Текст книги "Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава 32. Анастасия

Чемодан собран. Билет куплен. Завтра в 10:20 поезд Москва – Санкт-Петербург. Плацкарт. Я никогда не ездила в плацкарте. Всегда купе или СВ. Но сейчас – плацкарт. Потому что денег нет. Святослав заблокировал карту, которую давал мне. Или Ирина заблокировала? Не важно.

Я стою посреди своей идеальной квартиры. Белые стены. Дизайнерская мебель. Картины в золоченых рамах. Всё это не мое. Всё это – его. Подарки любовнице, которую он не любил.

Я срываю картину со стены. Швыряю на пол. Стекло разбивается – звонкий, красивый звук. Как мое сердце, когда я поняла, что он не придет.

Срываю вторую. Третью.

Хватаю вазу с фруктами – хрустальную, тяжелую. Швыряю в стену. Осколки разлетаются по белому ковру, как слезы.

Я крушу свою идеальную жизнь. Потому что она была ненастоящей.

Я падаю на колени среди осколков. Острый край впивается в ладонь – больно, течет кровь. Я смотрю на красные капли на белом ковре и плачу.

Не по Святославу. По себе.

По той девочке, которая приехала в Москву из маленького городка, мечтая о большой любви. Которая поверила, что богатый мужчина – это билет в счастливую жизнь. Которая закрыла глаза на то, что у него есть жена и дети.

Я думала, я сильная. Я думала, я победитель. А я просто... глупая. Такая же глупая, как Ирина. Только она хотя бы любила по-настоящему. А я? Я любила его деньги. Его статус. Его фамилию.

Сына?

Да. Сына я люблю. Это единственное настоящее, что у меня есть.

Я поднимаюсь с пола. Иду в ванную. Промываю рану. Заматываю бинтом.

Смотрю на себя в зеркало. Заплаканная, растрепанная, с животом, который уже не скроешь.

– Ты справишься, – говорю я себе. – Ты всегда справлялась.

Но голос дрожит.

Я не справлялась. Меня всегда спасали мужчины. Сначала папа давал деньги. Потом Святослав – давал еще больше. А теперь я одна. С ребенком. Без денег. Без жилья. Без будущего.

Я беру телефон. Пишу Ирине то сообщение. Извиняюсь. Не потому, что я вдруг стала хорошей. Потому что я устала врать. Себе в первую очередь.

Она отвечает: «Прощаю».

Одно слово. А в нем целая жизнь.

Я не заслуживаю прощения. Но она дает его. Потому что она лучше меня. Она всегда была лучше.

Я собираю остатки вещей. Оставляю ключи от квартиры на столике в прихожей. Пишу Святославу последнее сообщение:

«Ключи у консьержа. Забери. Я уезжаю. Не ищи. Не надо. Ты свободен. Я тоже свободна. Прощай».

Выхожу на улицу. Ночь. Холодно. Сентябрь выдыхает последнее тепло, скоро октябрь, скоро зима.

Я сажусь в такси. Называю адрес вокзала.

Водитель – молодой парень с рыжими веснушками – смотрит на мой живот, на чемодан, на заплаканное лицо.

– Куда едем, красавица? – спрашивает он.

– Домой, – говорю я. – Я еду домой.

Он кивает. Не задает лишних вопросов.

Я смотрю в окно. Москва прощается со мной огнями. Тысячи огней – золотых, белых, красных. Город, который я хотела покорить. Город, который меня выбросил, как ненужную вещь.

– Ничего, – шепчу я. – Мы еще вернемся. Правда, малыш?

Ребенок пинается. Сильно. Как будто соглашается.

Я улыбаюсь сквозь слезы.

В Питере – мама. Старая, больная, но родная. Она не спросит, где деньги. Она спросит, как я.

Я не знаю, как я.

Но, кажется, я начинаю учиться жить заново.

Без лжи. Без притворства. Без него.

Впервые за два года я чувствую себя свободной.

И это страшно. И это больно. Но это – правда.

Глава 33.Ольга Петровна (соседка Анастасии)

Ольга Петровна жила в квартире напротив Анастасии. Ей было семьдесят пять лет, она видела всё, что происходило в подъезде, и делала выводы.

