![](/files/books/160/oblozhka-knigi-ispoved-chetyreh-160811.jpg)
Текст книги "Исповедь четырех"
Автор книги: Елена Погребижская
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Страшная сказка. Преимущественно от первого лица
Когда был напечатан мой дневник и его даже расхватали с полок в книжных магазинах, стали на меня сыпаться вопросы, а где же про личную жизнь в дневнике, а почему ты про самое интересное ничего не пишешь. А потому что я огораживаю себя стеклянным зверинцем, нет, этим, железным занавесом. И вот, когда пишу о других, у меня появляется возможность хорошенько порыться в их личной жизни.
По-моему, закон сохранения энергии на бытовом уровне звучит примерно так: если где-то что-то прибыло, значит, где-то убудет. Вокругбенефисная жизнь Ирины Богушевской полностью соответствовала этому закону. С одной стороны, творческая жизнь бурлила и щедро вознаграждала, а вот в личной все рушилось. Ирина и Алексей расставались, и это была не одноактная пьеса, а длинный и мучительный процесс.
Ирина: Получилось так, что буквально на следующий день после того, как я узнала, что выиграла, я узнала, что я развожусь.
Я: А он был инициатором?
Ирина: Ну, мы оба. Нам обоим было достаточно фигово в этом браке. Просто почему-то именно в тот момент он решил набраться смелости и сказать, что это надо все заканчивать, т. е. буквально на следующий день после этих всех событий. И у меня началась на нервной почве какая-то дикая чесотка на глазах. Такая, что они отекали, опухали, чесались так, что их нельзя было красить, а мне все время надо было сниматься, где-то показываться, интервью и всякое такое, быть на людях. Вот эту я помню удивительную свою проблему, что какие-то я покупала мази, мазала все время, потом ночью плакала, утром просыпалась и по кругу.
И хотя оба уже понимали, что семейная жизнь закончена, окончательный разрыв все оттягивался.
Ирина: Из состояния, в котором человек надеется, ты переходишь в состояние человека, который уже не надеется на продолжение этих отношений. Плюс представь себе, что такое остаться одной с ребенком. Ужас, ужас. Хотя с финансовой точки зрения никак Леша не был тогда привлекателен, ну просто никак. Тем не менее, есть такая штука, как социальный статус, в общем, тяжело это было.
Я: Социальный статус – «одна с ребенком» называется?
Ирина: Да, конечно, «кому я теперь буду нужна» это называется. Социальный статус – «кому я теперь нужна одна с ребенком».
Я: А долго эта свистопляска вашего расхождения продолжалась?
Ирина: Да, она долго продолжалась, потому что нам очень хотелось обоим и разойтись, и как-то не расходиться, как-то все так поменять, чтобы ничего не изменить.
Отвратительное такое эмоциональное состояние. Ира говорит, что часто тогда ловила себя на мысли, что хочет умереть. Сейчас она утверждает, что последующими событиями можно иллюстрировать книжки про человека, который себе портит карму недовольством и нежеланием жить.
Ну, вот ты лежишь в койке, просыпаешься и говоришь: не хочу просыпаться, не хочу дальше жить, мне сегодня опять будет плохо, так мне будет больно, лучше не просыпаться, вообще хочу умереть. Ну, мир все это слушает и думает: да, блин, что-то какая-то беда с головой у этой Богушевской, ну хорошо, ну хорошо, сделаем, как ты хочешь.
ДТП произошло в непосредственной близости от Театра – на Новом Арбате, в трех минутах езды от театра. Три минуты отделяли премьеру Ириной новой музыкальной программы от ее следующей жизни. Водитель был пьян и врезался в другую машину. Сам он был пристегнут и отделался легким испугом. Ира не успела еще пристегнуться.
Я: А ты саму аварию помнишь?
Ирина: Да. Тебя интересует схема ДТП?
Я: Не схема ДТП. Меня просто интересует, человек, который попадает в такую ситуацию, он отдает себе отчет, что с ним случилось?
Ирина: Конечно. Я даже сознание не теряла. Я просто поняла, что у меня что-то сильно испортилось в правой руке, что она не двигается, висит плетью, такое чувство, что по ней что-то течет.
Я: А что-то еще пострадало, кроме правой руки?
