Текст книги "Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Измена. Вера, Надежда, Любовь

Глава 1. Ирина

Кабинет гинеколога пахнет стерильностью и почему-то карамелью. Я думаю, это медсестра тайком ела конфеты. Сижу на кушетке, обтянутой шуршащей бумагой, и сжимаю в руках направление на УЗИ, как бланк лотерейного билета. Бумага хрустит подо мной при каждом движении. Я стараюсь не двигаться.

– Поздравляю, Ирина Сергеевна, – голос врача ровный, будничный, но в глазах мелькает что-то человеческое, почти материнское. Она смотрит на монитор, потом на меня поверх очков. – Срок – восемь недель. Сердцебиение хорошее, сильное.

Я слышу этот звук. Быстрый, влажный, ритмичный – как копытца крошечного существа, которое уже стучится в мой мир.

– Но... как? – выдыхаю я. Мне тридцать семь. Три кесаревых. Двойная перевязка после третьих родов, которую сделали то ли халатно, то ли мой организм оказался сильнее хирургии. Я не верила в чудеса уже лет десять, с тех пор как перестала верить в Деда Мороза вместе с Верой.

А тут оно.

– ЭКО не понадобилось, – улыбается врач. Свет лампы бликует на её очках. – Бывает. Организм иногда сам решает, что ему нужно. Знаете, Ирина Сергеевна, я за двадцать пять лет практики такое видела... Вы просто подарок получили.

Подарок.

Я выхожу из клиники в сентябрьский воздух – прозрачный и холодный, как горный ручей. Солнце бьет в глаза, отражаясь от луж, и я машинально прикрываюсь ладонью. На безымянном пальце тяжело и привычно сидит платиновое кольцо с бриллиантом. Святослав подарил на десятилетие брака. Тогда он сказал: «Ты родила мне трех принцесс. Теперь дело за наследником».

Сказал с улыбкой. Но я видела его глаза.

Я иду к машине. Мои босоножки на низком ходу – я уже давно не ношу каблуки, спина болит после третьих родов, стучат по асфальту парковки. Ритм: тук-тук-тук. Как сердцебиение там, внутри меня. Восемь недель.

Сажусь в свой черный «Мерседес GLE». Включаю зажигание. Минуту просто смотрю в лобовое стекло. На детском кресле сзади валяется розовая резинка для волос – Любы, младшей. Ей четыре. Она потеряла уже сто тридцать семь таких резинок, я веду счет. На пассажирском сиденье – тетрадка Веры с двойкой по математике. На подлокотнике – заколка Нади в виде бабочки. Её любимая. Она обыщет весь дом сегодня вечером.

Мой мир состоит из розового, бантиков, кукольных домиков и бесконечного «мам, а где мои...».

И теперь там будет еще один.

Я вдруг смеюсь. Громко, на всю машину, запрокинув голову к потолку, где прилип кусочек пластилина – Вера лепила ёжика. Слезы текут по щекам. Я вытираю их тыльной стороной ладони, размазывая тушь, мне плевать.

Святослав.

Он хотел мальчика всегда. С первой беременности хотел. Когда родилась Вера, он сказал: «Ничего, следующим будет мальчик». Родилась Надя – он поцеловал меня в лоб и сказал: «Девочки – это нежно. Но сын нужен». Когда родилась Люба, он не сказал ничего. Просто долго молчал в родзале, потом вышел курить и не возвращался два часа.

Мы делали ЭКО. Четыре попытки. Каждая – как прыжок с тарзанки: вера, надежда, анализы, уколы, гормоны, мое тело, превратившееся в полигон для медицинских экспериментов. И каждый раз – тишина. Эмбрионы не приживались. Словно кто-то там, наверху, ставил мне диагноз: «Хватит. Ты сделала достаточно».

А потом мы сдались. Святослав сказал: «Бог дал трех дочерей, значит, так надо». Сказал ровно. Слишком ровно. Я знаю его двадцать лет, с первого курса университета. Я умею читать между его слов. Между той фразой читалось: «Ты не смогла дать мне сына».

И вот теперь такое.

Я включаю зажигание. Мотор мягко рычит. Из динамиков – тихая музыка, Надя слушала утром своего «Моргенштерна», я не выключила. Теперь там долбит какой-то рэп, но мне все равно. Я нажимаю на газ и выезжаю с парковки.

