Текст книги "Просто Давид"

Автор книги: Элинор Портер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава XXIV
История на новый лад

Хэллоуин понарошку имел огромный успех. Давиду так понравилось ловить зубами яблоки и грызть орехи, что он напрочь забыл передать мистеру Джеку слова Госпожи Роз. Мальчик вспомнил об этом, только когда Джилл ушла наверх в спальню, а сам он уже собирался взять из рук мистера Джека маленькую зажженную лампу.

– Ох, мистер Джек, я забыл, – воскликнул он тогда. – Я собирался кое-что вам сказать.

– Давай не сегодня, Давид, уже очень поздно. Думаю, до завтра подождет, – предложил мистер Джек, все еще протягивая Давиду лампу.

– Но я обещал Госпоже Роз, что скажу сегодня, – забеспокоился Давид.

Молодой человек вдруг отвел лампу назад.

– Госпожа Роз! Ты хочешь сказать… она послала весточку… мне? – спросил он.

– Да, насчет истории «Принцесса и нищий», знаете.

С потрясенным восклицанием Джек поставил лампу на стол и направился к стулу. Очевидно, он уже не торопился пойти в постель.

– Так, Давид, может, подойдешь, сядешь и объяснишь мне подробно, что ты хочешь сказать? Прежде всего, что именно Госпожа Роз знает об этой… истории?

– Ну как же, она ее знает от начала до конца, – удивленно ответил мальчик. – Я ей сам рассказал.

– Ты… рассказал… ей? – мистер Джек обмяк на своем стуле. – Давид!

– Да, и ей было очень-очень интересно.

– Не сомневаюсь! – мистер Джек мрачновато поджал губы.

– Только ей не понравился конец.

Мистер Джек выпрямился.

– Ей не понравился конец? Она так сказала?

Давид задумчиво нахмурился.

– Ну, я не помню в точности ее слова, но уверен, что ей он не понравился, ведь прямо перед этим она сказала, что именно нужно вам передать. И сказала она, что… что, возможно, это касается конца вашей истории. И все же, – Давид остановился и задумался еще глубже, – если подумать, мне кажется, ее слова не могут ничего поменять. В любом случае, они не поженились и не стали жить-поживать и добра наживать.

– Да, но что она сказала? – спросил мистер Джек нетвердым голосом. – Теперь будь внимателен, Давид, и передай мне в точности ее слова.

– Да, я так и сделаю, – кивнул Давид. – Она тоже сказала, что надо сделать так.

– Правда? – мистер Джек наклонился вперед. – Но скажи, как вышло, что она вообще… начала об этом говорить? Лучше начни с самого начала – с самого первого упоминания, Давид. Я хочу все об этом услышать!

Давид довольно вздохнул и устроился поудобнее.

– Ну, для начала надо сказать, что я еще давно рассказал ей эту историю. Это было до того, как я заболел, и ей было очень интересно. Она задавала много-много вопросов. Потом, в другой раз, речь зашла о конце – не помню, как это случилось, – и я сказал ей, что очень старался убедить вас изменить его, а вы никак не хотели. И она стал быстро говорить, что, вероятно, вы и не желали его менять, в любом случае. Но, конечно, этот вопрос я разрешил без проблем, – доверчиво продолжал Давид. – Я прямо сказал: вы отдали бы все на свете, лишь бы изменить его.

– Именно так… ты и сказал, Давид? – вскричал мужчина.

– Ну да, мне пришлось, – удивленно ответил Давид. – Иначе как бы она поняла, что вы правда хотели изменить конец? Разве вы не понимаете?

– О да! Я… понимаю многое… из того, что, как видно, не понимаешь ты, – пробормотал мистер Джек и упал на стул.

– Ну тогда я и сказал ей про логическое завершение, о котором говорили вы, знаете. Ах, да! Тогда я и понял, что конец ей не нравится. Она засмеялась так странно и покраснела, и сказала, что вряд ли может объяснить мне про логическое завершение, но постарается выяснить и, в любом случае, она бы придумала другой конец – в этом она уверена.

