Текст книги "Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Глава 48. Почтальон дядя Ваня

Почтальон дядя Ваня – мужчина лет шестидесяти, с прокуренными усами и вечно насморком – стоял у подъезда Ирины и курил. Он только что отдал ей письмо – из деревни Осиповка. Он знал, от кого письмо. Он носил такие уже три штуки – сначала девочкам, потом самой Ирине.

– Бабы плачут, – сказал он себе вслух. – Мужики пишут. А я ношу.

Он затушил сигарету, выбросил в урну. Пошел дальше – разносить газеты, квитанции, рекламные проспекты. Работа у него была неблагодарная, но нужная.

Дядя Ваня знал много секретов. Знал, кто кому изменяет, кто разводится, кто болеет. Он носил не письма – он носил чужие жизни. Иногда это было тяжело. Иногда – смешно. А иногда – грустно.

– Письмо – оно святое, – говорил он своей жене. – Не смей читать чужие письма.

Она и не читала. Не интересно. У неё свои секреты были.

Дядя Ваня дошел до конца улицы, остановился у скамейки. Сел. Достал термос с чаем – жена заварила с зверобоем, от простуды. Налил в крышку, выпил.

– Хорошо, – сказал он. – Жизнь идет. Письма идут. А мы идем следом.

Он встал, пошел дальше.

Суббота – день тяжелый. Но последний.

Завтра воскресенье. Можно будет поспать.

Глава 49. Анастасия

Питер встретил меня дождем.

Не таким, как в Москве – мелким, противным, колючим. А настоящим, питерским – косым, тяжелым, бесконечным. Он лил с неба, как будто город оплакивал все свои трагедии сразу, и мою заодно.

Мама жила в хрущевке на окраине. Ржавый лифт пах кислой капустой и кошками. Стены подъезда были расписаны граффити – кривые надписи, неприличные рисунки, чьи-то номера телефонов. Я поднималась на пятый этаж с тяжелым чемоданом, останавливалась на каждой площадке, чтобы перевести дыхание. Живот мешал. Ребенок давил на диафрагму, и каждый шаг давался с трудом.

Мама открыла дверь. Она постарела. Гораздо больше, чем два года назад, когда я уезжала в Москву. Волосы совсем седые, лицо в морщинах, руки дрожат.

– Настя, – сказала она. – Проходи. Чай будешь?

Она не спросила, почему я вернулась. Не спросила, где деньги. Не спросила про отца ребенка. Просто поставила передо мной кружку с чаем и села напротив.

– Я дура, мам, – сказала я.

– Дура, – согласилась мама. – Но не навсегда. Будешь умнее.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что у тебя будет сын, – сказала мама. – Сын делает женщину сильнее. Ты должна быть примером. Не можешь быть слабой.

Я смотрела на маму и впервые видела в ней не просто родителя, а человека. Такого же, как я. Которая тоже ошибалась. Которая тоже плакала по ночам. Которая тоже ждала, когда жизнь наладится.

– Мам, – спросила я. – А ты жалеешь, что родила меня?

Она помолчала. Потом сказала:

– Ни разу. Даже когда ты была невыносимой. Даже когда ты уехала и не звонила. Даже сейчас. Ты – моя дочь. Это не отменить.

Я заплакала. Впервые за долгое время – не от жалости к себе, а от облегчения. Я была дома. Настоящем доме. Не в белой квартире с золочеными рамами, а в хрущевке с ободранными обоями и запахом старых вещей. Доме, где меня ждали. Где меня любили. Безусловно. Просто так.

– Мам, – сказала я, вытирая слезы. – Ты будешь помогать?

– А кем ты хочешь, чтобы я была? Бабушкой? – усмехнулась мама. – Конечно, буду. Кто ж ещё.

Я улыбнулась сквозь слезы.

Мы сидели на кухне, пили чай с баранками, и я рассказывала ей всё. Про Святослава, про Ирину, про Москву, про свои ошибки. Мама слушала молча. Только иногда качала головой.

– Ты хорошая, Настя, – сказала она, когда я закончила. – Просто заблудилась. Все мы заблудились. Главное – найти дорогу домой.

– А если дорога домой – это тупик?

– Тогда пробивай стену, – сказала мама. – Или иди в обход. Но не стой на месте. Жизнь – это движение. Даже если больно.

Я положила голову ей на плечо, как в детстве. И впервые за много месяцев почувствовала себя в безопасности.

Никакой Святослав, никакие деньги, никакие идеальные квартиры не давали этого чувства. Только мама. Только дом. Только любовь, которая не требует платы.

