Текст книги "Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 40. Маняня

Маняня не поехала с Ириной в новую квартиру. Она осталась в старом доме – приглядывать за ним, пока хозяева не решат, что с ним делать. Но каждое утро она звонила Ирине.

– Как девочки? – спрашивала она.

– Нормально, – отвечала Ирина. – Вера ходит в школу. Надя рисует. Люба капризничает.

– А вы?

– А я... живу.

– Это главное, – говорила Маняня. – Живите. А я приеду, когда позовете.

Сегодня она сидела в пустом доме, пила чай из любимой кружки – с петухами, которую Ирина подарила ей на прошлое Рождество – и смотрела в окно. Сад за окном был голым, черным, печальным. Как её душа.

Она скучала по девочкам. По их голосам, по их беготне, по бесконечному «Маняня, а можно?». Тишина в доме была непривычной. Гулкой. Страшной.

– Ну что ж ты, старая, – сказала она себе. – Сидишь, раскисла. А надо ехать.

Она встала, налила чай в термос, положила в пакет пирог – испекла утром, яблочный, для девочек. Оделась – теплое пальто, платок, резиновые сапоги – и вышла из дома.

До Патриарших ехать было долго – две пересадки на метро, потом пешком. Маняня не любила метро. Тесно, шумно, люди толкаются. Но она ехала. Ради них.

Она вошла в подъезд, поднялась на лифте, позвонила в дверь.

– Кто там? – спросила Вера.

– Это я, Маняня.

Дверь открылась. Вера стояла на пороге – заплаканная, растрепанная.

– Маняня, – сказала она. – Папа приходил.

– Знаю, – сказала Маняня. – Я видела, как он выходил.

– Он плакал.

– Мужики тоже плачут, Вер. Это нормально.

– Мама не плакала. Она была каменная.

– Мама устала плакать, – сказала Маняня. – Она наплакалась за три недели. Теперь её очередь быть сильной.

Вера кивнула. Маняня обняла её.

– Я пирог принесла, – сказала она. – Яблочный. С корицей.

– Мама любит с корицей.

– Я помню.

Они прошли на кухню. Маняня поставила чайник, достала пирог, нарезала аккуратными кусочками. Ирина вышла из спальни – бледная, с кругами под глазами, но с прямой спиной.

– Марья Ивановна, – сказала она. – Вы зачем приехали? Мы же договорились...

– Договорились, – сказала Маняня. – А я передумала. Вы тут без меня пропадете. Кто Любе косы заплетет? Кто Наде сопли вытрет? Кто Вере английский проверит?

– Я сама...

– Сама вы ничего не успеваете, – перебила Маняня. – У вас скоро четвертый родится. Вам помощница нужна. А я – бесплатно. Потому что люблю вас. Всех.

Ирина смотрела на неё. В глазах – слезы.

– Маняня, – сказала она. – Спасибо.

– Не за что, – ответила Маняня. – Давайте чай пить. Пирог остывает.

Они сели за стол – вчетвером. Ирина, Вера, Надя, Люба. И Маняня. Как раньше. Почти как раньше.

– А папа? – спросила Люба, жуя пирог. – Папа будет с нами?

– Папа уехал, – сказала Вера.

– Надолго?

– Надолго.

– А он вернется?

Вера посмотрела на маму. Мама посмотрела на Маняню. Маняня посмотрела в окно.

– Вернется, – сказала Маняня. – Если захочет. Если вы захотите.

– А мы захотим? – спросила Люба.

– Не знаю, ласточка. Время покажет.

Люба кивнула и вернулась к пирогу. Ей было четыре. Она не понимала сложных вещей. Она просто знала: пирог вкусный. И Маняня рядом. И мама не плачет.

Этого достаточно.

Глава 41. Святослав – дорога в деревню

Я еду в деревню.

За окном – октябрь. Голые поля, черные леса, серое небо. Дорога пустая – редкие фуры, редкие легковушки. Я включил радио, но оно шипит помехами. Выключил.

Тишина.

Только мотор рычит. Только дождь стучит по крыше.

Я думаю об Ирине. О том, как она стояла в дверях – бледная, уставшая, но с прямой спиной. Она не плакала. Она была как стена. Непробиваемая.

Я сделал ей больно. Так больно, что она перестала чувствовать.

