Текст книги "Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 12. Маняня

Маняня слышала всё.

Она стояла в коридоре у лестницы, прижимая к груди полотенце, и слушала, как в гостиной разговаривают Ирина и Святослав. Она не подслушивала – просто оказалась там, когда они вошли. А выйти незаметно уже не получилось.

Она слышала, как Ирина сказала: «Я беременна». И как Святослав замолчал. Она слышала, как Ирина сказала: «Я знаю про Анастасию». И как Святослав заплакал.

Маняня перекрестилась. Тихо, чтобы никто не видел.

– Господи, – прошептала она. – За что?

Она знала, за что. За грехи. Все мы грешны. Но не заслужила Ирина такого. Не заслужила.

Когда Ирина поднялась наверх, Маняня вышла из коридора, прошла на кухню. Села на табуретку, положила руки на стол.

Руки дрожали.

– Ну что ж ты, – сказала она своим рукам. – Ты еще нужна. Не смей.

Она встала, подошла к плите. Макароны уже сварились. Она слила воду, добавила масло, сыр. Вера любила макароны с сыром. Люба любила пюре. Надя любила курицу.

Маняня приготовила всё. Разложила по тарелкам. Поставила на стол.

Потом поднялась наверх, постучалась в спальню.

– Ирина Сергеевна, – сказала она тихо. – Ужин готов. Девочки накормлены.

Тишина. Потом приоткрылась дверь. Ирина стояла на пороге, заплаканная, бледная.

– Спасибо, Марья Ивановна, – сказала она. – Я не знаю, что бы я без вас делала.

– Ничего, – ответила Маняня. – Справлялись бы. Вы сильная.

Ирина покачала головой.

– Я не сильная, Марья Ивановна. Я просто устала притворяться.

– А вы не притворяйтесь, – сказала Маняня. – Будьте собой. Усталой, злой, разбитой – но собой. Дети увидят, что вы живая. Это лучше, чем фальшивая улыбка.

Ирина посмотрела на неё. В глазах – благодарность.

– Вы мудрая, Марья Ивановна.

– Старая, – поправила Маняня. – Мудрость приходит с возрастом. И с болью.

Она спустилась вниз, на кухню. Села за стол, положила себе немного макарон – есть не хотелось, но надо. Силы нужны.

– Господи, – прошептала она снова. – Помоги ей. Помоги девочкам. Помоги нам всем.

Она перекрестилась. И начала есть.

Макароны были пресными. Но Маняня не чувствовала вкуса. Она чувствовала только горечь.

Глава 13. Вера

Вера сидела в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрела в стену.

Она всё слышала. Не потому, что подслушивала – просто у неё был тонкий слух. Она слышала каждое слово. Каждый всхлип. Каждое «я не знаю».

Ей было десять лет. Но сейчас она чувствовала себя на сорок.

Она вспомнила, как в прошлом году на родительском собрании учительница сказала: «Вера очень взрослая для своих лет. Иногда это хорошо, иногда – нет».

Тогда Вера не поняла. А теперь поняла.

Взрослость – это когда ты знаешь то, чего знать не должна. Когда ты слышишь то, чего слышать не должна. Когда ты молчишь, хотя хочешь кричать.

В дверь постучали.

– Вера, – голос мамы. – Ужин.

– Я не голодна.

– Вера, пожалуйста.

Вера вздохнула. Встала. Открыла дверь.

Мама стояла на пороге. Глаза красные, лицо бледное. Но она улыбалась. Слабо, натужно, но улыбалась.

– Идем, – сказала мама. – Я сделала твои любимые макароны.

– Их Маняня сделала, – ответила Вера.

– Какая разница?

– Никакой, – Вера вышла в коридор. – Мам.

– Что?

– Я всё слышала.

Мама замерла. Её лицо стало еще бледнее.

– Вера...

– Я знаю про Анастасию. Я знаю про ребенка. Я знаю, что папа уходит.

Мама открыла рот, закрыла. Слезы потекли по щекам.

– Прости меня, – прошептала мама. – Ты не должна была...

– Я должна была, – перебила Вера. – Потому что я – старшая. Потому что я должна знать, что происходит. Чтобы защищать Надю и Любу.

Мама смотрела на неё, как на чудо. Или как на призрак.