– Давид, она так и сказала – правда? – мистер Джек вскочил.

– Да, а вчера она попросила меня зайти и еще поговорила – ну, об этой истории, – только уже не о конце. О нем она вообще больше не упоминала, за исключением малости, которую я сейчас передал.

– Да, да, но что она сказала? – с нетерпением спросил мистер Джек, вдруг перестав мерить шагами комнату.

– Она сказала: «Передай мистеру Джеку, что я знаю об этой истории кое-что, возможно, ему неведомое. Прежде всего, я лучше него знаю принцессу, и она вовсе не похожа на описанную им девушку».

– Да! Продолжай, продолжай!

– Например, она сказала: «Передай мистеру Джеку, что, когда юноша пришел с визитом во время первого возвращения девушки, и ему это не понравилось, потому что речь шла только о колледжах, путешествиях и так далее, на самом деле девушка очень-очень надеялась, что он заговорит о старых временах и общих играх. Но сама она, конечно, не могла начать первой, ведь он ни разу не навестил ее за все эти недели, и вел себя так, словно обо всем забыл».

– Но она не помахала платком… эта принцесса! Не помахала ни разу, – заспорил мистер Джек, – а юноша этого ждал.

– Да, она упомянула и это, – ответил Давид. – Но она сказала, ей не кажется, что принцессе стоило махать юноше платком, ведь она была уже совсем большой, и потому никак не могла махать юноше! Она сказала, что ей самой на месте принцессы было бы очень стыдно это сделать.

– Неужели! – вяло бросил мистер Джек, вдруг опускаясь на стул.

– Да, так она и сказала, – повторил Давид, с достоинством подняв подбородок.

Было очевидно, что мальчик, сам того не сознавая, сменил объект симпатий.

– Но… Нищий…

– Да, и это она тоже упоминала, – перебил Давид. – Госпожа Роз сказала, что ей нисколечко не нравится это имя, и оно, в любом случае, несправедливо, ведь юноша совсем не нищий. А в описании счастливейшей принцессы в окружении роскоши все полная неправда. Она знает, что принцесса вовсе не счастлива, одинока и очень скучает по разным вещам и людям из своего детства.

И вновь мистер Джек вскочил. Минуту он ходил по комнате взад-вперед, ничего не говоря, а потом спросил дрожащим голосом:

– Давид, ты… ты это не придумываешь? Ты говоришь то… что сказала тебе мисс Холбрук?

– Ну, конечно, я не придумываю, – обиженно запротестовал мальчик. – Это история Госпожи Роз. Она ее придумала – только, конечно, говорила так, словно это все на самом деле, прямо как вы. И еще кое-что она сказала. Что Принцесса окружила себя великолепием, желая посмотреть, не сделает ли оно ее счастливей, но ничего такого не случилось, и теперь у нее есть только одно место – маленькая комнатка – где все осталось так же, как во времена ее детства, и она часто ходит туда и сидит там подолгу. И еще она сказала, что из комнатки видно жилище мальчика, и он тоже мог бы видеть ее окно каждый день. Не будь он таким слепым, он мог бы посмотреть прямо сквозь серые стены и увидеть это и еще многое, многое другое. А что она имела в виду, мистер Джек?

– Я не знаю… Не знаю, Давид, – почти простонал мистер Джек. – Иногда мне кажется, она имеет в виду… А потом я думаю, что это просто невозможно.

– Но как вы думаете, это как-то поможет изменить… историю? – упорствовал мальчик. – Она ведь лишь немного рассказала о принцессе. И ничего особенно не поменялось – по крайней мере, конец.

– Но она сказала, что он может поменяться… Сказала, что может! Разве ты не помнишь? – воодушевленно воскликнул мужчина.

Это воодушевление не показалось Давиду странным. Давным-давно мистер Джек уже говорил, что был бы очень рад, будь у истории более счастливый конец.

– Подумай, пожалуйста, – продолжал мужчина, – может, она сказала что-то еще. Это точно все?

Давид медленно покачал головой.