Ирина: Да, потом выяснилось, что у меня в шее компрессионный перелом, в позвоночнике, плечо, локоть сломаны и разбиты. Знаешь, я боюсь быть похожей на фронтовика. Фронтовики, какой вопрос им ни задай, они начинают рассказывать, как мы в Сталинграде четыре месяца стояли и выстояли и т. д. Я, когда вышла из больницы, поняла, что я теперь всю жизнь, как фронтовики про эту Курскую дугу, буду вспоминать эти полгода в больнице, потому что ничего, никакого более пограничного опыта и более мощного, чем когда ты сталкиваешься просто нос к носу с жизнью и смертью, к счастью, в моей жизни не было и, надеюсь, не будет. В нашей обычной жизни мы в этот слой реальности не попадаем, как правило. Все-таки когда у нас целы руки-ноги и мы занимаемся любимым делом или там не очень любимым делом, у нас случаются какие-то разводы и все такое, мы на самом деле не понимаем, что находимся в таком слое реальности, который можно назвать раем. Но его отделяет такая тоненькая пленочка от слоя, который называется адом. И туда легко провалиться.
* * *
Ира показывает мне потрепанный ежедневник за 1993 год. Одна его половина исписана одним почерком, телефоны, встречи, разные пометки. А вторая половина заполнена другим почерком, потому что в июле 93 года ей пришлось научиться писать левой рукой. И в этом ежедневнике есть стих без названия, нацарапанный нетвердой левой. Первая его строчка «Те же и Богушевич в Склифе», а дальше обращение к медсестрам.
Сестры мои! Вы – пчелки с волшебным и острым жалом,
заряженным каким-нибудь миротворящим трамалом.
Уколите меня, уколите, и тогда, быть может, во сне я
пойму, для чего я здесь и что за идею
мне внушает, открывшись, Бог, и почему же,
почему я сижу внутри, а не гуляю снаружи,
жалуясь на измены мужа, на мамино пьянство,
на моих отчаянья приступов постоянство,
на желание бросить все и уехать к морю,
где можно плавать – и плакать, зная, что не поможешь горю.
Очевидно, этого горя мне все-таки было мало.
Так я думаю ночью, когда остаюсь без трамала.
Хренозепам ваш, сестры, мне – что слону дробина.
И вот всю ночь напролет я смотрю живые картины:
вот Доктор курит. Уставший. Бросает бычок с балкона.
Вот Доктор берет, о боги, мою руку в свои ладони,
а она ничего не чует. NB: я теперь калека.
Мне это чуть-чуть обидно – как даме и как человеку,
потому что, знаете, Доктор, но ваши прикосновенья
хотелось бы чувствовать. Доктор, простите за откровенье,
как и многое, кроме.
Ночью тоскливо в Склифе.
Тут Земной Филиал преисподней.
Свои тут Танталы, Сизифы.
и все они просят пощады, а я – ключа от загадки,
но жизнь пока все играет с собственным смыслом в прятки.
Стихотворение помечено первым августа. Прошло две недели с момента аварии. Всего Ира провела в больницах полгода. Так долго из-за того, что не было положительной динамики и врачи не могли понять, почему у нее не двигается рука. Рука болела не переставая, как все зубы вместе взятые. Ира утихомиривала боль тем, что каждые четыре часа колола анальгин и баралгин. Ей уже намекали, что, может, морфин все-таки попробуем, но она отказалась, лучше уж терпеть. От этого всего она находилось в каком-то полусумеречном состоянии. И, в общем, тут по-хорошему нужны были какие-то внешние силы. Например, родители.
Я: А что родители?
Ирина: Ничего. Они еще поссорились с Лешиными родителями так, что мне приходилось из больницы звонить и разруливать, кто из них ребенка берет. Такая на этот период была жопа со всех сторон.
Я: А что Леша?