На следующий день я пошла в женскую консультацию. Врач – пожилая женщина с добрыми глазами – посмотрела на мои анализы, на УЗИ, на живот.

– Мальчик, – сказала она. – Здоровый. Активный. Будет бойкий, как мама.

Мальчик.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время – искренне. Не дежурной улыбкой, а настоящей, от сердца.

Мальчик.

Святослав хотел сына. Он получил сына. Но не будет его растить. А я буду. Я – одна. С мамой. Но я справлюсь.

– Я назову его Дмитрием, – сказала я врачу. – В честь деда.

Врач кивнула. Выписала рецепты, дала направления.

Я вышла из консультации под дождь. Подняла лицо к небу. Холодные капли падали на щеки, смешивались со слезами.

– Здравствуй, сынок, – сказала я. – Добро пожаловать в этот мир. Он сложный. Он несправедливый. Но в нем есть любовь. Я найду её для тебя. Обещаю.

И я пошла домой. Под питерским дождем. По мокрым улицам. К маме. К новой жизни.

Глава 50. Питер – мама Анастасии вечером

Когда Анастасия уснула – усталая, с красными глазами, обняв подушку, как в детстве – мама вышла на кухню, села у окна. За окном моросил дождь. Питерский, бесконечный.

Мама достала старый альбом – тот, где были фотографии её мужа, Дмитрия. Он умер, когда Насте было двенадцать. Инфаркт. Внезапно. Не попрощался.

– Дима, – сказала она вслух. – У нас будет внук. Тезка. Ты рад?

Фотография молчала. На ней был молодой мужчина в военной форме – глаза серые, волосы русые, улыбка широкая. Настя похожа на него. Характером – особенно. Упрямая, гордая, себе на уме.

– Она вернулась, – продолжала мама. – Без денег, без мужа, с ребенком. Дура, конечно. Но моя дура.

Она погладила фотографию пальцем. Потом закрыла альбом, убрала в шкаф.

Встала, подошла к плите. Поставила греться молоко – Настя любила горячее молоко с медом перед сном. Это у неё с детства.

Когда молоко согрелось, мама налила его в кружку, добавила ложку меда, размешала. Пошла в комнату. Настя спала, свернувшись калачиком, подложив руку под щеку. Живот – огромный, выпирающий из-под одеяла.

– Настя, – тихо позвала мама. – Выпей молоко.

Настя открыла глаза. Мутные, сонные. Улыбнулась.

– Спасибо, мам.

Она села, взяла кружку, сделала глоток.

– Вкусно, – сказала она. – Как в детстве.

– Как в детстве, – повторила мама.

Она села рядом на кровать, погладила дочь по голове.

– Всё будет хорошо, Настя. Ты увидишь.

– Откуда ты знаешь?

– Я – мать, – сказала мама. – Матери всё знают.

Настя допила молоко, отдала кружку. Снова легла. Закрыла глаза.

– Мам, – сказала она уже сквозь сон. – Я люблю тебя.

– Я тоже, дочка. Я тоже.

Мама посидела еще немного, потом встала, выключила свет, вышла.

На кухне она села у окна, смотрела на дождь и думала о том, что жизнь – странная штука. Никогда не знаешь, куда она тебя выведет. Настя уехала в Москву за счастьем, а нашла его здесь. В хрущевке. С мамой. С сыном в животе.

– Спасибо, Господи, – прошептала мама. – За всё. За боль. За радость. За то, что живы.

Она перекрестилась. И пошла спать.

Завтра будет новый день.

Глава 51. Анастасия – сон

Мне снился Святослав.

Он стоял на крыльце того самого белого дома в Серебряном Бору. Босой, в одной рубашке, с седой бородой. Он смотрел на меня, но не видел. Я стояла в двух шагах, а он смотрел сквозь меня.

– Слава, – позвала я.

Он не ответил.

– Слава, я здесь.

Он повернул голову. Посмотрел в мою сторону. Но не на меня. На кого-то другого. Я обернулась – Ирина. Она стояла сзади, с животом, держа за руки трех девочек.

– Ирина, – сказал Святослав. – Прости меня.

– Прощаю, – сказала Ирина. – Но не возвращайся.

Он кивнул. Повернулся и ушел в дом. Дверь закрылась.

Ирина посмотрела на меня. В её глазах – не злость. Жалость.

– Ты тоже прости себя, – сказала она. – Он не стоит наших слез.

Я проснулась.

В комнате было темно. Рядом спала мама – тихо, ровно дышала. Я смотрела в потолок и думала о сне.