А выводы были неутешительные.

Девушка из сто седьмой квартиры – Анастасия – была, по мнению Ольги Петровны, «не нашего поля ягодой». Слишком дорогая одежда для такой молодой. Слишком дорогие гости. Слишком дорогие машины у этих гостей.

А недавно Ольга Петровна заметила, что у Анастасии появился живот. И кольца на пальце – нет.

– Любовница, – сказала Ольга Петровна своей кошке Мусе. – Точно любовница. И ребенок – от женатого.

Муся мяукнула, что означало: «А ты только сейчас поняла?»

Ольга Петровна вздохнула. Она не осуждала. В её молодости тоже случалось всякое. Но она знала одно: такие истории никогда не заканчиваются хорошо.

Сегодня она выглянула в глазок и увидела, как Анастасия выходит из квартиры. Заплаканная, растрепанная, с огромным животом. Никогда раньше Ольга Петровна не видела её такой.

– Вот и доигралась, – сказала она Мусе. – Теперь плачет.

Муся лизнула лапу. Ей было всё равно.

Ольга Петровна постояла у двери, подумала. Потом открыла дверь и вышла на лестничную клетку.

– Анастасия, – окликнула она. – Вы в порядке?

Анастасия обернулась. Глаза красные, щеки мокрые.

– Всё хорошо, Ольга Петровна, – сказала она. – Извините за беспокойство.

– Ничего не хорошо, – ответила соседка. – Я старая, но не слепая. Мужчина вас обидел?

Анастасия промолчала.

– Бросьте вы его, – сказала Ольга Петровна. – Не нужен вам такой. Ребенка родите, будет вам счастье. А мужчины... они приходят и уходят. А дети остаются.

Анастасия посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула.

– Спасибо, – сказала она. – Вы правы.

Ольга Петровна вернулась в квартиру. Села на табуретку, погладила Мусю.

– Все мы бабы дуры, – сказала она. – Все. В любом возрасте.

Муся согласно зевнула.

Глава 34. Марина (подруга Анастасии)

Марина была единственной подругой Анастасии в Москве. Не потому, что Анастасия не умела дружить – просто она считала, что подруги нужны только для того, чтобы завидовать твоим успехам.

Марина не завидовала. Она работала в том же офисе, что и Анастасия, видела её роман с боссом, но молчала. Не потому, что боялась – потому что Марина вообще была молчаливой. Она умела слушать. И это было её суперсилой.

Сегодня Анастасия позвонила ей в десятом часу вечера.

– Приезжай, – сказала она. – Он не пришел.

– Кто?

– Слава. Сказал, что семейный ужин. А я сижу тут одна. С его сыном.

Марина приехала через сорок минут. Привезла вишневый пирог – свой коронный, который пекла, когда кому-то было плохо.

Анастасия открыла дверь. Без макияжа, без укладки, в старом халате. Марина никогда не видела её такой.

– Ты красивая, – сказала Марина. – Даже без макияжа.

– Не ври, – ответила Анастасия, но без злости. Просто устало.

Они сели на кухне. Марина порезала пирог, разлила чай. Анастасия смотрела на вишневую начинку и молчала.

– Я отправила ей фотографию, – сказала она наконец. – Ирине. Ту, где мы в ресторане. С его улыбкой. С моим животом.

Марина отложила нож.

– Зачем?

– Чтобы она знала. Чтобы ушла.

– И что?

– Ничего. Он всё равно не пришел ко мне. Сидит там, с ней.

Марина помолчала. Потом сказала:

– Настя, а ты его любишь?

Анастасия подняла глаза. В них была пустота.

– Не знаю, – сказала она. – Я думала, что да. Но, может быть, я просто любила быть нужной. Любила, что он выбрал меня. Не её.

– А теперь?

– А теперь он никого не выбрал. И меня, и её – бросил.

Марина взяла её за руку. Ладонь Анастасии была холодной.

– Знаешь, – сказала Марина. – Моя бабушка говорила: «Бог дает детей тем, кто может их воспитать. А мужчин – тем, кто может их пережить». Ты справишься. Ты сильная.