– Ты чудовище, – говорю я себе вслух. – Ты разрушил всё.

Машину заносит на мокрой дороге. Я выравниваю руль. Сердце колотится. «Если бы я врезался, – думаю я. – Если бы я умер... она бы плакала?»

Нет. Не плакала бы. Устала плакать.

Я еду дальше.

Деревня встречает меня тишиной. Тетка Клава стоит на крыльце, курит самокрутку, щурится на мою машину.

– Здравствуй, Слава, – говорит она. – Долго ехал?

– Пять часов.

– А мог бы быстрее. Ехал быстрее – думал бы меньше.

Я выхожу из машины. Ноги затекли, спина болит. Тетка Клава смотрит на меня – на дорогой «Porsche», на мой уставший вид, на седую бороду.

– Вещи в дом тащи, – говорит она. – Чай пить будем. И говорить.

Я тащу вещи. Чемодан – маленький, только самое нужное. Остальное осталось в Москве. Не жалко.

Мы сидим на кухне. Тетка Клава ставит передо мной кружку с мятным чаем, кладет кусок пирога – с брусникой, как в детстве.

– Рассказывай, – говорит она.

Я рассказываю. Всё. Про Ирину. Про Анастасию. Про сына. Про дочерей. Про ЭКО. Про измену. Про то, как потерял всё.

Тетка Клава слушает. Не перебивает. Только качает головой.

– Дурак ты, Слава, – говорит она наконец. – Дурак, каких свет не видывал.

– Знаю, теть Клав.

– И что теперь думаешь делать?

– Не знаю. Жить. Дышать. Копать землю.

– Земля – это хорошо, – говорит она. – Земля лечит. Будешь копать – сердце успокоится.

– А если не успокоится?

– Успокоится. Куда денется.

Она встает, выходит на крыльцо. Я иду за ней.

Небо над деревней – черное, звездное. Млечный Путь – молочная река, разлитая по небу. Я смотрю на звезды и думаю о вечности.

– Теть Клав, – говорю я. – Она меня простит?

– Не знаю, – говорит тетка Клава. – Не мне решать. Но если будешь хорошим человеком – может быть. А если нет – то нет.

– А как стать хорошим?

– Живи. Не ври. Не предавай. Работай. Молись. Люби – не себя, а других.

Я молчу. Смотрю на звезды.

– Ты главное запомни, Слава, – говорит тетка Клава. – Сын у тебя есть. От Анастасии. Не бросай его. Он не виноват, что ты дурак.

– А Ирина? Ее ребенок?

– Ее ребенок – ее. Ты его не увидишь. Ты сам сказал, что отказываешься. Теперь живи с этим.

Я закрываю глаза.

– Тяжело, теть Клав.

– Жизнь тяжелая, – говорит она. – А ты думал, легко будет?

Она уходит в дом. Я остаюсь на крыльце.

Стою под звездами. Слушаю тишину.

И вдруг – первый раз за много дней – чувствую спокойствие.

Не прощение. Не надежду. Просто... принятие.

Я сделал. Я ошибся. Я потерял.

Но я жив. И могу попробовать стать лучше.

Хотя бы для того, кто еще не родился.

Мой сын. Дима. Я назову его Дмитрием. В честь деда.

Он будет знать, кто его отец. И что его отец – дурак. Но дурак, который его любит.

Я захожу в дом.

Ложусь на жесткую кровать.

Засыпаю без снов.

Глава 42. Ирина

Октябрь ворвался в Москву желтым пожаром.

Листья горели на деревьях – клены полыхали алым, березы рассыпались золотом, дубы стояли в бронзовых доспехах. Я шла по Патриаршим прудам каждое утро, смотрела, как утки собираются в стаи, готовясь к отлету, и чувствовала, как внутри меня тоже собирается стая – моих девочек, моей новой жизни, моей новой силы.

Живот рос. Не по дням, а по часам. Четырнадцатая неделя, а я уже похожа на шестой месяц. Врач удивленно поджимала губы, водила датчиком УЗИ по моему натянутому животу, слушала сердцебиение.

– Всё в порядке, – сказала она на очередном приеме. – Ребенок активный, здоровый. Просто вы... цветете, Ирина Сергеевна. Организм компенсирует стресс.