Ирина простила. Во сне. Может, и наяву простит. Когда-нибудь.

Я положила руку на живот. Ребенок пинался – сильно, ритмично.

– Дима, – прошептала я. – Ты меня слышишь? Я тебя люблю. Даже если никто не любит меня. Я люблю тебя. Этого достаточно.

Ребенок затих. Успокоился.

Я закрыла глаза.

За окном моросил дождь. Питерский, бесконечный.

Но мне было тепло.

Впервые за долгое время.

Глава 52. Ирина

Апрель.

Я сижу в родзале, сжимаю поручни кровати и дышу. Дышу так, как учили на курсах – глубоко, ритмично, через боль. Пот катится по лицу, волосы прилипли ко лбу, руки дрожат.

– Тужьтесь, Ирина Сергеевна, – говорит акушерка. – Еще немного.

Я тужусь. Из последних сил. Тело разрывается на части, и я кричу – громко, страшно, как будто выкрикиваю всю боль последних месяцев. Предательство. Страх. Одиночество. Отчаяние.

И вдруг – тишина.

Потом – крик.

Маленький, тоненький, требовательный крик новой жизни.

– Девочка, – улыбается акушерка. – Здоровая. Три килограмма двести. Пятьдесят сантиметров.

Мне кладут на грудь маленький теплый комочек. Я смотрю на неё – сморщенную, красную, с закрытыми глазками – и плачу. Плачу от счастья, от облегчения, от благодарности.

– Здравствуй, Соня, – шепчу я. – Здравствуй, моя мудрая девочка.

Она открывает глаза. Смотрит на меня. Серые – Святославовы. Но в них – мое. Упрямство. Воля к жизни. Свет.

Я целую её в лоб. Она пахнет молоком и вечностью.

В палату заходят девочки – Вера, Надя, Люба. Вера держит цветы – белые розы. Надя – воздушный шарик с единорогом. Люба – плюшевого зайца, своего любимого, которого она никому не дает.

– Мам, – говорит Вера, глядя на сестру. – Она красивая.

– Очень, – соглашается Надя.

– Маленькая, – удивляется Люба. – А почему она плачет?

– Потому что она новая, – говорю я. – Новички всегда плачут. Потом привыкнут.

Вера берет Соню на руки – осторожно, как самую драгоценную вещь в мире. Смотрит на неё. Потом поднимает глаза на меня.

– Мам, – говорит она. – А папа знает?

– Знает, – говорю я. – Я позвонила ему.

– И что он сказал?

– Сказал, что она похожа на меня. И что он рад.

– Он приедет?

Я смотрю на дочь. В её глазах – надежда.

– Не знаю, Вер. Может быть. Когда-нибудь.

Она кивает. Больше не спрашивает.

Мы сидим в палате – вчетвером, теперь уже впятером – и смотрим на Соню. Она спит, свернувшись калачиком, такая маленькая, такая беззащитная, такая совершенная.

За окном – апрель. Капель. Солнце. Первые листья на деревьях.

Моя жизнь началась заново. Не с чистого листа – лист был исписан чужими ошибками и моими слезами. Но я взяла новую ручку. И пишу.

Пишу историю, в которой нет принца на белом коне. Нет хэппи-энда в том смысле, который вкладывают в него романы. Есть я. Есть мои дочери. Есть любовь – несовершенная, но настоящая.

И этого достаточно.

Более чем.

Глава 53. Соня – первый день

Я ничего не помню. Ни боли, ни света, ни крика. Я помню только тепло. Тепло маминых рук. Тепло её голоса. Тепло, которое укутало меня, как одеяло, и сказало: «Ты дома».

Я не знаю слов. Я знаю только звуки. Мамин голос – низкий, усталый, но ласковый. Голоса сестер – высокие, звонкие, как колокольчики. Голос бабушки – скрипучий, как старая дверь, но родной.

Я не знаю, кто я. Я знаю только, что меня ждали. Что меня любят. Что я – не случайность.

Меня назвали Соней. Мудрость.

Я не знаю, что такое мудрость. Я знаю только, что я – девочка. Четвертая. Самая младшая. Самая любимая? Нет. Всех любят одинаково. Но по-разному.

Я засыпаю под мамино сердце. Оно бьется ровно, спокойно. Уже не так, как девять месяцев назад – когда оно колотилось от страха и боли. Теперь оно бьется ровно. Как часы. Как метроном. Как обещание.

«Всё будет хорошо», – говорит мамино сердце.

Я верю.