– Я не сильная, – прошептала Анастасия. – Я просто хорошо притворялась.

– Притворяйся дальше. Когда-нибудь это станет правдой.

Анастасия улыбнулась сквозь слезы. Первый раз за вечер.

– Спасибо, что приехала.

– Всегда, – сказала Марина. – Ты же знаешь.

Они сидели на кухне до полуночи. Пили чай, ели пирог, молчали. Иногда молчание – лучшее лекарство.

Когда Марина уходила, Анастасия обняла её. Крепко, по-настоящему.

– Ты – моя настоящая подруга, – сказала она. – Единственная.

– Я знаю, – ответила Марина. – И никогда не предам.

Она ушла. Анастасия закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, сползла на пол.

Погладила живот.

– Мы справимся, малыш, – сказала она. – У нас есть пирог. И есть Марина. Этого достаточно.

Ребенок пинался. Соглашался.

За окном кружились красные листья. Сентябрь заканчивался.

Начиналась осень.

Глава 35. Мама Анастасии – встреча на вокзале

Питерский вокзал встретил Анастасию привычным холодом и запахом кофе из автомата. Она вышла из поезда, держась за живот, – поездка в плацкарте вымотала её. Ребенок пинался всю дорогу, будто чувствовал, что происходит что-то важное.

Мама стояла на перроне. Старая, седая, в старом пальто, с авоськой в руке. Она не махала, не кричала. Просто стояла и смотрела.

Анастасия подошла к ней. Остановилась.

– Здравствуй, мам, – сказала она.

– Здравствуй, дочка, – ответила мама.

Они стояли и смотрели друг на друга. Между ними – два года разлуки, море обид, океан невысказанных слов.

– Я дура, мам, – сказала Анастасия.

– Дура, – согласилась мама. – Но не навсегда. Будешь умнее.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что у тебя будет дочь, – сказала мама. – Дочь делает женщину умнее. Учишься на своих ошибках, чтобы её уберечь.

– У меня сын, – сказала Анастасия. – Мальчик.

Мама посмотрела на её живот. Потом на лицо.

– Мальчик – это тоже хорошо, – сказала она. – Мальчика надо учить уважать женщин. И не повторять ошибок отца.

Анастасия заплакала. Слезы текли по щекам, и она не вытирала их.

– Мам, – сказала она. – Я так скучала.

– Я тоже, дочка. Я тоже.

Они обнялись. Прямо на перроне, среди спешащих пассажиров, среди чемоданов и объявлений о прибытии поездов.

– Поехали домой, – сказала мама. – Я пирог испекла. С яблоками.

– Ты помнишь, что я люблю яблочный?

– Всё помню, Настя. Всё.

Они пошли к выходу. Мама взяла чемодан – Анастасия хотела забрать, но мама отмахнулась: «Ты беременная, не геройствуй».

В автобусе они сидели рядом. Анастасия смотрела в окно на питерские улицы – мокрые, серые, знакомые до боли. На Невский, на каналы, на мосты. Город, который она когда-то предала ради Москвы.

– Ты простишь меня? – спросила она.

– За что? – удивилась мама.

– За то, что уехала. За то, что не звонила. За то, что стыдилась тебя. Нашей квартиры. Нашей жизни.

Мама помолчала. Потом сказала:

– Я не сердилась, Настя. Я ждала. Ждала, когда ты вернешься. Знала, что вернешься. Рано или поздно.

– Откуда ты знала?

– Потому что я – твоя мать, – сказала она просто. – Матери всё знают.

Они ехали в хрущевку на окраине. В лифте пахло кислой капустой и кошками. Стены подъезда были расписаны граффити. Анастасия смотрела на эти стены и улыбалась. Дом. Настоящий дом.

Мама открыла дверь. В квартире пахло пирогами и старыми вещами.

– Проходи, – сказала мама. – Чай будешь?

– Буду, – сказала Анастасия.

Она зашла. Поставила чемодан. Сняла пальто.

И вдруг почувствовала, что ребенок затих. Перестал пинаться. Успокоился.

– Он чувствует, что мы дома, – сказала она маме.

– Конечно, чувствует, – ответила мама. – Дети всё чувствуют.