– Нет, разве… да, была еще одна мелочь, но она не меняет дела, потому что это всего лишь предположение. Она сказала: «Представь, что спустя все эти годы принцесса узнала о тогдашних чувствах юноши, и еще представь, что однажды он взглянул на башню в тот же час, что и в детстве, и увидел, как ему машут один, а после паузы – еще один раз, подавая сигнал «приходи ко мне». По твоему мнению, как бы он поступил?». Но, конечно, ничего хорошего из этого не выйдет, – мрачно закончил Давид, поднимаясь, чтобы идти в постель, – ведь это все только предположения.

– Конечно, – уверенно сказал мистер Джек.

Давид не знал, что только строжайший самоконтроль позволял ему сохранять твердость в голосе, когда весь мир вдруг запел для него ликующую мелодию.

Давид не знал также, что на следующее утро задолго до восьми часов мистер Джек стоял у некоего окна, не сводя глаз с серых башен «Солнечного Холма». Зато вскоре, как только пробило восемь, он увидел, как мистер Джек широким шагом пересек комнату, где они с Джилл играли в шашки, накинул пальто и шляпу, а потом буквально поскакал по ступенькам, ведущим к мостику у подножия холма.

– Да что же такое с Джеком? – выдохнула Джилл и в изумлении умолкла.

А потом спросила:

– Давид, а люди сходят с ума от радости? Понимаешь, вчера Джек получил две чудесные новости. Одна была от доктора. Джека осмотрели, и доктор говорит, все в порядке, так что теперь он может в любой момент ехать в город и возвращаться на работу. Тогда я пойду в школу, ну, ты знаешь, в школу для юных леди, – завершила она важно.

– Он здоров? Как чудесно! А какая же вторая новость? Ты сказала, их было две, только лучше этой и быть не может. Он выздоровел – совсем выздоровел!

– Вторая? Ну, просто оказалось, что его ждут в старом месте в городе. Он состоял в важной адвокатской фирме, знаешь, и, конечно, хорошо, когда тебе есть куда вернуться. Но не думаю, что из-за этого можно так себя вести. А ты что думаешь?

– Почему же нет, – заключил Давид. – Он нашел свою работу – понимаешь? Там, в большом мире. И он будет ее делать. Я знаю, что бы чувствовал, если бы нашел свою, о которой говорил отец! Чего я не понимаю, так это почему, хотя мистер Джек узнал обо всем этом вчера, он не радовался так и ждал сегодняшнего дня?

– Да, интересно, – сказала Джилл.

Глава XXV
Прекрасный мир

Ранней зимой Давид открыл в своей скрипке много новых песен, и все они были очень красивы. Сначала в них отразились добрые взгляды и поступки, которыми забрасывали мальчика со всех сторон. А еще была первая снежная буря, когда пушистые хлопья превратили весь мир в волшебное белое царство. Однажды Давид сыграл об этом мистеру Стритеру и страшно разочаровался, когда выяснилось, что тот не понимает смысла песни.

– Но разве вы не видите? – взмолился Давид. – Я рассказываю, как грушевые цветы вернулись и говорят вам, как они рады, что вы их тогда не убили.

– Грушевые цветы – вернулись! – воскликнул старик. – Ну нет, этого я не вижу. Где же твои цветы?

– Ну как же, за окном и везде, – подсказал мальчик.

– Там! Чтоб я провалился! Мальчик, ты… ты уж верно не о снеге говоришь!

– Конечно, о снеге! Неужели вы не видите? Дерево было как большое облако снежинок, разве вы не помните? Ну а теперь этого нет, зато гораздо больше деревьев стоят в облаках, и белые лепесточки танцуют, празднуя и говоря вам, что обязательно вернутся на следующий год.

– Ух, чтоб я провалился! – снова воскликнул мужчина. Потом он вдруг от души расхохотался, закинув голову. Давида не обрадовал ни этот смех, ни пятицентовик, который мужчина сунул ему чуть позже, но он не знал, что и этот смех, и подаренная монетка были настоящими вехами на незнакомом пути для этого нечувствительного человека.