– Ты – моя дочь, – сказала мама. – Но ты сильнее меня.

– Нет, – ответила Вера. – Я просто моложе. И у меня еще не болит сердце.

Она пошла вниз, на кухню. Села за стол, взяла вилку, начала есть макароны.

Они были пресными. Но Вера ела. Потому что надо.

Надя и Люба уже сидели за столом. Люба возилась с пюре, рисовала в нем пальцем рожицы. Надя смотрела на Веру большими глазами.

– Вера, – спросила Надя. – Почему ты такая грустная?

– Потому что я устала, – ответила Вера.

– А почему папа не ужинает с нами?

– Потому что он разговаривает.

– С кем?

– Со взрослыми.

– А мы не взрослые?

– Нет, – сказала Вера. – Мы – дети. И мы должны оставаться детьми, сколько сможем.

Она не договорила: «Потому что потом придется стать взрослыми. И это больно».

Мама вошла на кухню. Села за стол. Взяла ложку. Положила себе пюре.

– Маняня, – сказала мама. – Спасибо за ужин.

– Пожалуйста, – ответила Маняня.

Они ели молча. Четыре женщины – одна старая, одна взрослая, две маленькие. И одна нерожденная – там, внутри.

Семья. Которая держится.

Даже когда всё рушится.

Глава 14. Святослав

Она ушла наверх, а я остался сидеть в кресле, как идиот.

Смотрю на телефон на столе. На ту фотографию. Анастасия, я, её живот. Мы смеемся. Я помню этот вечер. «Белый лебедь», дорогое шампанское, её руки на моей груди. Она сказала тогда: «Славик, давай сбежим от всех. Только ты, я и наш сын».

Я кивнул. Я всегда кивал ей.

Боже. Как я дошел до этого?

Провожу рукой по лицу. Пальцы мокрые – от слез. Я плачу. Я, мужик, который не плакал даже на похоронах отца. Стою на коленях перед собственной жизнью, которая разлетается на куски.

Ирина беременна.

Восемь недель.

Я прокручиваю в голове даты. Восемь недель назад – конец июля. Мы были в Сочи. Я... я спал с Анастасией и в июле. И в августе. И в сентябре. Я спал с ней всегда.

Чей ребенок? Мой? Или просто чудо, которого никто не ждал?

Какая разница. Ирина сказала, что ребенок – её. И она не пустит меня к нему.

Я встаю. Иду к бару в гостиной. Открываю коньяк. Наливаю полстакана. Выпиваю залпом. Жжет горло, желудок. Плевать.

Телефон вибрирует. Анастасия.

«Ты скоро? Я жду. Малыш активничает, хочет с папой разговаривать».

Смотрю на экран. Чувствую отвращение. Не к ней – к себе.

Пишу: «Не приеду. Семейные обстоятельства» .

Ответ через секунду: «Какие еще обстоятельства? Слава, ты обещал. Ты всегда обещаешь и не выполняешь. Я устала от этого» .

Я выключаю телефон. Кладу в карман.

Поднимаюсь наверх. Иду мимо детской. Слышу голос Ирины – она поет колыбельную Любе. Голос тихий, уставший. Она поет ту же песню, что пела Вере, когда та была младенцем. «Спят усталые игрушки, книжки спят...»

Останавливаюсь у двери. Смотрю в щелку.

Ирина сидит в кресле-качалке, Люба на руках. Обе – в розовом. Обе – мои. Я сделал их. Я создал эту жизнь. И я же её разрушил.

Люба засыпает. Ирина осторожно кладет её в кроватку, поправляет одеяло. Целует в лоб. Потом замирает, смотрит на дочь. Её плечи дрожат. Она плачет. Без звука. Чтобы никто не услышал.

Я хочу войти. Хочу обнять её. Сказать, что всё будет хорошо. Но я не могу. Потому что я – причина её слез.

Она поворачивается и видит меня в дверях.

Наши глаза встречаются.

В её взгляде – боль, гнев, разочарование. И ещё что-то, чего я боюсь больше всего. Равнодушие.

Она проходит мимо меня, как сквозь пустоту. Заходит в спальню. Я слышу, как щелкает замок.

Она заперлась.

От меня.

Я стою в коридоре. Слышу, как за дверью она плачет. Теперь в голос, не скрываясь. Плевать на меня, пусть слышу.