Цвету.

Я смотрела на себя в зеркало – круглые щеки, румянец, блестящие глаза. Я не красилась, не делала укладок, не носила каблуки. Но выглядела лучше, чем год назад, когда тратила часы на макияж и выбирала платья, чтобы понравиться мужу, который уже смотрел на другую.

Освобождение красит женщину. Как солнечный свет – комнату, из которой вынесли тяжелые темные шторы.

Я записала Веру на курсы английского – она просила. Надю – в художественную школу, её рисунки стали лучше, профессиональнее. Любу – на гимнастику, пусть тратит свою бесконечную энергию. Жизнь вошла в колею. Не ту, которую я планировала, но – мою.

Лида приходила каждый вечер с документами. Развод шел тихо – Святослав не сопротивлялся. Подписал всё, что она просила. Отдал дом, машины, половину счетов. Даже больше, чем положено по закону.

– Он чувствует вину, – сказала Лида, закрывая папку. – Или играет роль. Но пока – не важно. Ты в выигрыше.

Я не чувствовала выигрыша. Чувствовала усталость. Глубокую, как старый колодец.

– Лида, – спросила я однажды вечером. – Ты веришь, что люди меняются?

Она задумалась. Долго смотрела в окно, где зажигались первые звезды.

– Верю, – сказала наконец. – Но не верю, что они меняются быстро. Характер – это дерево. Спилишь ствол – корни остаются. Нужно время, чтобы они сгнили. Или чтобы выросло новое дерево.

– А если не вырастет?

– Тогда человек остается пнем. И делает больно всем, кто спотыкается об него.

Я кивнула. Святослав был пнем. Красивым, массивным, но мертвым внутри. Я споткнулась об него двадцать лет назад. Больше не споткнусь.

Глава 43. Вера – письмо от папы

Вера получила письмо через неделю после того, как папа уехал в деревню.

Конверт был серый, дешевый, с маркой и штампом «Осиповка». Вера смотрела на него и не могла открыть. Боялась.

– Мам, – сказала она. – Можно ты прочитаешь?

– Это тебе, – ответила Ирина. – Ты должна сама.

Вера открыла конверт. Внутри – два листа, исписанные папиным почерком. Аккуратным, твердым. Он всегда писал красиво.

Она начала читать.

«Вера, здравствуй, моя родная.

Я не знаю, как начать это письмо. Я никогда не умел говорить о чувствах. Ты знаешь. Я всегда был с вами – и не с вами одновременно. Я был рядом, но думал о другом. Это неправильно. Это эгоистично. Я был плохим отцом.

Но я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Ты – моя первая дочь. Ты – мое сердце. Я помню, как ты родилась – маленькая, красная, с огромными глазами. Я взял тебя на руки и испугался. Ты была такой хрупкой. Я думал: «Как я смогу защитить её?» И не смог. Я не защитил тебя от самого себя.

Я уехал в деревню. Буду жить здесь, работать на земле. Думать. Может быть, я изменюсь. Может быть, нет. Но я буду стараться.

Ты не обязана меня прощать. Ты не обязана отвечать на это письмо. Но я хочу, чтобы ты знала: если тебе когда-нибудь понадобится помощь – я приеду. Что бы ни случилось. Даже если мы не будем разговаривать годами. Я приеду.

Твой папа.

P.S. Передай Наде, что её рисунок висит у меня на стене. И Любе – что я купил ей нового зайца. Он ждет её, когда она захочет приехать. Тоже белого, с длинными ушами. Как Ушастик, только с бантом».

Вера перечитала письмо три раза. Четыре. Пять.

Слезы текли по щекам, капали на бумагу, расплывались чернила.

– Мам, – сказала она. – Он купил Любе зайца.

– Я знаю, – сказала Ирина. – Он мне тоже написал.

– Ты прочитала?

– Прочитала.

– И что ты ответила?

– Ничего, – сказала Ирина. – Пока ничего.

Вера кивнула. Спрятала письмо под подушку.

Легла на кровать, уставилась в потолок. В потолке была трещина. Похожая на молнию. Но теперь Вера смотрела на неё и не боялась.

– Папа, – прошептала она. – Я люблю тебя. Даже если ты дурак.

И закрыла глаза.

Спать.

Завтра будет новый день.