Эпилог. Святослав

Я стою у окна в своей избе. За окном – апрель. Тает снег, бегут ручьи, набухают почки на березе. Я ждал этого дня семь месяцев. Иринин срок.

Телефон звонит.

– Алло, – говорю я. Голос дрожит.

– Святослав, – голос Ирины. Уставший, но счастливый. – У нас девочка. Соня. Три двести. Пятьдесят сантиметров. Она похожа на тебя.

Я закрываю глаза. Слезы текут по щекам.

– Можно... можно я приеду? – спрашиваю я. – Посмотреть на неё.

Тишина.

– Не сейчас, – говорит Ирина. – Дай ей время. Дай мне время.

– Сколько?

– Не знаю. Но когда будет можно – я позвоню.

– Ир, – говорю я. – Я тебя люблю.

– Я знаю, Святослав. Я тоже тебя люблю. Но любовь – это не только чувства. Это еще и поступки. Ты пока не готов к поступкам.

– Я готов, – говорю я. – Я копал огород. Я колол дрова. Я жил один. Я менялся.

– Покажи, – говорит она. – Не словами. Делом.

Она кладет трубку.

Я стою у окна. Смотрю на талый снег, на первые подснежники у крыльца, на небо – апрельское, высокое, синее.

Я буду ждать. Сколько нужно. И докажу. Что я изменился. Что я стал лучше. Что я достоин их – Ирины, Веры, Нади, Любы, Сони.

Даже если это займет всю жизнь.

Я беру лопату. Выхожу на улицу.

Надо копать огород. Картошка ждет.

Апрель. Новая жизнь.

Она только начинается.

Финальная новая глава. Все вместе – год спустя

Год спустя.

Москва. Патриаршие пруды. Апрель.

Соня сидит в коляске, тянет ручки к голубям. Вера держит её, чтобы не выпала. Надя рисует пруд – голубой, с утками. Люба бегает за голубями и кричит: «Летите! Летите обратно!»

Я сижу на скамейке, пью кофе – первый за год, без страха, что навредит ребенку – и смотрю на них. Мои девочки. Моя жизнь.

Телефон вибрирует. Сообщение от Святослава.

«Ир, привет. Я в Москве. На день рождения Сони. Можно приехать? Я привез козу. Настоящую. Люба просила. И яблоки. Своего урожая. И рисунок для Нади. И книгу для Веры. И куклу для Сони. Я... я очень хочу их увидеть. Пожалуйста».

Я смотрю на экран. Потом на девочек. Потом на небо – голубое, бесконечное.

Пишу ответ: «Приезжай. Через час. Не с пустыми руками. Но козу оставь в машине – некуда будет ставить».

Отправляю.

Через час он приезжает. На старой «Ниве» – «Porsche» он продал. В бороде, в резиновых сапогах, с огромным пакетом подарков.

Девочки бегут к нему. Вера – спокойно, с достоинством. Надя – с визгом. Люба – прыгая на одной ноге. Соня сидит в коляске и смотрит на него серыми глазами – его глазами – и улыбается.

Он останавливается в двух шагах. Не решается подойти ближе.

– Здравствуйте, – говорит он. Голос дрожит.

– Здравствуй, папа, – говорит Вера.

Он плачет. Прямо при всех, не стесняясь.

– Можно... можно я вас обниму? – спрашивает он.

Вера подходит первой. Обнимает его за талию. Надя прыгает на шею. Люба вцепляется в ногу. Соня тянет ручки из коляски.

Я стою в стороне, смотрю на них. И чувствую, как что-то оттаивает в груди. Не любовь – она уже не вернется. Не прощение – оно уже случилось. Просто... принятие.

Он – их отец. Он – плохой муж, но, может быть, хороший отец. Он учится. Он старается. Он приехал. Привез козу. И яблоки. И рисунок. И книгу. И куклу.

– Ир, – говорит он, подходя ко мне. – Можно...

– Не надо, – говорю я. – Не проси. Я еще не готова. Но смотреть – смотри. И приезжай. По выходным. Если дети захотят.

Он кивает. Улыбается сквозь слезы.

– Спасибо, – говорит он.

– Не за что, – отвечаю я.

Он садится на траву, и девочки облепляют его со всех сторон. Соня сидит у него на коленях и тянет его за бороду. Люба рассказывает про голубей. Надя показывает рисунок. Вера просто стоит рядом и смотрит.

Я сижу на скамейке, пью кофе и смотрю на них.

Солнце светит. Голуби воркуют. Дети смеются.

Новая жизнь.

Она продолжается.

Конец.