Я прислоняюсь лбом к стене. Закрываю глаза.

И вдруг ясно, как на экране, вижу своё будущее. Пустая квартира. Анастасия с сыном. Алименты. Чужие дети. И вечная память о том, что я потерял.

Трех дочерей.

Четвертого ребенка, которого не увижу.

И женщину, которая любила меня столько лет.

Я медленно сползаю по стене на пол. Сажусь в коридоре, как побитая собака.

За дверью плачет Ирина.

Внизу, в телефоне, пишет Анастасия.

А я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить.

Впервые в жизни я ничего не знаю.

Глава 15. Кот Барсик

Барсик – рыжий, толстый, с наглыми зелеными глазами и привычкой спать на чужих вещах – сидел на подоконнике в спальне Ирины и смотрел на хозяйку.

Он не понимал, почему она плачет. Он не понимал, почему хозяин стоит в коридоре и не заходит. Он вообще многого не понимал – потому что был котом.

Но он чувствовал.

Коты чувствуют всё. Они чувствуют страх, боль, радость, горе. Они не знают слов, но знают запахи. А запах сегодня был неправильный. Пахло слезами, коньяком и чем-то горьким.

Барсик спрыгнул с подоконника, подошел к Ирине. Она сидела на кровати, обхватив себя руками, и раскачивалась вперед-назад. Как маятник. Туда-сюда. Туда-сюда.

Барсик запрыгнул к ней на колени. Ткнулся носом в её ладонь.

– Барсик, – прошептала Ирина. – Что же теперь будет?

Барсик замурлыкал. Громко, урчаще, как трактор. Он не умел говорить, но умел лечить. Мурлыканье – это их кошачья магия.

Ирина погладила его. Руки дрожали, но движения были нежными.

– Ты единственный мужчина в этом доме, который меня не предал, – сказала она. – Спасибо тебе.

Барсик замурлыкал громче.

Он не знал, что такое предательство. Он знал только, что хозяйка плачет, и её нужно согреть. Поэтому он лег на её колени, свернулся клубком, закрыл глаза.

Ирина гладила его долго. Потом перестала плакать. Потом заснула – сидя, с котом на коленях, в одежде, не раздеваясь.

Барсик не спал. Он охранял её сон.

Потому что иногда коты – лучшие мужчины.

Глава 16. Ирина

Я не спала всю ночь.

Лежала на кровати, смотрела в потолок, слушала, как за стенкой возится Святослав. Он тоже не спал. Несколько раз подходил к двери. Стучал тихонько. Я не отвечала.

Барсик спал у меня в ногах, свернувшись калачиком. Иногда он открывал глаза, смотрел на меня, потом снова закрывал. Коты знают, когда их присутствие нужно. Сегодня было нужно.

В пять утра я встала.

Тело ломило – беременность давала о себе знать тяжестью в пояснице и привкусом металла во рту. Я прошла в ванную, посмотрела в зеркало. На меня смотрела чужая женщина – с опухшими веками, бледной кожей и темными кругами под глазами. Я напоминала боксера после проигранного боя.

– Ты еще не проиграла, – сказала я своему отражению. – Ты просто сдала раунд.

Отражение не ответило. Оно только моргнуло – красными, воспаленными глазами.

Я умылась ледяной водой. Почистила зубы. Собрала волосы в высокий хвост – так, чтобы не мешали. Потом открыла шкаф, достала джинсы, свитер, кроссовки. Не те нарядные вещи, которые носила для него. Простые. Удобные. Мои.

Потом я открыла сейф.

Сейф стоял в гардеробной, за вешалками с его костюмами. Я знала код – дата нашей свадьбы. Я набрала цифры, и тяжелая дверца открылась с мягким щелчком.

Внутри – паспорта, свидетельства о рождении девочек, мои дипломы, немного наличных. И его документы. Я не трогала его. Только свое.

Сложила всё в рюкзак – старый, потертый, который брала в роддом с Любой. Рюкзак пах молоком и детским кремом. Я застегнула молнию.

Потом пошла в детскую.

Вера спала на боку, подложив руку под щеку. Во сне она была маленькой – не той серьезной девочкой, которая говорила мне взрослые вещи. Просто ребенок. Мой ребенок.

Я поцеловала её в лоб. Она не проснулась.