Они сели на кухне. Пили чай с яблочным пирогом. Молчали. Иногда молчание – лучшее лекарство.

– Мам, – сказала Анастасия. – Я назову его Дмитрием. В честь папы.

Мама подняла глаза. В них – слезы.

– Папа был бы рад, – сказала она. – Очень рад.

– Он простил бы меня?

– Он всегда тебя прощал, – сказала мама. – И я прощаю.

Анастасия положила голову ей на плечо. Как в детстве.

За окном моросил дождь. Питерский, бесконечный.

Но внутри – было тепло.

Впервые за два года.

Глава 36. Дом – без них

Я открываю дверь, и тишина бьет в уши, как барабанная дробь.

Никогда раньше я не замечал, сколько шума создают три маленькие девочки. А теперь – тишина. Абсолютная. Ватная.

Я прохожу в гостиную. На столике – фотография в рамке. Мы на море. Все смеются. Я беру рамку в руки, смотрю на их лица.

Вера – серьезная, даже на отдыхе. Надя – хохочет, запрокинув голову. Люба – сидит у меня на плечах, тянет меня за уши. Ирина – рядом, прильнула к моему плечу, счастливая.

Я был счастлив. Я не знал этого. Я думал, что счастье – это сын. А оно было вот – на этой фотографии. В этих улыбках. В этих глазах.

Я ставлю рамку на место.

Иду на кухню. На столе – тарелка с недоеденными макаронами. Вера не любит, когда они остывают. Я сажусь за стол, беру вилку, ем. Макароны холодные, безвкусные. Но я ем. Потому что это – последнее, что она приготовила. Вчера. Для нас.

Я ем и плачу.

Слезы падают в тарелку, смешиваются с остатками соуса.

Я – жалкий. Я – ничтожество. Я – мужчина, который потерял всё.

Вхожу в детскую. Кроватки пустые. Игрушки разбросаны – Люба не любит убирать. На стене – рисунок Нади. Радуга и домик. Пять человечков. Мама, папа, Вера, Надя, Люба.

Я снимаю рисунок со стены. Складываю аккуратно. Кладу в карман.

Захожу в спальню. Её сторона кровати – пустая. На подушке – запах её духов. Ваниль и что-то теплое, домашнее. Я ложусь на её подушку, вдыхаю этот запах.

– Ир, – шепчу я. – Прости меня. Пожалуйста. Прости.

Никто не отвечает.

Только часы тикают на стене. Тик-так. Тик-так.

Счетчик моей жизни, которая больше не имеет смысла.

Я закрываю глаза.

И мне снится сад. Яблони в цвету. Белые лепестки кружатся в воздухе, как снег. Ирина стоит под яблоней, в белом платье – как на свадьбе.

– Святослав, – говорит она. – Ты опоздал.

– Я знаю, – говорю я. – Прости.

Она улыбается. Грустно.

– Прощаю, – говорит она. – Но не возвращайся.

Я просыпаюсь.

В комнате темно. Дождь кончился. В окно светит луна – холодная, белая, равнодушная.

Я сажусь на кровати. Смотрю на пустую сторону.

И вдруг понимаю: я должен стать лучше. Не для того, чтобы вернуть её. Для того, чтобы однажды она посмотрела на меня и сказала: «Ты изменился». Даже если это будет через десять лет. Даже если она будет с другим.

Я должен стать человеком, которого она заслуживала.

Я беру телефон. Включаю. Пишу ей сообщение:

«Я подпишу всё, что нужно. Дом, деньги, машины – всё твое. Я не буду мешать. Я уезжаю в деревню. Буду работать над собой. Спасибо тебе за двадцать лет. Ты – лучшая. Я – дурак. Прощай, Ира».

Отправляю.

Кладу телефон.

Ложусь на её подушку.

И засыпаю – впервые за много дней без слез.

Глава 37. Лида – ночной звонок

В два часа ночи Лида проснулась от того, что кто-то звонил в дверь.

Она жила одна – с двумя кошками и фикусом, который поливала раз в неделю. Звонков в два часа ночи она не любила. Звонки в два часа ночи означали только одно: неприятности.

Она накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок.