Глава 44. Святослав

Три недели я копал, полол, косил, колол дрова. С утра до ночи. Спал без снов – проваливался в черную яму усталости и выныривал только с петухами. Руки покрылись мозолями, спина ныла, лицо обветрилось. Я перестал бриться, отпустил бороду – она росла седая, жесткая, как проволока.

По ночам я лежал на жесткой кровати, смотрел в низкий потолок и думал об Ирине.

О том, как она смеялась – запрокинув голову, открыто, заразительно. О том, как она пахла – ванилью и чем-то теплым, домашним. О том, как она засыпала у меня на плече, и я смотрел на её ресницы, такие длинные, такие красивые, и думал: «Как мне повезло».

А потом я предал эту удачу. Ради мимолетного удовольствия. Ради иллюзии сына.

Сын.

Анастасия уехала в Питер. Я знаю через адвоката. Она не требует алиментов, не просит встреч, не напоминает о себе. Просто исчезла. Как будто её не было.

А она была. И ребенок был. Мой сын. Тот, которого я так хотел.

Теперь я хочу забыть о нём. Не потому, что он плохой. Потому что я – плохой. Я не умею быть отцом. Я не умею быть мужем. Я не умею быть человеком.

В одну из ночей я вышел на крыльцо. Небо над деревней было черным, как чернила, и звезды на нем – яркими, колючими. Я смотрел на Млечный Путь – молочную реку, разлившуюся по небу – и думал о вечности.

– Господи, – сказал я вслух. – Что мне делать?

Тишина. Только ветер шуршал листьями на яблоне.

– Простить себя? – спросил я. – Или наказывать всю жизнь?

Тишина.

– Я не знаю, как жить дальше.

И вдруг – ответ. Не голосом. Не текстом. Просто – ощущение. Тепло в груди. Как будто кто-то положил руку мне на сердце и сказал: «Живи. Просто живи. Дыши. Делай следующий шаг. Не думай о том, чтобы искупить вину. Думай о том, чтобы стать лучше».

Я заплакал. Стоял на крыльце под звездами и плакал, как ребенок. Слезы текли по щекам, падали на бороду, на старую футболку, на доски пола.

А потом я пошел спать.

Утром проснулся с мыслью: «Я напишу ей письмо».

Не смс. Не звонок. Настоящее письмо. От руки. На бумаге. С маркой и конвертом.

Я сяду за стол, возьму ручку и напишу Ирине всё. Не для того, чтобы вернуть. Для того, чтобы она знала. Чтобы её девочки знали, когда вырастут. Что их отец – не чудовище. Просто слабый человек, который ошибся.

И что он их любит.

Всех четверых.

Даже ту, которую никогда не увидит.

Глава 45. Тетка Клава – утро в деревне

Тетка Клава вставала в четыре утра. Всегда. Даже когда не было дел. Привычка с войны – не спать, когда светло. В темноте приходит смерть. А она не хотела умирать. Не сейчас. Сначала надо дождаться, когда Слава встанет на ноги.

Она вышла на крыльцо, закурила самокрутку. Небо на востоке только начинало светлеть – бледно-розовое, нежное, как утро после Пасхи. Петухи уже орали, коровы мычали в сараях. Деревня просыпалась.

Слава спал. Она слышала его храп – ровный, тяжелый. Он выматывался за день так, что падал без сил. Это хорошо. Усталое тело не дает думать о плохом.

– Господи, – прошептала тетка Клава. – Помоги ему. Дурак он, конечно, но не злой. Не злой. Просто слепой.

Она докурила, затушила окурок в жестянке, пошла в дом. Поставила тесто для пирогов – сегодня пятница, надо печь. В субботу Слава поедет в райцентр, отправит письмо. Она видела, как он писал – переписывал по три раза, комкал, начинал заново.

– Дело хорошее, – сказала она вслух. – Письма писать. Не вранье, не смс-ки. Настоящие письма.

Она вспомнила, как сама писала мужу на фронт. Он ушел в сорок первом, вернулся в сорок пятом – без ноги, но живой. Она ждала его. Писала каждую неделю. А он отвечал раз в месяц – почта работала плохо.

– Мы ждали, – сказала она себе. – И она подождет. Если захочет.