Надя спала в позе звездочки – раскинув руки и ноги, растрепанная, с открытым ртом. Рядом с ней лежал незаконченный рисунок – радуга и домик. Я убрала рисунок в рюкзак. Она не должна его потерять.

Люба спала в своей кроватке, свернувшись калачиком, сжимая в руках плюшевого зайца. Его звали Ушастик. Она не расставалась с ним никогда.

Я взяла Ушастика, положила в рюкзак. Потом осторожно подняла Любу на руки. Она была теплая, тяжелая, сонная. Она пахла детством и безопасностью.

– Просыпайся, маленькая, – прошептала я. – Мы едем в гости.

Люба открыла глаза, посмотрела на меня мутным взглядом, потом снова закрыла.

– Ням-ням, – пробормотала она.

Я улыбнулась. Сквозь боль. Сквозь слезы.

В шесть часов я разбудила всех.

– Мы едем в гости, – сказала я бодрым голосом, которого не чувствовала. – Сюрприз!

Вера прищурилась – она не дура. Надя захлопала в ладоши – она любит сюрпризы. Люба просто потянулась и снова попросила «ням-ням».

Я одела их. Быстро, молча. Положила в рюкзак сменную одежду, зубные щетки, любимые игрушки. Для Веры – книгу про Гарри Поттера. Для Нади – альбом с карандашами. Для Любы – запасного зайца (Ушастик уже был в рюкзаке).

В 6:40 мы вышли из комнаты.

Святослав стоял на лестнице, когда мы проходили мимо. Заспанный, небритый, в мятых брюках. Он смотрел на нас – на меня, на девочек, на рюкзаки – и ничего не говорил.

– Папа, мы уезжаем! – радостно крикнула Надя. – К гостям!

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня.

– Ир, – сказал он тихо. – Не надо.

– Надо, – сказала я. – Иди к своей Анастасии. Она ждет.

Вера нахмурилась. Она услышала имя. Она запомнила. Вера запоминает всё.

– Пока, папа, – сказала она холодно и вышла первой.

Я вывела девочек на улицу. Сентябрьское утро было серым, холодным, пахло дымом и прелыми листьями. Мы сели в машину – ту самую, черную, где вчера рухнул мой мир.

Я завела мотор. Выехала за ворота.

В зеркале заднего вида я видела Святослава. Он стоял на крыльце нашего белого дома, босиком, в одной рубашке, и смотрел нам вслед.

Я не заплакала.

Я не имею права.

Мы поехали к Лиде. Моей адвокатессе. Моей подруге. Моему единственному шансу.

Девочки болтали в салоне. Люба пела песенку про динозавра. Надя рисовала радугу. Вера молчала и смотрела в окно.

– Мам, – сказала она наконец. – Кто такая Анастасия?

Я сжала руль.

– Ты всё слышала?

– Да. Папа ушел к ней?

Я не знала, что ответить.

– Папа... сделал неправильный выбор, – сказала я осторожно. – Но это не значит, что он вас не любит.

– А тебя? – спросила Вера. – Он тебя любит?

Я промолчала.

– Мам, – Вера положила руку на мое плечо. Она – маленькая, но такая взрослая. – Всё будет хорошо. Я с тобой.

Я смотрю на неё в зеркало заднего вида. Серые глаза – его глаза. Но взгляд – мой. Твердый, несгибаемый.

– Будет, Верунь, – говорю я. – Обязательно будет.

Я еду по утренней Москве. Город просыпается, зажигаются окна, люди спешат на работу. Они не знают, что у меня внутри – война. И что я уже победила в главном сражении.

Я не сломалась.

Я выстояла.

И я выстою еще.

Рука на животе. Там – маленькое сердце. Там – моя надежда.

Мы справимся. Я и мои четыре девочки.

Да, девочки. Я знаю. Это снова она.

И пусть. Я больше не хочу мальчика. Я хочу только их. Только нас.

Я нажимаю на газ. Город плывет за окном.

Новая жизнь начинается сегодня.

Глава 17. Анастасия

Я ждала его до двух ночи.

Он не пришел. Не позвонил. Не написал.

Я сидела на диване в шелковом пеньюаре, который купила специально для него – голубой, под цвет моих глаз. Волосы уложены, макияж свежий. Живот оголен – я знаю, как он любит гладить его, целовать, шептать что-то нашему сыну.