На площадке стоял Святослав Багрянцев.

Пьяный? Нет. Трезвый. Но растерянный. В мокрой одежде, с красными глазами.

Лида открыла дверь.

– Святослав Олегович, – сказала она холодно. – Вы не по адресу. Я адвокат вашей жены, а не ваш психотерапевт.

– Я знаю, – сказал он. – Я пришел не к адвокату. Я пришел к подруге Ирины.

– Подруга Ирины спит. В два часа ночи.

– Пожалуйста, – он посмотрел на неё. В его глазах была такая боль, что Лида на секунду забыла, кто он и что сделал. – Мне некуда идти. Я был у Анастасии – она выгнала. Был у Ирины – она не открыла. Был в доме – там пусто. Я... я не знаю, куда мне ехать.

Лида смотрела на него. Он был жалким. Жалким и чужим. Она должна была захлопнуть дверь. Должна была сказать: «Вы заслужили». Но она не могла.

– Заходите, – сказала она. – На полчаса. Потом уйдете.

Он зашел.

Лида провела его на кухню, поставила чайник. Он сел на табуретку, положил руки на стол. Руки дрожали.

– Я разрушил всё, – сказал он. – Всё, что строил двадцать лет.

– Вы не строила, – ответила Лида. – Вы жили. А строить – это другое.

– Что мне делать?

– Я адвокат, – сказала Лида. – Не психолог. Я могу сказать вам, как делить имущество. Как платить алименты. Как не потерять право видеть детей. Но я не могу сказать, как жить дальше. Это вы должны решить сами.

Он поднял голову. Посмотрел на неё.

– Вы ненавидите меня?

– Я ненавижу то, что вы сделали, – сказала Лида. – Но ненавидеть вас... это слишком много чести.

Он кивнул. Встал.

– Спасибо за чай, – сказал он. – Я пойду.

– Куда?

– В деревню. К тетке. Буду копать картошку.

– Это хорошая идея, – сказала Лида. – Земля лечит.

Он вышел. Лида закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

– Дурак, – сказала она вслух. – Какой же ты дурак.

Она пошла спать. Но долго не могла уснуть.

Снился ей Святослав – молодой, на свадьбе Ирины. Он смотрел на невесту такими глазами... такими влюбленными... Лида тогда подумала: «Вот оно. Настоящая любовь».

Оказалось, настоящая любовь не спасла.

Никого.

Глава 38. Надя – рисунок для папы

Надя проснулась в шесть утра. Обычно она спала до восьми, но сегодня что-то разбудило её. Может, птицы за окном. Может, ветер. А может, сердце.

Она села на кровати, посмотрела на Любу – та спала, раскинувшись звездочкой, сжимая в руках Ушастика. Потом встала, на цыпочках вышла из комнаты.

Мама спала на диване в гостиной. Свернулась калачиком, поджав ноги к животу. Надя посмотрела на мамин живот – там, внутри, была еще одна сестра. Маленькая. Пока невидимая.

– Здравствуй, – прошептала Надя животу. – Я тебя уже люблю.

Живот не ответил. Но Наде показалось, что он чуть-чуть шевельнулся.

Она пошла на кухню, достала альбом и карандаши. Села за стол, начала рисовать.

Она рисовала дом. Большой, с садом, с голубым небом и солнцем. Шесть человечков: мама, папа, Вера, Надя, Люба и маленький – в животе у мамы.

Потом она подумала – и нарисовала седьмого. Маленького мальчика. Светловолосого, с серыми глазами – как папа.

«Это брат, – написала она под рисунком. – Который живет далеко. Но мы его любим».

Она посмотрела на рисунок, свернула его трубочкой, перевязала розовой ленточкой.

– Мам, – сказала она, когда Ирина проснулась. – Можно я пошлю папе рисунок?

Ирина посмотрела на рисунок, на седьмого человечка, на надпись.

– Конечно, – сказала она тихо. – Можно.

– Ты не злишься?

– Нет, Надь. Не злюсь. Папа – ваш папа. Даже если он сделал плохо. Вы имеете право его любить.

Надя кивнула. Спрятала рисунок в рюкзак – чтобы отправить, когда они найдут новый адрес папы.