Ирина: Леша меня навещал в больнице периодически. Ну, там много было всяких историй на этот момент. На самом деле, удивительно как-то – все, кто мог в этот момент предать, все это сделали. Вот папа меня забрал домой на выходные дня на четыре. Меня к тому моменту уже отпускали из больницы домой, потому что нереально было там все время находиться. Он меня забрал, привез на Ленинский. С Темкой чтобы мы повидались. А у меня правая рука не действует, я даже колготки не могу сама надеть. Ну, то есть – могу, но это тяжело. Кашу сварить, приготовить, это все было трудно… И мы с папой как-то не так поговорили – слово за слово, и он взял развернулся и уехал. Оставил меня с одной рукой и Темой. Я была в таком шоке. Ну, в общем, я себе заработала этими мыслями о том, что я хочу умереть, попадание на такой испытательный полигон, где стало понятно, что развод – это такая туфта, что все эти творческие трудности – такая туфта. Что вот когда ты сидишь с ребенком, и у тебя работает только одна рука и тебе надо что-то сготовить. Вот это реальная задача. И то это не проблема. Проблема – это когда у тебя нету правой руки, я на это в Склифе насмотрелась. Вот это проблема.
Ирина декоративная правая рука, которая и так была тряпочная, стала сохнуть. Не вдаваясь в медицинские детали, скажу, что поскольку ткани не получали питания и нужных импульсов, они стали уменьшатся в размерах. Ира и сама в тот момент стала уж совсем прозрачной. 45 килограммов живого веса. Самые узенькие черные брюки из ее гардероба нужно было подкалывать булавками для выхода в люди.
Соседка по палате тем не менее мечтательно говорила Ирине: «Ирка, как я тебе завидую! Ехала на белом „Мерседесе“, врезалась в „Крайслер“. Это я понимаю! А я? На даче вышла на крыльцо, поскользнулась на банановой корке – бац! И тройной перелом».
Самыми главными словами того периода была фраза «нет положительной динамики». Именно это каждый раз говорили врачи после осмотра и качали головами.
Глава седьмаяЯ: А что они прогнозировали?
Ирина: А ничего не прогнозировали. Они собирались меня выкинуть из больницы в реабилитационный центр Голубое – это такое место под Зеленоградом. Туда они безнадежных списывают. Я случайно услышала разговор двух докторов. Типа, а как Петров, да, типа, без вариантов – в Голубое. И когда мой лечащий врач мне сказал про это Голубое – я поняла, что я так и сгнию в этом Голубом. Буду ходить на лечебную физкультуру, которая мне ни хера не помогает.
Дырка в заборе
И тогда Ира сбежала из больницы через дырку в заборе. У нее появилась надежда на чудо. Чудо звали Асмик.
Ирина: А у меня как раз накануне было очередное обследование в Бурденко. Там была аппаратура. И мне выдали заключение, где было написано: положительная динамика отсутствует. И там была тетенька лаборантка, я спрашиваю, а что ж мне теперь делать? Она говорит: молиться, надеяться на чудо.
Я буквально последовала ее совету и стала молиться и надеяться на чудо.
Тогда на российском канале шла такая передача «Козырная дама». Ира говорит, что редакторы это самой передачи – ее ангелы. Они собирались снимать про Богушевскую, выигравшую конкурс Миронова, телепрограмму. И еще в плане стояла передача про народную целительницу Асмик. Редакторы позвонили родителям, те сказали, что Ира в больнице. Когда «ангелы» разговорились с Ирой в палате, их осенило, мол, мы как раз про тетку снимаем, которая вылечивает безнадежные случаи, мы с ней поговорим – она тебе поможет. Асмик Саркисян оказалась не бабушкой в комнате с мышиными хвостиками, что лечит заговорами, а достаточно молодой женщиной. К тому же по профессии она врач, традиционный медик. За несколько лет до этой встречи Асмик тоже попала в аварию, пролежала в коме и ее, что называется, собирали по кусочкам, делали несколько операций. После этого поняла, что может диагностировать заболевания таким особенным образом, как будто открылся доступ к какой-то информации о человеке, «каким-то файлам», как назвала это Ира. Она осмотрела Иру и сказала, что кости в том месте, где была гематома, неправильно срослись. Они встали буквой «икс» и зажали нервы в середине этой буквы. Асмик сказала, что плечо починит. Дело было в обычной московской квартире. Асмик обмотала больную руку каким-то вонючим бараньим жиром и начала вправлять. «Больно ли было?» – спрашиваю Иру. «Уже не знаю, – ответила она, – у меня тогда понятие о боли стерлось». И случилось пока еще маленькое чудо: у Иры зашевелился средний палец. Асмик сказала, что плечо она Ирине вправила, но за локоть не возьмется. «Локоть мы поедем чинить в Армению», – добавила она. И они поехали в деревню Базмаберд, к дедушке, старенькому хирургу, у которого Асмик училась в институте. Дедушка взял Ирины рентгеновские снимки и стал их долго изучать на просвет. Потом подошел, взялся за руку и… Ира от боли потеряла сознание. Когда она пришла в себя, пальцы шевелились. И доктор подносит очумевшей Ире рюмку чачи. Ира не вполне здесь.