В два часа я поняла: он не придет.

Написала ему: «Ты где?» – ноль ответа.

Позвонила – абонент недоступен.

Я взбешена.

Кто он такой, чтобы игнорировать меня? Я ношу его ребенка. Его сына. Ради него я рисковала всем – карьерой, репутацией, будущим. А он не берет трубку?

В три часа я легла спать. Не раздеваясь. Телефон держала в руке.

Утром – тишина. Ни одного сообщения.

Я встаю, подхожу к зеркалу. Смотрю на себя. Идеальная Анастасия с идеальным животом и идеальной жизнью, которая вдруг дала трещину.

– Он просто занят, – говорю я себе. – Семейные дела. Ирина что-то придумала. Она всегда была манипуляторшей.

Но в глубине души я чувствую холод. Страх.

А что, если он выберет её?

Нет. Не может быть. У неё три дочери. У меня – сын. Я выигрышный билет. Я – его будущее.

Я беру телефон. Пишу Ирине. Еще одно сообщение. На этот раз – жестче.

«Ирина, я не знаю, что вы ему сказали, но он не отвечает мне. Это нечестно. Я имею право знать, что происходит с отцом моего ребенка. Мы с вами взрослые женщины. Давайте встретимся и поговорим. Без истерик. По-человечески».

Отправляю.

Жду.

Минута. Две. Пять.

Ответ приходит. Короткий. Холодный.

«Мой адвокат свяжется с вашим адвокатом. Все вопросы – через юристов. Ирина Багрянцева».

Смотрю на экран. Не верю своим глазам.

Адвокат? Юристы?

Она что, собирается судиться? Забирать его деньги? Дом? Девочек?

Я смеюсь. Нервно, истерично.

– Глупая женщина, – говорю я вслух. – Ты думаешь, что сможешь меня победить? У меня сын. У тебя – три девки и возраст. Святослав не дурак. Он выберет меня.

Но где-то в глубине души, там, куда я не пускаю никого, включая себя, шевелится червячок сомнения.

А что, если нет?

Что, если он выберет её?

Я опускаюсь на диван. Кладу руки на живот. Ребенок пинается – сильно, больно.

– Мы справимся, – шепчу я. – Нам никто не нужен. Мы сами.

Но это ложь.

Он нужен. Он очень нужен.

Без него я – просто одинокая беременная женщина с чужой фамилией в паспорте.

С ним – я будущая госпожа Багрянцева.

Я сжимаю кулаки.

– Я не сдамся, – говорю я. – Ирина, ты еще пожалеешь, что связалась со мной.

Я беру телефон. Набираю номер своего адвоката.

– Здравствуйте, это Анастасия Ременцова. У меня к вам дело. Очень срочное. Очень важное. И очень дорогое.

Пауза.

– Скажите, как мне отсудить половину состояния отца моего ребенка, если он решит остаться с женой?

Я слушаю ответ и улыбаюсь.

Игра начинается.

Глава 18. Адвокат Анастасии – Сергей Николаевич

Сергей Николаевич Ветров был адвокатом с дьявольской репутацией и ангельской улыбкой. Ему было пятьдесят пять, он носил дорогие костюмы, пил только виски и выигрывал дела, которые другие проигрывали.

Он взял трубку в восемь утра – звонок от беременной женщины, которая назвалась Анастасией Ременцовой. Голос у неё был требовательный, капризный, но в нем чувствовался страх. Сергей Николаевич умел распознавать страх. Страх – это двигатель. И деньги.

– Здравствуйте, Анастасия, – сказал он вкрадчиво. – Расскажите вашу историю.

Она рассказала. Про женатого мужчину. Про ребенка. Про то, что мужчина хочет остаться с женой. Про то, что она хочет отсудить половину.

Сергей Николаевич слушал, кивал, записывал. Потом сказал:

– У меня для вас плохие новости. По закону, вы не имеете права на его имущество, если вы не были в браке. Вы можете получить только алименты на ребенка. И то – если он признает отцовство.

– А если не признает?

– Тогда придется доказывать через суд. ДНК-тест. Это время. И деньги.

Тишина. Потом её голос – тихий, сломанный:

– А если я скажу, что он обещал на мне жениться?