Она не знала, что папа уехал в деревню. Что он будет копать картошку и думать о них. Что он будет плакать по ночам.

Она просто знала: папа – это папа. Даже если он далеко.

Даже если он ошибся.

Глава 39. Ирина

Три недели спустя.

Я сижу на кухне, пью ромашковый чай и смотрю, как девочки собираются в школу. Вера завязывает Наде бант – криво, но старательно. Люба сидит на горшке и поет песенку про динозавра. Обычное утро.

В дверь звонят.

Я иду открывать. Думаю – курьер. Или Лида с документами.

На пороге – Святослав.

Он похудел. Постарел. В глазах – пустота. Одет в простые джинсы и свитер – не в свой обычный костюм от Brioni. Без пальто. На плечах – капли дождя.

– Ир, – говорит он. – Можно войти?

Я хочу закрыть дверь. Хочу сказать «нет». Хочу забыть, что он существует.

Но за моей спиной – Вера. Она смотрит на отца. В ее глазах – боль, надежда, страх.

– Пусти его, мам, – говорит она тихо. – Он хочет поговорить.

Я отступаю. Святослав заходит. Останавливается в прихожей. Смотрит на детские кроссовки – розовые, белые, с единорогами. На стены, где висят рисунки Нади. На меня.

– Я пришел не просить прощения, – говорит он. – Я пришел сказать спасибо.

Я молчу.

– Спасибо, что родила мне дочерей, – продолжает он. – Спасибо, что была со мной двадцать лет. Спасибо, что научила меня... что такое любовь. Я не умел любить. Я хотел обладать. Это разные вещи.

– Зачем ты пришел, Святослав? – устало спрашиваю я.

– Я подписал все документы. Ты получаешь дом, половину счетов, алименты. Я не буду оспаривать. Я не буду просить о встречах с девочками, если ты не захочешь. Я... я уезжаю.

– Куда?

– В деревню. К тетке в Тверскую область. Буду растить коз. Или просто сидеть на печи. Не знаю. Мне нужно побыть одному. Понять, кто я. Зачем я.

Вера подходит к нему. Смотрит снизу вверх.

– Ты нас бросишь? – спрашивает она.

Он опускается на колени. Глаза на уровне ее глаз.

– Я уже вас бросил, Вер. Когда сделал то, что сделал. Я не имею права называться вашим отцом. Но я хочу... я хочу, чтобы вы знали – я люблю вас. Всех. И эту, – он кивает на мой живот. – Четвертую. Я люблю ее, хотя никогда не увижу.

– Увидишь, – говорит Вера твердо. – Если захочешь.

Они смотрят друг на друга. Серые глаза в серые. Две копии.

– Я хочу, – шепчет Святослав. – Но не заслуживаю.

– Никто не заслуживает, – говорит Вера. – Просто будь.

Он плачет. Я вижу, как слезы текут по его щекам. Вера обнимает его за шею. Моя маленькая, взрослая дочь утешает своего отца.

Я смотрю на них и чувствую, как что-то оттаивает в груди. Не любовь – она умерла. Не прощение – оно еще не пришло. Просто... человечность. Понимание, что мы все – ошибки. И все – заслуживаем второй шанс.

– Святослав, – говорю я. Он поднимает голову. – Ты можешь видеться с девочками. По выходным. Если они захотят.

– А ты?

– А я... я не готова. Прости.

Он кивает. Встает с колен.

– Я понимаю. Спасибо, Ир. За всё.

Он уходит. Дверь закрывается.

Я стою в прихожей. Вера плачет, уткнувшись мне в плечо. Надя вышла из комнаты и смотрит на нас большими глазами. Люба кричит из ванной: «Мама, я сделала пи-пи!»

Обычный день. Самый обычный.

Но что-то изменилось.

Внутри меня – четвертая девочка. Она шевелится, набирает силу. Скоро она родится в этот мир – такой же сложный, такой же противоречивый, такой же прекрасный.

Я не знаю, что нас ждет.

Но я знаю одно: мы справимся.

Потому что мы – Багрянцевы. Женщины, которые не сдаются.

И это – наша сила.