Ирина: Это картина такая чудесная – деревня Базмаберд. В Ереване тогда еще была зима, там была война, блокада, была война тогда Карабахская. И такой туман – свинцовый колпак висел над городом. И мы там две недели прожили под этим колпаком. Пока мы искали бензин, машину. И вдруг мы выползли в горы, я солнце увидела первый раз за две недели. И тут такая армянская деревня. Овцы ходят по улице, и такие огромные здоровенные каменные домищи. И у него такой огромный каменный дом почти пустой, ничего нету там. Обстановка совсем аскетичная. Какая-то кровать, застеленная шерстяным лохматым одеялом, деревянный стол. И прямо солнце во всю комнату. И меня там чинят в этой комнате. Никаких денег они не взяли.
Я: Странно, что ты поверила, что они тебе помогут.
Ирина: Да чего тут странного-то. В таком состоянии поверишь во все что угодно.
Вечером этого дня было армянское застолье в этой деревне. Я напилась этой чачи, орала песни. Вот если бы это состояние можно было бы законсервировать и разлить во флакончики. И когда тяжело – раз так себе накапать – и снова за этим столом ты пьешь виноградную водку, у тебя только что зашевелилась рука. Счастье.
Как Ирине объяснили ее спасители, ей без ломки раздвинули неправильно сросшиеся кости. И по нервам сразу побежали импульсы. Почему ни один врач в Москве не смог за полгода не то что вылечить руку, хотя бы диагностировать, Ира так и не понимает.
Спасенная рука двигалась неуверенно и вяло, как будто организм не верил, что все уже позади. За время тряпочности мышцы ослабли, Ира перекладывала ее с места на место другой рукой, то ли было еще не пора, то ли не поняла еще, что можно по-другому. Нужно было заново учиться писать, держать зубную щетку, резать хлеб. Картошку, как говорит Ира, она и сейчас чистит не особенно.
Окончательно восстановилась она через два года в горах.
Это было так. Ира пошла в поход. Ее уговорила подружка, давай сходим, развеешься, а у нас как раз одного человека для комплекта не хватает. Есть люди, которые ходят в походы по пещерам и наоборот, то есть по горам, а есть те, которые – нет. Ира относилась ко вторым. Подружка все-таки ее уговорила, и вот Ира купила себе горный рюкзак, специальные ботинки и ушла в горы, считая себя довольно смелым инвалидом. Тем более что все вокруг кричали: «сумасшедшая, ты же просто не понимаешь, что делаешь». В какой-то момент похода она практически сорвалась с горы. Под ней открылась пропасть и перспектива очень неприятного падения, потому Ира чем могла, вцепилась в склон. Тут, видимо, внутренний блок, что правая рука «какая-то инвалидская», и вылетел из головы. Софт поправился.
Ирина: Что-то внутри поменялось, когда еще я лежала в этой больнице: я поняла, что я плохо себя вела. В чем плохо – не понимаю, но постараюсь вести себя хорошо. Шкурный такой интерес. Никого не обижать, глупостей «хочу умереть» не говорить. А то мало ли что. В октябре был чудный вид из окна на парк больничный. Сидя на окне в палате, я увидела удивительную картину: чугунный забор, все видно – идет девушка здоровенькая, с двумя руками, ногами и в голос ревет, размазывая тушь – такая несчастная. И я поймала себя на мысли, что я не понимаю ее. Смотрю и думаю: дура, посмотрела бы на себя с этого подоконника, на котором я сижу, и ты бы перестала так убиваться. Тогда я дала себе клятву, что никогда не буду такой несчастной и что буду каждый день радоваться жизни. Вот вставать, чистить зубы и сразу радоваться жизни.