Вскоре Давида ждал большой сюрприз – он узнал, что его любимая Госпожа Роз и не менее любимый мистер Джек поженятся в начале нового года. Мальчик был так поражен этой новостью, что даже его скрипка умолкла, и сам он тоже сразу не смог ничего сказать. Но однажды он заявил мистеру Джеку, как мужчина мужчине:

– Я думал, мужчины, когда хотят жениться, ухаживают за женщинами. Так бывает в книгах. А вы… вы почти ни слова не сказали моей прекрасной Госпоже Роз. А однажды, давно, говорили, что едва ее помните. Так как же это объяснить?

И мистер Джек рассмеялся, но одновременно покраснел, а потом рассказал все – что у них с мисс Холбрук на самом деле произошла история принцессы и нищего и что Давид невольно обеспечил им часть ухаживаний.

Как же Давид смеялся, обхватив себя руками от радости! И какую же прекрасную, прекрасную мелодию он обнаружил в звучных струнах своей скрипки, когда взялся за нее!

Случилось так, что именно эту песню он играл в своей комнате в субботу, в послеобеденный час, когда на ферму Холли пришло письмо от давно потерянного сына Джона.

Внизу, на кухне стоял Симеон Холли, держа в руке письмо.

– Элен, у нас письмо от… Джона, – сказал он.

То, что Симеон Холли вообще об этом заговорил, свидетельствовало, как далеко, очень далеко прошел он по своей незнакомой дороге со времени предыдущего письма от сына.

– От… Джона? О, Симеон! От Джона?

– Да.

Симеон сел и вставил кончик ножа под клапан конверта, пытаясь скрыть дрожь.

– Посмотрим, что… он пишет.

У постороннего слушателя могло бы сложиться впечатление, что письма от Джона приходят каждый день.

В письме говорилось:

«Дорогой отец,

Я уже дважды писал тебе, но не получил ответа. Однако я собираюсь сделать еще одно усилие и попросить о прощении. Нельзя ли мне приехать к вам на это Рождество? Теперь у меня самого есть сын, и я очень тоскую по вам. Я знаю теперь, что чувствовал бы, повтори он мой поступок в будущем.

Не стану тебя обманывать – я не бросил искусство. Однажды ты велел мне выбирать между тобой и ним – полагаю, выбор я сделал. По крайней мере, я сбежал. Но, несмотря на это, спрашиваю тебя еще раз: нельзя ли мне приехать на Рождество? Ты мне нужен, отец, и мама нужна мне тоже. И я хочу, чтобы вы увидели моего мальчика».

– Ну? – сказал Симеон Холли, пытаясь говорить холодно и спокойно, чтобы не показать, насколько глубоко тронут. – Ну, Элен?

– Да, Симеон, да! – задыхаясь, ответила его жена, и в ее умоляющем взгляде и голосе отразился целый мир материнской любви и тоски. – Да, ведь ты разрешишь!

– Дядя Симеон, тетя Элен, – позвал Давид, топоча вниз по лестнице, – в моей скрипке нашлась такая прекрасная песня, и я буду играть ее снова и снова, чтобы точно запомнить ее для папы – ведь этот мир прекрасен, дядя Симеон, правда? А теперь послушайте.

И Симеон Холли слушал – но слышал не скрипку. Для него звучал голос кудрявого мальчика из прошлого.

Когда чуть позже Давид закончил игру, на него смотрела только женщина – мужчина уже сел за письменный стол с ручкой в руках.

Джон, жена Джона и сын Джона приехали за день до Рождества, к сильнейшей радости всех обитателей фермы Холли. Джон оказался большим, сильным и загорелым после долгих этюдов под открытым воздухом – сын, которым стоит гордиться и на которого можно положиться на склоне лет. Миссис Джон, говоря словами Перри Ларсона, оказалась «уж такая куколка». По словам матери Джона, молодая леди была невероятно точным воплощением дочери, о которой миссис Холли так долго и отчаянно мечтала, – милой, обаятельной и красивой. А маленький Джон – маленький Джон был самим собой и не стал бы лучше, будь он херувимом, спустившимся с небес, – каковым его и считали обожающие его бабушка и дедушка.