Тетка Клава не знала Ирину. Никогда не видела. Но чувствовала – она хорошая. Потому что Слава, даже будучи дураком, не связался бы с плохой. Он женился на хорошей. А потом испортил.

– Исправляй, Слава, – сказала она. – Исправляй, пока не поздно.

Она замесила тесто, поставила в тепло. Вышла во двор – Слава уже вставал, кряхтел, натягивал старые джинсы.

– Завтракать будешь? – спросила она.

– Буду, – сказал он. – Спасибо, теть Клав.

– Не за что. Садись. Яичница будет. С салом.

Он сел за стол. Она поставила сковороду перед ним. Он ел молча, смотрел в окно. В окне – поле, лес, небо. Бесконечность.

– Теть Клав, – сказал он. – А вы верите, что я могу стать хорошим человеком?

– Верю, – сказала она. – Но не надейся, что быстро. Хорошими не становятся за месяц. Это работа на всю жизнь.

– А если я не справлюсь?

– А если не справишься – будешь плохим. Тоже вариант. Но плохие умирают одни. А хорошие – нет.

Он кивнул. Доел яичницу. Встал.

– Я пойду дрова рубить и копать.

– Иди. Земля ждет.

Он вышел. Тетка Клава посмотрела ему вслед. Спина широкая, руки сильные. Мужчина. Жалко его. Но и не жалко. Сам виноват.

– Господи, – прошептала она. – Прости нас всех. Дураков.

Она перекрестилась и пошла мыть посуду.

Глава 46. Тетка Клава – воспоминания

Когда Слава ушел на поле, тетка Клава села на крыльцо, достала старый альбом с фотографиями. Она не смотрела его много лет – боялась. А сегодня почему-то захотелось.

Альбом был потрепанный, с выцветшими страницами. На первой фотографии – она молодая, в косынке, с граблями в руках. Сорок седьмой год, после войны. Она вернулась в деревню, мужа еще не было – он пришел позже, через полгода.

Вот их свадьба – скромная, без платья, без фаты. Она в сарафане, он в гимнастерке. Оба худые, голодные, но счастливые.

Вот сын – Володя. Маленький, в белой панамке. Он умер в пятьдесят пятом – от полиомиелита. Она перевернула страницу. Не могла смотреть.

Вот сестра – Зинаида. Мать Святослава. Такая же серая, как он, с такими же серыми глазами. Зинаида выросла, уехала в Москву, вышла замуж. Родила Славу. А потом умерла – рак. Тетка Клава тогда приезжала хоронить. Славе было десять. Он стоял у гроба, не плакал. Смотрел на мать и не плакал.

– Дурак, – сказала она тогда. – Плакать надо. Легче будет.

Он не заплакал. Ни тогда, ни когда отец запил и ушел из дома. Ни когда бабушка умерла. Он не умел плакать. Не умел говорить о чувствах. Не умел любить.

А потом встретил Ирину. И научился. Но забыл.

Тетка Клава закрыла альбом. Посмотрела на поле – Слава рубил дрова, черный силуэт на фоне серого неба.

– Господи, – сказала она. – Дай ему второй шанс. Не для него – для детей. Они без отца растут. А отец нужен. Даже дурак – нужен.

Она встала, убрала альбом в сундук, заперла на ключ.

Пошла в дом. Надо было печь пироги. Суббота – день почтовый.

Письмо должно уйти.

Глава 47. Ирина

Письмо пришло в пятницу.

Я сидела на кухне, пила чай с медом – горло болело, осень давала о себе знать простудой – и смотрела, как Люба рисует мелками на полу. Вера делала уроки в своей комнате. Надя лепила из пластилина ёжика.

В дверь позвонили. Я открыла – почтальон. Пожилой мужчина в синей куртке, с сумкой через плечо.

– Вам, Ирина Сергеевна, – сказал он, протягивая конверт. – Письмо. Обычное. Не заказное.

Конверт был белый, плотный, без обратного адреса. Но я узнала почерк. Я знала его двадцать лет.

Святослав.

Я закрыла дверь, села на стул в прихожей. Вскрыла конверт дрожащими руками. Внутри – три листа, исписанные аккуратным, твердым почерком. Без помарок. Без исправлений. Как будто он переписывал несколько раз.

Я начала читать.