В голове уже прокручиваю вечер. Надо устроить праздничный ужин. Святослав вернется из офиса около восьми. Я заеду в «Азбуку вкуса», возьму тот самый ризотто с трюфелем, которое он любит, и шампанское. Себе – сок. Я не буду пить. Ни капли.

Я представляю его лицо. Представляю, как скажу. Сяду напротив, посмотрю в его серые глаза – такие же, как у Веры, – и скажу: «Святослав, у нас будет ребенок. И это...» – тут я сделаю паузу. Еще не знаю пол. Но я скажу: «И это то, о чем ты мечтал».

Я улыбаюсь так широко, что сводит скулы.

Въезжаю на эстакаду. Солнце слепит, и я опускаю козырек. На козырьке – наша семейная фотография в рамке-прищепке. Святослав, я, Вера, Надя, Люба. Все в белых рубашках, на фоне моря. Мы ездили в Сочи прошлым летом. Он тогда был почти счастлив. Почти.

«Почти» превратится в «наконец-то».

Я достаю телефон, чтобы позвонить ему прямо сейчас. Не могу ждать до вечера. Пальцы скользят по экрану. Нажимаю на иконку «Сообщения» – случайно, я хотела в контакты.

И там – новое. От неизвестного номера.

Фотография открывается не сразу. Сначала белый фон, потом прогружаются детали.

Ресторан. Дорогой. Белые скатерти, хрусталь, свечи в высоких подсвечниках. Я узнаю это место – «Белый лебедь» на Кутузовском. Мы там праздновали годовщину.

На фотографии двое. Они смеются. Смотрят друг на друга. И нет, это не просто смех – это та интимность, которую невозможно подделать. То, как она касается его руки. То, как он наклоняет голову к её плечу.

Святослав. Мой муж.

И женщина. Молодая. Лет двадцати пяти, может, двадцати семи. Русые волосы волнами падают на плечи. Глаза зеленые – даже через экран видно, какие яркие. Идеальный макияж, никакой усталости, никаких кругов под глазами. Идеальная грудь – не обвисшая после трех кормлений. Идеальная кожа. Идеальная улыбка.

И живот.

Аккуратный, круглый, натягивающий шелк её платья. Месяцев пять, не меньше.

Она держит его под локоть. Другую руку положила на этот живот. Защищает. Любуется.

Подпись.

Я читаю её один раз, но она врезается в мозг раскаленным клеймом:

«Это ваш муж и я, Анастасия. У нас скоро будет СЫН».

Три точки в конце. Словно она ставит многоточие, а не точку. Потому что история не закончена. Потому что это только начало.

Мир рушится не со звуком. Я всегда думала, что будет грохот, треск, крик. Ничего. Тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой я слышу, как бьется мое сердце. И второе сердце. Маленькое. Беспомощное. Восемь недель.

Руль выскальзывает из рук.

Я успеваю подумать: «Только не это. Только не сейчас. Я не хочу умирать. И он не хочет. Мой сын».

Потому что я уже знаю. Это мальчик. Я чувствую. Это тот самый сын, которого он хотел. Которого он ждал. Которого он, оказывается, не ждал от меня.

Я выворачиваю руль вправо. Машина послушно ныряет к обочине. Бордюрный камень царапает диски – мерзкий скрежет, который я запомню навсегда. Я торможу. Глушу мотор. Телефон падает на коврик, экраном вверх, и эта фотография продолжает на меня смотреть.

Я смотрю на неё. На её живот. На его руку, которая лежит на спинке её стула – не на талии, нет, он осторожен, он всегда осторожен, но близко. Очень близко.

На её счастье.

На его счастье.

У него скоро будет сын.

А у меня?

Я смотрю в лобовое стекло. За ним – закатное небо. Оно уже не кажется мне красивым. Оно кровавое. Оно давит.

Я смотрю на свою руку, лежащую на руле. Платиновое кольцо. Бриллиант. Один карат. «Ты достойна большего», – сказал он тогда.

Оказывается, я не достойна даже правды.

Я вдруг замечаю, что плачу. Не так, как плакала от счастья десять минут назад. Нет. По-другому. Эти слезы – соленые, горячие, они текут не переставая, и я не могу их остановить. Мое тело рыдает само по себе. Плечи трясутся. Грудь сдавливает так, что невозможно дышать.

Я хочу выть. По-волчьи, на луну, которая еще не взошла, но уже давит из-за горизонта.

Вместо этого я сижу тихо. Смотрю на телефон.