Джон Холли не успел пробыть в отцовском доме и четырех часов, когда наткнулся на скрипку Давида. В этот момент в комнате были только его мать и отец. Покосившись на родителей, он взял в руки инструмент. Джон Холли не забыл свое отрочество, когда его игра на скрипке вовсе не приветствовалась.

– Скрипочка! А кто играет? – спросил он.

– Давид.

– О, мальчик. Говоришь, ты… взял его к себе? Кстати, он престранный паренек! Никогда не видел мальчика, похожего на него.

Симеон Холли сердито вскинул подбородок.

– Давид – хороший мальчик, очень хороший, правда, Джон. Мы о нем самого высокого мнения.

Джон Холли добродушно хохотнул, но продолжал задумчиво хмуриться. Он все еще не мог понять двух вещей: откуда в отце эти неопределенные перемены и какое положение в доме занимает Давид – Джон Холли все еще помнил пережитые в отрочестве притеснения.

– Хм-м, – пробормотал он, легко касаясь струн пальцем, а потом робко проводя по ним смычком. – У меня дома есть скрипочка, и я иногда играю. Не возражаешь, если… я ее настрою?

В глазах отца промелькнуло нечто, весьма похожее на веселье.

– О нет. Мы нынче… к этому привыкли.

И снова Джон Холли вспомнил детство.

– Ничего себе! Да у парнишки шикарный инструмент, – поразился он, роняя смычок, которым только что извлек полдюжины потрясающе глубоких, вибрирующих нот, и поднося скрипку к окну. Через секунду он издал потрясенное восклицание и обратил к отцу ошарашенный взгляд.

– Силы небесные, отец! Где мальчик взял этот инструмент? Я знаю кое-что о скрипках, даже если особо не играю, и это! Откуда он ее взял?

– Полагаю, у отца. Так или иначе, он с ней пришел.

– Пришел с ней! Но, отец, ты говорил, он был бродягой, и… о, ну же, расскажи мне, что здесь за тайна! Вот я возвращаюсь домой и вижу, что в гостиной у отца лежит себе спокойно скрипка, которой, насколько я знаю, цены нет. В любом случае, я уверен, ее цена измеряется в тысячах, а не в сотнях. А ты с тем же спокойствием говоришь, что ею владеет мальчик, который, можно не сомневаться, вряд ли способен верно сыграть шестнадцатую, не говоря уже о том, чтобы оценить свою игру, и который, по твоим же словам, всего лишь…

Взметнувшаяся вверх рука отца остановила Джона Холли, и слова замерли у него на губах. Он обернулся и увидел в дверях самого Давида.

– Заходи, Давид, – тихо сказал Симеон. – Мой сын хочет послушать, как ты играешь. Мне кажется, он еще не слышал.

И снова в лице Симеона Холли промелькнуло что-то, явно напоминающее веселье.

С видимой неохотой Джон Холли передал скрипку мальчику. На лице его отражалось предчувствие неминуемой муки. Но, словно вынужденный задать вопрос, он все же осведомился:

– Мальчик, где ты взял эту скрипку?

– Не знаю. У нас она всегда была, сколько я помню. Эта и другая.

– Другая!

– Отцовская.

– О, – он поколебался, а потом с некоторой суровостью заметил:

– Это ценный инструмент, мальчик, – очень ценный инструмент.

– Да, – с радостной улыбкой кивнул Давид. – Папа так говорил. Мне тоже он нравится. Это Амати, а другая – Страдивари. Иногда я не знаю, какая мне нравится больше, но моя только эта.

Издав полузадушенное восклицание, Джон Холли обмяк и откинулся назад.

– То есть… ты знаешь? – спросил он с вызовом.

– Знаю – что?

– Ценность инструмента в твоих руках.

Ответа не последовало. В глазах мальчика был вопрос.

– Я имею в виду, сколько он стоит.

– Как же, нет… да… то есть для меня он дороже всего на свете, – ответил сбитый с толку Давид.

Джон Холли отбросил эту версию нетерпеливым жестом.

