина.

На лицо мальчика набежала тень.

– Ох, а я надеялся, что я слышал… – начал Давид. Потом он вдруг остановился, и его лицо вновь засияло. – Но это почти как будто он оттуда написал, правда? Папа оставил письмо и сказал мне, что надо делать.

– Что же, что же? – крикнул Хиггинс, тут же придя в полную готовность. – Он сказал тебе, что делать? Тогда дай нам посмотреть, чтобы и мы узнали. Ты же разрешишь нам прочесть, правда, мальчик?

– Н-ну, да, – заикаясь, сказал Давид, вежливо, но с очевидной неохотой передавая письмо.

– Спасибо, – кивнул Хиггинс, протягивая руку.

Письмо для Давида очень отличалось от другого. Оно оказалось длиннее, но ничем не помогло, хотя читалось легче. Несмотря на прыгающие строчки, каждое слово было тщательно выписано – отец явно заботился о глазах мальчика, которому предназначался текст. Он занимал две страницы из записной книжки, а в конце стояло одно-единственное слово – «Папа».

– Давид, мальчик мой, – прочел Хиггинс вслух, – я жду тебя в далекой стране. Не горюй, это огорчит меня. Я не вернусь, но однажды ты придешь ко мне со скрипкой наготове и проведешь смычком по струнам в знак приветствия. Пусть скрипка расскажет мне о прекрасном мире, который ты покинешь, – ведь этот мир действительно прекрасен. Никогда не забывай об этом, Давид. И если однажды ты соблазнишься мыслью о том, что это не так, просто вспомни: в твоих силах сделать мир прекрасным, если ты только захочешь.

Ты среди новых лиц, кругом незнакомые вещи и люди. Не все они будут тебе понятны, а какая-то часть может и не понравиться. Но не бойся, Давид, и не моли о возвращении в горы. Помни, мой мальчик, в твоей скрипке есть все, чего ты так желаешь. Ты только играй – и просторное небо нашего горного дома всегда будет над тобой, а лесные друзья и товарищи будут окружать тебя. Папа.

– Что ж это! Даже хуже, чем первое, – простонал Хиггинс, закончив чтение. – Да тут совсем ничего нет! Как думаете, если человек решился писать в такой момент, ему ж надо со смыслом писать-то, чтобы люди могли ухватиться и понять, кто таков мальчик, верно?

Ответа не последовало. Собравшиеся могли только ворчать и согласно кивать, от чего в итоге не было никакого толку.