И думаю: «Она знает мой номер. Она знает, кто я. Она хочет, чтобы я знала».

Анастасия.

Я не знаю её фамилии. Но я её запомню. Я уже запомнила каждую чёрточку её лица. И свой главный вопрос: как долго? Как долго это длится?

И второй вопрос: а он знает, что она мне написала?

Но третий вопрос – самый страшный – я даже не хочу формулировать. Он сидит где-то в животе, рядом с маленьким сердцем, и пульсирует болью:

Что мне теперь делать?

Я закрываю глаза. Прижимаю ладони к животу. К тому месту, где внутри меня – жизнь.

И шепчу:

– Прости меня, маленький. Прости, что ты родился в такой хаос.

Сентябрьский ветер раскачивает деревья на обочине. Кленовые листья падают на капот моего черного «Мерседеса». Они красные. Как кровь. Как закат. Как то, во что превратилась моя жизнь за одну секунду.

Я открываю глаза.

Телефон снова загорается. Новое сообщение. От того же номера.

Я не хочу его читать. Но пальцы сами тянутся.

«Вы не против, если я рожу в феврале? Кажется, ваш муж хочет присутствовать. Он так трогательно относится к этому ребенку. Не то что к вашим девочкам. Но вы и сами это знаете, правда?»

Мир исчезает.

Остается только этот экран. Эти слова. И тиканье часов на панели – 18:47.

За сорок минут до того, как я должна была накрыть праздничный ужин.

Глава 2. Марья Ивановна (няня девочек)

Марья Ивановна – или, как её называли девочки, «Маняня» – сидела на кухне в доме Багрянцевых и чистила картошку. Ей было шестьдесят два года, из них одиннадцать она работала в этой семье. Она знала Веру с пеленок, Надю – с первого крика, Любу – с той самой минуты, когда Ирину привезли из роддома.

И она знала Святослава.

Маняня вообще много знала. Например, она знала, что у Святослава бывают «поздние совещания» три раза в неделю, и что после этих совещаний он пахнет не кожей и бумагой, а чужими духами. Она знала, что Ирина спит в одиночестве по субботам, потому что муж «ездит на рыбалку» – хотя удочек у него никогда не было. Она знала, что Ирина плачет в ванной, когда думает, что никто не слышит.

Маняня всё это знала. И молчала. Потому что не её дело. Она – няня, а не семейный психолог.

Но сегодня что-то было не так.

Она смотрела в окно на сад, где кружились красные листья, и ждала Ирину. Хозяйка должна была вернуться от гинеколога. Маняня знала про ЭКО, про все попытки, про то, как Ирина надеялась на мальчика.

– Бедная, – вздохнула Маняня вслух. – Родить четвертого в ее возрасте... и ради кого? Ради мужа, который... – она не договорила, потому что в кухню влетела Люба.

– Маняня, а почему у тебя картошка плачет?

– Это не картошка, Любаша, это я плачу.

– А почему ты плачешь?

Маняня вытерла глаза фартуком. Картошка и правда была ни при чем.

– Так, солнышко. Глаза режет от лука.

– Но ты чистишь картошку, – Люба нахмурилась. В свои четыре года она была детективом почище Эркюля Пуаро.

– И лук был. Раньше. Ты просто не видела.

Люба подозрительно посмотрела на Маняню, потом на картошку, потом снова на Маняню.

– А мама скоро придет?

– Скоро, ласточка. Скоро.

Маняня снова посмотрела в окно. Черный «Мерседес» не появлялся.

Она думала о том, что скажет Ирине, когда та вернется. Поздравит? Или просто обнимет? Маняня не умела говорить красивых слов. Она умела только одно – быть рядом.

Иногда этого достаточно.

А иногда – нет.

Она положила очищенную картошку в кастрюлю с водой. Картошка булькнула, выпустила пузыри. Маняня посмотрела на неё и подумала: «Господи, дай ей сил. И дай ей мальчика. Хотя бы одного. Хотя бы для того, чтобы этот...» – она снова не договорила, но на этот раз потому, что услышала, как открываются ворота гаража.

Черный «Мерседес» заехал в гараж. Ирина вернулась.

Маняня вышла в прихожую встречать.

И сразу поняла: что-то случилось.

Ирина была бледна, как полотно. Глаза красные. Она прошла мимо Маняни, как сквозь пустоту, и поднялась наверх.

Маняня не пошла за ней. Она знала: когда человек хочет побыть один, не надо лезть.