«Ирина. Здравствуй. Это письмо – не попытка вернуть тебя. Не мольба о прощении. Не объяснение. Просто – правда. Вся. Которую я никогда не говорил тебе в глаза, потому что был трусом.

Помнишь, как мы познакомились? Ты сидела в аудитории, переписывала лекцию, и свет падал на твои волосы. Я влюбился в ту секунду. На всю жизнь. Не верил в любовь с первого взгляда – оказалось, она существует. Я просто не знал, что она такая... хрупкая. Что её можно разбить.

Я разбил её. Не тогда, когда завел Анастасию. Раньше. Каждый раз, когда я смотрел на Веру и думал "жаль, что не мальчик". Каждый раз, когда я не приезжал в роддом. Каждый раз, когда я молчал, вместо того чтобы сказать "спасибо" за дочерей.

Я хотел сына. Так сильно, что ослеп. Не видел, что рядом со мной – сокровище. Ты. Наши девочки. Наша семья.

Я думал, сын заполнит пустоту. Оказалось, пустота была во мне. И её не заполнить ничем, кроме как... собой. Работой над собой. Пониманием себя.

Я уехал в деревню к тетке Клаве. Копаю огород, колю дрова, сплю по ночам без снов. Лечусь. Это будет долго. Может быть, займет годы.

Я не прошу тебя ждать. Не прошу прощать. Прошу только об одном: скажи девочкам, что я их люблю. Скажи им, что я ошибся. Что отец – не бог. Что он может ошибаться. Что это не значит, что они плохие.

И прости меня за то, что я сделал с тобой. За двадцать лет, которые ты отдала мне, а я их не оценил. За слезы. За боль. За одиночество.

Я люблю тебя, Ира. И буду любить всегда. Даже если ты никогда не ответишь.

Прощай.

Святослав»

Я перечитывала письмо трижды. Четырежды. Пять раз.

Слезы капали на бумагу, расплывались чернила, и буквы танцевали перед глазами, как листья в осеннем ветре.

Вера вышла из комнаты, увидела меня, подбежала.

– Мам? Что случилось?

Я протянула ей письмо. Она прочитала. Молча. Потом подняла на меня глаза – серьезные, взрослые.

– Он правда нас любит?

– Правда, – сказала я. – Всегда любил. Просто не умел показывать.

– А ты?

– А я – учусь прощать.

Вера обняла меня. Крепко, как обнимают только дети, когда понимают, что мир не черно-белый. Что любовь и боль ходят рядом. Что взрослые – не супергерои. Просто люди.

– Мам, – сказала она мне в плечо. – А можно мы съездим к нему? В деревню? На каникулах?

Я закрыла глаза.

– Можно, – сказала я. – Если ты хочешь.

– Хочу, – кивнула она. – И Надя хочет. И Люба. Папа – это папа. Даже если он дурак.

Я засмеялась сквозь слезы.

– Не называй папу дураком, Вера.

– Почему? Он и есть дурак. Но наш дурак.

И в этой детской, беспощадной мудрости было столько правды, что я перестала плакать. Вытерла глаза. Встала.

– Ладно, – сказала я. – Чай с пирогом? Я испекла яблочный.

– С корицей? – спросила Вера.

– С корицей.

Мы пошли на кухню. Люба уже размазала пластилин по столу. Надя нарисовала на обоях фломастером радугу – я не ругалась, потому что квартира съемная и обои всё равно менять.

Я смотрела на своих девочек – на их смех, на их шум, на их жизнь, которая била ключом, несмотря ни на что – и думала о том, что Святослав потерял.

Он потерял это. Шум. Беспорядок. Пластилин на обоях. Крики «мама, где мои носки». Бесконечные «почему» и «зачем». И любовь – ту самую, безусловную, которую дети дарят просто так, без всяких условий.

А мы? Мы не потеряли. Мы нашли друг друга. Заново. Без него.

Я налила чай. Порезала пирог. Села за стол.

За окном кружились желтые листья. Октябрь перевалил за середину. Скоро ноябрь, дожди, первые заморозки. А потом – зима. А потом – весна. А в апреле – роды.

Четвертая девочка. Я назову её Софьей. Соня. Мудрость.

Потому что мудрость – это не знать все ответы. Это знать, что ты справишься, даже если ответов нет.