– Обещания – это не документы, – усмехнулся Сергей Николаевич. – Извините.

Она помолчала. Потом сказала:

– Я готова платить. Любые деньги. Я хочу, чтобы он страдал. Как страдала я.

Сергей Николаевич вздохнул. Он слышал это сотни раз. Обида, злость, жажда мести. Но месть – плохой адвокат. Она не приносит денег. Она приносит только боль.

– Анастасия, – сказал он мягко. – Я возьму ваше дело. Но не потому, что вы можете заплатить. Потому что вы – мать. И ваш ребенок заслуживает отца. Даже если этот отец – козел.

Она засмеялась. Сквозь слезы.

– Спасибо, – сказала она. – Когда можем встретиться?

– Сегодня. В четыре. Мой офис на Тверской.

– Я приду.

Она повесила трубку. Сергей Николаевич положил телефон на стол, задумался.

Он вспомнил свою жену – ту, с которой развелся десять лет назад. Она тоже была беременна, когда он ушел. К другой. Теперь он жил один, платил алименты и видел сына раз в месяц.

– Козел, – сказал он себе вслух. – Ты прав, Анастасия. Я такой же козел, как твой Святослав.

Он вздохнул, открыл ноутбук, начал готовить документы.

В четыре часа Анастасия пришла. В дорогом пальто, с идеальным макияжем, но с красными глазами.

Они проговорили два часа.

Когда она ушла, Сергей Николаевич посмотрел ей вслед и подумал: «Бедная девочка. Она не знает, что война, которую она начинает, убьет в ней последнее человеческое».

Но он не сказал ей этого. Не его дело.

Его дело – выигрывать.

Даже если проигрывают все.

Глава 19. Лида – за час до встречи

Лида Валерьевна, адвокат с двадцатилетним стажем и невыносимой привычкой стучать ручкой по столу, когда нервничает, сидела в своем кабинете и перебирала документы. Она ждала Ирину.

Звонок подруги вчера вечером выбил её из колеи. «Слава богу, что ты не легла спать рано», – подумала Лида. Она работала допоздна – готовила иск по другому делу, разводу нефтяного магната с молодой женой. Ирония судьбы: она разводила чужие семьи, а теперь предстояло развести семью лучшей подруги.

Лида отложила бумаги, сняла очки – тонкие, в металлической оправе, которые надевала только для чтения – и потерла переносицу. Голова болела. Она не спала почти всю ночь, прокручивая в голове варианты.

Ирина не знала, но Лида уже провела предварительную работу. Она проверила счета Святослава, его имущество, его связи. И нашла кое-что, о чем Ирине пока не скажет. Не время.

В ящике стола лежал конверт с фотографиями. Лида достала их, разложила веером. Святослав и Анастасия. Рестораны, отели, прогулки. Даты – последние два года. Лида наняла частного детектива еще месяц назад, когда заметила, что Ирина сама не своя. Ирина не просила. Лида просто сделала. Так поступают настоящие подруги.

– Ты еще скажешь мне спасибо, – прошептала Лида, глядя на фотографии. – Или проклянешь. Но выбора у меня не было.

Она убрала снимки обратно в конверт, запечатала, положила в сейф.

Потом встала, подошла к окну. Арбат просыпался – мокрый после ночного дождя, с редкими прохожими, сонными голубями на карнизах и запахом жареных каштанов из уличной палатки. Лида любила этот вид. Он успокаивал.

Она вспомнила, как они с Ириной учились на юрфаке. Как сидели на лекциях, пили дешевый кофе из автомата, мечтали о будущем. Ирина была лучшей на курсе. Она могла стать кем угодно – адвокатом, судьей, прокурором. Но выбрала Святослава.

– Дура, – сказала Лида вслух. – Мы обе дуры. Ты – что вышла замуж. Я – что не вышла.

Она усмехнулась. Жизнь – странная штука. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Внизу хлопнула дверь подъезда. Лида выглянула в окно – черный «Мерседес» подъехал к офису. Ирина вышла из машины. Бледная, с красными глазами, с рюкзаком за спиной. За ней – три девочки. Вера держала Надю за руку. Любу Ирина несла на руках.

– Господи, – прошептала Лида. – Помоги мне. Помоги ей. Помоги нам всем.

Она перекрестилась – хотя не была верующей – и пошла открывать дверь.