Она вернулась на кухню, достала из шкафа старую икону Казанской Божией Матери – ту, что привезла из своей деревни двадцать лет назад – и прошептала:

– Господи, помоги ей. Помоги нам всем.

Икона молчала. Но Маняня чувствовала: её молитву услышали.

Она поставила картошку вариться.

И начала готовить ужин. Тот самый, который Ирина должна была готовить.

Потому что Маняня всегда знала, когда хозяйка не в силах.

Глава 3. Вера

Вера сидела в своей комнате на втором этаже и делала вид, что учит английские неправильные глаголы. На самом деле она слушала.

Она всегда слушала. Это было её суперспособностью – слышать то, что другие говорили шепотом. Например, она слышала, как папа говорил по телефону на прошлой неделе: «Нет, Настя, я не могу приехать сегодня. Ирина что-то подозревает». А потом: «Да, я люблю тебя. И сына. Конечно, люблю».

Вере было десять лет. Она уже знала, что такое измена. Не по книжкам – по жизни.

Она слышала, как мама плакала в ванной. Как папа уезжал по ночам. Как Маняня вздыхала на кухне: «Ох, не к добру это, не к добру».

Вера закрыла учебник. Английские глаголы могли подождать. В доме происходило что-то важное.

Она вышла в коридор и увидела, как мама поднимается по лестнице. Бледная, с красными глазами. Вера хотела окликнуть её, но передумала. Мама зашла в спальню и закрыла дверь.

Вера прислонилась ухом к замочной скважине.

Тишина. Потом – всхлипы.

Мама плакала.

Вера отошла от двери. Села на пол в коридоре, обхватила колени руками. Ей было страшно. Не за себя. За маму.

Она вспомнила, как папа в последний раз был с ними на выходных. Он сидел за ужином, смотрел в телефон и улыбался. Не им – телефону. Вера заглянула через плечо – экран погас, но она успела увидеть имя: «Настюша».

Настюша.

Вера ненавидела это имя. Она даже не знала, кто это, но уже ненавидела.

Внизу хлопнула дверь. Папа пришел. Вера слышала его шаги, его голос: «Ир? Я дома». Потом тишина. Потом мамин голос: «Пройдем в гостиную».

Вера спустилась на несколько ступенек, чтобы лучше слышать. Она знала, что подслушивать нехорошо. Но иногда хорошее и плохое меняются местами.

Она слышала, как мама сказала: «Я беременна». И как папа замолчал. Она слышала, как мама сказала: «Я знаю про Анастасию». И как папа заплакал.

Вера никогда не слышала, чтобы папа плакал.

Она медленно поднялась к себе в комнату, закрыла дверь, села на кровать.

И заплакала сама.

Не потому, что ей было жалко папу. А потому, что она вдруг поняла: её семья рассыпается. Как песочный замок на берегу моря – волна пришла, и нет ничего.

Она взяла с полки старого плюшевого мишку – того, что ей подарил папа, когда она пошла в первый класс. Мишка был лысый, с оторванной лапой, но Вера его любила.

– Что же теперь будет? – спросила она у мишки.

Мишка молчал. У него не было ответа.

Вера положила его обратно на полку, легла на кровать и уставилась в потолок.

Она вдруг поняла: больше никто не защитит маму. И сестер. И её саму.

Взрослые сломались.

Теперь придется быть взрослой ей.

Глава 4. Надя

Надя сидела на полу в гостиной и рисовала радугу. Она всегда рисовала радугу, когда была счастлива или когда боялась. Сегодня она боялась.

Ей было шесть лет. Она не понимала, почему мама пришла с красными глазами. Не понимала, почему папа так странно смотрит. Не понимала, почему Вера убежала наверх и не зовет её играть.

Но она чувствовала.

Надя вообще многое чувствовала. Она могла войти в комнату и сразу понять, кто ссорился, а кто мирился. Могла посмотреть на человека и сказать, грустно ему или весело. Мама называла это «эмпатией». Папа называл «капризами».

– Надя, не выдумывай, – говорил папа, когда она начинала плакать без причины. – Ничего не случилось.

Но она-то знала, что случилось. Просто не могла объяснить словами.

Сейчас она смотрела на свою радугу – красную, оранжевую, желтую, зеленую, голубую, синюю, фиолетовую – и думала, что радуга получилась кривая. Потому что руки дрожат.