* * *
Чудесное исцеление произошло. Инвалид второй группы перестал быть инвалидом. «А кстати, почему второй, а не первой?» – спрашиваю у Иры. «А мне сказали на комиссии, мол, у вас в дипломе что написано? – Преподаватель истории философии. Ну и вот, если бы было написано у вас швея-мотористка, то это да, а философию можете и с одной рукой преподавать». Упустила, получается, шанс при случае говорить «да я эту философию, да я ее, одной левой». Выздоровела.
Глава восьмаяСтена Плача
Сейчас уже нет радиостанции 101, а в середине 90-х она была крайне популярна. Это я пишу потому, что тогда там как раз работала Ирина Богушевская. У нее был звучный псевдоним Ирина Тверская. Радиостанция эта вскормила Кирилла Клейменова – он сейчас возглавляет программу «Время» на 1 канале, Андрея Норкина – он ведущий новостей, Макса Любимова – сейчас ди-джей «Нашего радио» и еще многих несерых персонажей. И я к слову спрашиваю у Иры, а что же друзья твои не замолвят за тебя словечко, многие же по-прежнему на радио работают, а кто-то на ТВ, почему ж они не поспособствуют, чтобы твои песни крутились? Теории заговора нет, отвечает Ира, но как-то вот не помогают.
Я: А ты была по профессии ди-джей тогда?
Ирина: Ага.
Я: Ты себя идентифицировала как кого тогда, как ди-джея?
Ирина: Ну, видишь, да, в 95 году я была ди-джеем опять, потому что рискнуть и заняться музыкальным проектом без гарантий, и главное, не имея достаточно куража, будучи в раздолбанном состоянии и собираясь опять по кусочкам, это было нереально.
Я: Тебе было лет 27–28?
Ирина: Да.
Этот разговор срезонировал с одной темой, которую я считаю для себя очень важной. Мир вокруг нас стал так устроен, что масса взрослых и даже вроде бы успешных людей внезапно обнаруживают себя внутри профессии и карьеры, которая им на самом деле совсем не нужна. А призвание совсем другое какое-то, понимают они. Я в этом смысле вспоминаю книгу Юрия Никулина, где он описывал встречу с немолодым уже человеком, который рассказывал чудные истории. Все знакомые говорили ему: у тебя же талант, тебе надо было стать писателем или артистом, ну и этот самый человек только сокрушенно улыбался, потому что уже понятно было, что поздновато становиться, что, увы, никем другим уже он не будет. Причем некоторые решают, что, увы, уже поздно лет в 16, а мы верим, что в 30 не поздно и в 40 самый раз. Правда, вот этот самый шаг перехода к самому себе из уютного места сделать очень непросто. И даже если делаешь, головой еще это не сознаешь. Лично со мной было так, уже спустя года полтора после ухода из программы «Время» и журналистики в целом, когда у меня была группа и песни наши уже играли по радио, нужно было нередко какие-то заполнять бумажки с графой «профессия». Рука моя автоматически выводила «журналист».
Ира пока и сама не верила в то, что она самостоятельный «готовенький» артист. Хотя уже была им. На афишах уже было крупно написано «Ирина Богушевская и актеры театра». Невозможно быть звездой, как говорят балетные, стоя у озера и махая ногой в кордебалете. Спектакль назывался «Зал ожиданий». Его готовили как раз в тот момент, когда театр МГУ лишался дома. Прекрасное место, ул. Герцена, 1, где многие годы играли свои спектакли университетские артисты, забрала себе церковь. Происходила большая шумиха, говорил речи Ролан Быков, митинговала черная сотня, часть артистов просто жила в осажденном театре, чтоб не сдавать его оппонентам. В итоге сцену отняли и заколотили. И спектакль тоже стал увядать, как будто лишившись воздуха, репетировать 20 музыкальных номеров без музыкального аппарата было верхом экстрима. Все равно пора была вдохновенная, Ира опять была как будто снова в полусантиметре над землей. Сын Тема жил с любимыми бабушкой и дедушкой, его мама бегала подиджеить на радио «101» с двенадцати до четырех, а вечерами неслась на репетицию. Это же был спектакль целиком из ее песен. Хотя он так и не долетел к звездам через тернии, но зато после него к Ире подошли люди и сказали: сколько вам нужно денег, чтобы записать пластинку? Потому что неизвестный благотворитель не может же ходить на каждый спектакль слушать эти песни, он хочет слушать их дома. Вот так и родилась «Книга Песен». Родилась она в Старом цирке на Цветном бульваре. По-моему, очень подходящее место.