– Ну а другая? Где же она?

– У Джо Гласпелла. Я ему дал, потому что у него не было скрипки, а ему так нравится играть.

– Ты дал ему… Страдивари!

– Одолжил, – тревожно поправил его Давид. – Она отцовская, так что я никак не мог отдать ее. Но Джо… Джо надо было на чем-то играть.

– На чем-то играть! Отец, он же не о Гласпеллах с Ривер-стрит? – крикнул Джон Холли.

– Думаю, о них. Джо – внук старого Пелега Гласпелла.

Джон Холли поднял руки.

– Страдивари – внуку старого Пелега. О боги! – пробормотал он. – Ну, я буду… – предложения он не закончил.

По знаку Симеона Холли Давид начал играть.

Со стула у плиты отец наблюдал за сыном – и улыбался. Он видел, как на лице Джона отражается борьба потрясения, неверия и восторга. Но прежде чем игра закончилась, Перри Ларсон по какому-то делу вызвал хозяина на кухню. Именно туда чуть позже ворвался Джон Холли с горящими глазами и щеками.

– Отец, где, во имя неба, ты откопал этого мальчика? – потребовал он ответа. – Кто научил его так играть? Я пытался выяснить у него самого, но, думаю, и Шерлок Холмс ни слова не разобрал бы в его тарабарщине насчет домов в горах и Оркестра Жизни! Что это значит, отец?

Тогда Симеон Холли послушно рассказал историю – более полно, чем в прошлый раз. А еще он принес письмо с загадочной подписью.

– Может, ты разберешь это, сын, – засмеялся он. – У нас у всех не получилось, хотя я давно уже никому это не показывал. Уже и отчаялся узнать, что здесь написано, раз ни у кого не выходит.

– Разберу ли я! Разберу ли! – взволнованно воскликнул Джон Холли. – Должен сказать, что я это разберу! Это имя одного из величайших скрипачей за все времена.

– Но как… что… как вышло, что он оказался в моем амбаре? – потребовал ответа Симеон Холли.

– Легко догадаться – из письма и из того, что известно всем, – ответил Джон еще дрожащим от волнения голосом. – Вроде как он всегда был странным и имел собственные представления о жизни. Шесть или семь лет назад умерла его жена. Говорят, он боготворил ее, и несколько недель отказывался даже прикасаться к скрипке, а потом, внезапно, исчез вместе с четырехлетним сыном – совершенно пропал из вида. И кое-кто догадался о причине. Я знавал человека, который был хорошо знаком со скрипачом, и немало рассказал мне, когда тот исчез. Этого человека совсем не удивило произошедшее, ведь уже с полдюжины родственников высказали, как стоит воспитывать Давида, и у него появились все шансы избаловаться от такого внимания и постоянной лести. Отец же решил сделать из сына прекрасного музыканта. Он как-то сказал, что, по его мнению – и это мнение разделяют многие – человека формируют первые двенадцать лет его жизни, и если бы он мог сам воспитывать ребенка все это время, то рискнул бы остальным. И вот, получается, он следовал этому принципу, пока не заболел и не был вынужден выйти к людям – бедняга!

– Но почему он прямо не сообщил, кто он такой? – Симеон Холли был крайне раздражен.

– Он думал, что сообщил, – рассмеялся его собеседник. – Подписался и считал, что этого достаточно, ведь его имя так хорошо известно. Поэтому он и скрывался, пока жил на горе, и поэтому сам Давид не знал своей фамилии. Конечно, если бы его узнали, всем планам пришел бы конец, и он в этом не сомневался. Так что он решил, что в итоге достаточно подписать записку, все поймут, кто он есть, а Давида сразу же отправят к близким. (Кажется, у него есть тетя и кузены). Понимаешь, он не рассчитывал, что никто не сможет прочесть его имя, и, кроме того, был так болен, что вряд ли мог мыслить ясно.