– Почему вы дрожите? – спросила она у своих рук.

Руки не ответили. Они просто продолжали дрожать.

Надя отложила карандаши, подошла к окну. Во дворе кружились листья. Красные, как тот цвет в её радуге. Ей всегда казалось, что красный цвет пахнет кровью. Она не знала, откуда взялась эта мысль, но она была.

– Надя, – услышала она голос Веры. Старшая сестра стояла в дверях. – Иди к себе в комнату.

– Почему?

– Потому что взрослые разговаривают.

– Я тоже хочу.

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что ты маленькая.

– А ты большая?

Вера промолчала. Она выглядела старше своих десяти лет – серьезная, собранная, как солдатик. Но Надя видела: у Веры тоже дрожат руки.

– Вера, – сказала Надя. – А папа больше не будет с нами жить?

Вера вздрогнула.

– Почему ты так думаешь?

– Я чувствую, – Надя прижала руку к груди. – Тут. Как будто холодно.

Вера подошла, обняла сестру. Надя уткнулась ей в плечо. Сестра пахла яблочным шампунем и чем-то теплым, домашним.

– Всё будет хорошо, – сказала Вера.

– Ты врешь, – ответила Надя.

Вера не стала спорить.

Они стояли так посреди гостиной – две девочки, две сестры, две маленькие женщины, которые вдруг стали старше на много лет.

Сверху послышался плач Любы.

– Иди к ней, – сказала Вера. – Я скоро приду.

Надя кивнула и побежала наверх.

По дороге она заглянула в спальню родителей. Дверь была приоткрыта. Она увидела маму – та сидела на кровати и смотрела в одну точку. Рядом с ней лежала фотография в рамке: мама, папа, Вера, Надя, Люба. Все смеются.

Надя подумала: «На этой фотографии нет меня сегодняшней. Там я – счастливая».

Она не знала, вернется ли та счастливая Надя когда-нибудь.

Она пошла к Любе.

Глава 5. Люба

Люба проснулась от того, что в доме было тихо. Слишком тихо.

Обычно в это время – вечером, перед ужином – дом гудел как улей. Мама готовила, Вера кричала на Надю из-за пульта, Надя рисовала, Маняня гремела кастрюлями, папа разговаривал по телефону. А сегодня – тишина. Только часы тикали на стене: тик-так, тик-так.

Люба не любила тишину. Тишина означала, что случилось что-то плохое.

Она села в кроватке, потерла глаза. За окном было темно. Она не понимала, сколько времени. Могла быть ночь, а мог быть вечер. В ее четыре года время было текучим, как кисель.

– Мааааама! – позвала она.

Никто не пришел.

– Маняня!

Тишина.

Люба нахмурилась. Она была маленькой, но упрямой. Если её не слышат, она сделает так, чтобы услышали.

Она слезла с кроватки – шлеп, ножки коснулись пола – и пошла к двери. Ручка была высоко, но Люба уже научилась прыгать и тянуться. Она подпрыгнула, ухватилась за ручку, повисла на ней всем телом.

Дверь открылась.

Люба вышла в коридор. Там было темно, но она не боялась. Она вообще ничего не боялась, кроме пылесоса и злой соседской собаки.

Она пошла на звук голосов – они доносились снизу, из гостиной.

– ...не знаю, как так вышло, – это папа. Его голос дрожал. Люба никогда не слышала, чтобы папин голос дрожал.

– Замолчи, – это мама. Голос мамы был твердым, как лед. Люба не узнавала его.

Она спустилась на несколько ступенек и замерла.

В гостиной горел свет. Мама и папа стояли друг напротив друга. Между ними на столике лежал телефон. Мама плакала. Папа тоже. Люба видела слезы на его щеках.

Она хотела подбежать к ним, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но что-то остановило её.

Что-то внутри сказало: не сейчас.

Она стояла на лестнице, маленькая, в розовой пижаме с единорогами, и смотрела, как рушится её мир.

Потом мама сказала: «Я ухожу. Забираю девочек и ухожу».

Люба не поняла, куда они уходят. Из дома? От папы? Навсегда?

Она заплакала. Тихо, в кулачок, чтобы никто не услышал.

Но мама услышала. Мама всегда слышала.

– Люба? – мама повернулась к лестнице. – Люба, ты здесь?

Люба вышла из тени. Вся в слезах, растрепанная, с мокрым кулачком у рта.

– Мама, мне приснился плохой сон, – сказала она. – Там папа ушел.