Я: Знаешь, у меня есть куча знакомых, которые записали свои пластинки, они дарят друзьям их, чтобы те слушали в машинах, и когда приходишь к ним домой, они их тоже сразу тебе заводят. Ну, там какая-нибудь фотография на обложечке. Тираж – 50 экземпляров. Почему у твоей пластинки оказалась другая судьба?
Ирина: Потому что, наверное, я другая. Хороший какой вопрос. Но ответить на него невозможно. Иначе мы удалимся в метафизику такую, это вопрос обратной связи, наверное. Это вопрос обратной связи твоей с миром, вопрос – насколько вообще то, что ты делаешь, нужно, востребовано.
Видимо, это было нужно миру, уж простите за пафос. Хотя я знаю много пластинок, которые расхватывают, а было бы лучше, чтобы мир без них обошелся.
Но издание диска пришлось-таки отложить. В мае предложили Ире записать диск, а в июле стало известно, что у ее мамы рак. Это случилось как раз перед конкурсом Ялта – Москва-транзит, тот самый конкурс, который когда-то был Юрмалой. Ира прошла в финал и собственно полетела на Кипр загорать и приходить в форму перед выступлением.
И вот на Кипре ей снится сон, что ей прострелили правое легкое. А Ира вообще-то ненавидит звонить домой из тех мест, где хорошо, суеверие какое-то. Тут она позвонила в Москву и выяснилось, что маму увезли в больницу, что у нее вроде бы какое-то тяжелое воспаление легких, что ей прокалывали легкое и оттуда вышло несколько литров жидкости. А потом врачи сообщили, что у мамы рак в последней стадии и осталось около двух месяцев. Самой больной они ничего не говорили и не разрешали родным, потому что считалось, что для человека это будет такой шок, что он может от этой информацией умереть от разрыва сердца. Пока мама лежала в больнице, Ира с отцом ездила туда через день и делала вид, что все нормально, воспаление легких это же не страшно, не правда ли…
Она спросила: «Как твой конкурс?» Я ответила, что отлично и послезавтра начинаются репетиции.
Ира не спала пять суток, боялась заснуть и не успеть попрощаться.
Ирина: Ну а мама же знала, что я иду на этот конкурс, и хотела, чтобы я победила. Ну, вот история такая: дома у тебя мама, которая может умереть каждый день, и каждый день ты едешь на репетицию, а там праздник жизни! все в костюмах, свет, все репетируют… А дома ад, но ты ничего не должен показать, нельзя никак проколоться, нельзя плакать при ней, нужно таким будничным тоном все рассказывать, ну вот мы сегодня репетировали, это такое «шоу для тебя одной».
Из мемуаров: После всего этого я приезжала в роскошный зал «Космоса» и смотрела, как на сцене поют и танцуют люди, у которых дома никто не умирает. Мне не нужна была эта сцена. Мне нечем было петь. Ведь я пою не «аппаратом», как говорят вокалисты. Это выяснилось тогда. Я пою чем-то, что важнее этого аппарата, хотя и он тоже важен, конечно. Может быть, это называется «душа». А на месте моей души тогда была большая воронка, которая остается после взрыва, который ко всем аллахам разнес все живое. Показать этого было нельзя ни дома, ни вне дома.
В том году победила группа «Чай вдвоем». Еще до финала конкурса Ира побывала в Иерусалиме у стены плача, и ее тогда поразил хор скорбных человеческих голосов, сливавшийся в беспрерывный гул.
Ирина: Мне было что просить, впервые прикасаясь к Стене. Я хотела, чтобы моя мама исцелилась. Удивительнее всего то, что она действительно исцелилась от рака, во всяком случае, в марте ее отпустили домой, сообщив, что даже метастаз не обнаружено. Умерла она через две недели от инсульта. Кто мог предвидеть еще и это?
И в конце марта 96 года она умерла. И потом, говорит Ира, ничего не помню. Потом еще всю весну. Потом помню, добавляет, что летом мы стали записывать «Книгу песен». Это был первый диск певицы Ирины Богушевской.