– Понимаю, понимаю, – кивнул Симеон Холли, слегка нахмурившись. – И конечно, если б мы разобрали, кто-нибудь, наверное, узнал бы его. Теперь, когда ты напомнил, мне кажется, я сам слышал его в давние времена – хотя имена таких людей мало что значат для меня. Но, несомненно, кто-нибудь его узнал бы. Однако это уже дело прошлое.

– Да, и все сложилось хорошо. Мальчику повезло попасть в хорошие руки. Правда, скоро тебе придется с ним распрощаться.

– Распрощаться? О нет, я оставлю Давида у себя, – решительно заявил Симеон Холли.

– Оставишь его! Ох, отец, ты забываешь, кто он такой! Мальчика ждут друзья, родственники, восторженная публика и куча денег. Его нельзя оставлять. И ты ни за что не смог бы так надолго задержать его в маленьком городке, не будь этот городок затерян в забытой долине высоко в горах. Как только выяснится, что он здесь, весь мир окажется у твоих дверей, и горы их не остановят. Кроме того, это его близкие, и у них есть права.

Ответа не последовало. Лицо старшего мужчины вдруг стало старым и утомленным. Он отвернулся.

Спустя полчаса Симеон Холли поднялся по лестнице в комнату Давиду и рассказал о важном и прекрасном событии, которое должно было произойти с мальчиком, так мягко и просто, как только мог.

Давид был поражен, но невероятно рад. То, что он оказался сыном известного человека, никак не тронуло его. Самое большее, его порадовало, что отец займет достойное место в глазах окружающих – а для самого Давида он всегда был совершенством. Но отъезд – чудесный отъезд – стал источником волнения и множества вопросов.

– Получается, я уеду и буду учиться, то есть, тренироваться… и лучше узнаю мою скрипку?

Симеон Холли побледнел. Однако он знал, что Давид не нарочно делает это таким трудным.

– Да.

– Так это же будет мое «начало» – то, что я хотел получить с помощью золотых монет! – радостно закричал Давид.

– Твое – что?

– Н-ничего, правда, мистер Холли… дядя Симеон, ничего.

То ли от возбуждения мальчика, то ли от неловкого упоминания золотых монет в глазах Симона Холли вдруг появились тревога и подозрение.

– Твое «начало» – золотые монеты? Давид, что ты имеешь в виду?

Давид покачал головой. Он не собирался рассказывать. Но Симеон Холли продолжал мягко и настойчиво расспрашивать, пока вся эта жалостливая история не открылась ему полностью: надежды, воздушный замок, жертва.

И Давид увидел, как бывает, когда сильный человек не может совладать с захватившими его эмоциями. Это зрелище и пугало, и вызывало благоговение.

– Мистер Холли, это потому, что я… уезжаю, вы так… расстроены? Я никогда не думал и не предполагал, что вам… не все равно, – запинаясь, сказал Давид.

Ответа не последовало. Симеон Холли отвел глаза и смотрел в сторону.

– Дядя Симеон, пожалуйста! Думаю… думаю, я так и так не хочу уезжать. Я… уверен, что не хочу уезжать – и оставлять вас!

Тогда Симеон Холли повернулся к нему и заговорил.

– Уезжать? Конечно, ты уедешь, Давид. Думаешь, я привяжу тебя к себе теперь? – сказал он, задыхаясь. – Я всем обязан тебе – домом, сыном, счастьем! Уезжать? Конечно, ты уедешь. Неужто ты впрямь думаешь, что я дам тебе остаться! Пойдем, спустимся к матери и скажем ей. Подозреваю, она захочет прямо сегодня приняться за починку твоих носков!

Настала очередь Симеона Холли совершить огромную жертву. Он принял это с гордо поднятой головой и решительным шагом первым спустился вниз.

Друзья, родственники, восторженная публика, головокружительные счета в банках – все это теперь есть у Давида. Но каждый год он, уже взрослый человек, берет скрипку и едет в маленький городок высоко в горах. Там, на тихой кухне, он играет старику и старушке, и всегда говорит себе, что тренируется, готовясь к моменту, когда со скрипкой наготове, касаясь струн смычком, он отправится на встречу с отцом в далекую страну и расскажет ему, какой прекрасный мир оставил здесь.