Мама подбежала, схватила её на руки. Люба почувствовала, как мамины руки дрожат.

– Всё хорошо, малышка, – шепнула мама. – Мама никуда не уйдет. Мама всегда будет с тобой.

Люба посмотрела на папу через мамино плечо. Он стоял посреди гостиной, растерянный, мокрый от слез, и смотрел на них.

Она вдруг поняла: папа останется здесь. А они уедут.

И что-то в её детском сердце сломалось. Навсегда.

Глава 6. Святослав

Я сижу в своем кабинете на сорок втором этаже башни «Федерация» и смотрю на закатную Москву. Город внизу искрится тысячами огней – золотых, белых, красных. Мелькают фары машин, похожие на муравьиную тропу.

Я люблю эту высоту. Здесь можно думать.

Мне сорок один год. Широкие плечи, темные волосы с благородной сединой на висках, серые глаза, которые женщины называют «стальными», а я сам считаю просто усталыми. Костюм от Brioni сидит идеально – портной знает все изгибы моего тела, потому что я заказываю костюмы у одного мастера уже двенадцать лет.

Провожу ладонью по лицу. Жест усталости, который я никому не позволяю видеть.

На столе – фотография в серебряной рамке. Ирина, Вера, Надя, Люба. Они смеются. Люба сидит у меня на плечах. Хороший кадр. Летний. Искренний.

Но я смотрю не на него.

Я смотрю на телефон.

Там – переписка с Анастасией. Последнее сообщение от неё: «Я купила распашонки. Синие. Ты будешь самым лучшим папой на свете. Целую наш живот».

Улыбаюсь. Коротко, одними уголками губ. Улыбка виноватого.

Анастасия Ременцова. Двадцать шесть лет. Бывшая стажерка в моей компании, которую я уволил полгода назад – не за плохую работу, а чтобы не искушать себя. Не помогло. Она продолжала приходить во снах. В мой кабинет. В мою жизнь.

Мы встретились на корпоративе два года назад. Я был пьян. Она была трезва и слишком красива. Русые волосы, зеленые глаза, тонкая талия и этот смех – звонкий, как разбитое стекло. Стекло порезало меня тогда. Режет до сих пор.

Ребенок не был случайностью. Анастасия сказала, что пьет таблетки. Она врала. Я знаю это, потому что сам хотел сына так сильно, что закрыл глаза на ложь.

«Ты дашь мне мальчика», – сказал я ей однажды, когда мы лежали в постели, и она свернулась калачиком у моего плеча.

«А если девочка?» – спросила она, подняв голову.

Я промолчал.

Сейчас смотрю на закат и думаю об Ирине. О том, как она стояла в родзале, бледная, с капельницами, и держала на руках Любу. О том, как она плакала после четвертого неудачного ЭКО. О том, как она сказала: «Я больше не могу, Слава. Мое тело не выдерживает».

Я тогда кивнул. Сказал: «Хорошо».

Но внутри меня что-то умерло.

«Я люблю её», – говорю себе вслух. Кабинет пуст, можно признаваться в чем угодно.

Но любовь не помешала мне завести другую женщину. Не помешала сделать ей ребенка. Не помешала врать Ирине каждый день.

Беру телефон. Пишу Анастасии: «Сегодня не приеду. Семейный ужин».

Ответ приходит через секунду: «Какая скука. Передай своей старухе привет. И скажи, чтобы готовила документы. Я не собираюсь быть тайной до конца беременности».

Морщусь. Выключаю экран.

Ирина ждет меня дома. Она всегда ждет. Готовит ужин. Улыбается. Расчесывает девчонкам волосы. Читает им на ночь.

Я не знаю, что сегодня вечером она не приготовит ничего.

Я не знаю, что на обочине МКАД стоит её черный «Мерседес» с включенной аварийкой и плачущая женщина внутри.

Я не знаю, что моя жизнь кончилась в 18:47.

Нажимаю кнопку селектора и говорю секретарше:

– Закажи мне цветы. Красные розы. Дюжину. И коробку трюфелей.

– Ирине Сергеевне?

– Да. Скажите: «За всё».

Вешаю трубку и думаю, что эти слова могли значить всё, что угодно.

За всё. За годы. За ложь. За сына, которого я получу через четыре месяца. За трех дочерей, которых я, возможно, теряю.

За всё.

Где-то внизу, в городе, зажглись первые уличные фонари.