![](/files/books/160/oblozhka-knigi-ispoved-chetyreh-160811.jpg)
Текст книги "Исповедь четырех"
Автор книги: Елена Погребижская
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Нежные души
В общем, я так себе понимаю, что к тому моменту, когда Аня впервые пошла со своей старенькой «Кремоной» петь песни на Арбат, она была кандидатом филологических наук. А до этого у нее был перерыв на то, чтобы быть женой и научным работником, а еще до этого она увлеченно хипповала. И Гоголя, на который мы сейчас шли, Гоголевский бульвар, был важным местом хипповой тусовки. Эту часть жизни неведомые силы тоже от меня утаили, несмотря на то, что Гоголевский бульвар и его окрестности года три был моим ежедневным маршрутом. Более того, у меня на Гоголевском проживает несколько близких друзей и их семей. Дедушек с внуками и собаководов – помню. Хиппи – нет. Мы подходим к памятнику.
Умка: …здесь вот, как ни идешь, обязательно на лавках лежат колдыри и спят.
От лавки отделяется уголовного вида молодец и идет к нам, но еще не нагнал.
Умка (с некоторой досадой): Сейчас будет деньги просить. Давай говорить по-английски?
Я: Давай.
Парень подходит к нам с оператором. Умка незаметно заворачивает за памятник и уходит в глубь бульвара. Мы остаемся с уголовным молодцом. Второй оператор продолжает писать звук удаляющейся Умки.
Умка: Я предупреждала. Мое дело было предупредить.
В это время тип, хотя мы его об этом не просили, читает в камеру стихи, где обильно повторяется слово «Христос». Сначала он нежно просит денег на хлеб, а потом уже не нежно на героин. Тут же начинает вязаться к оператору и толкать его. Мы наконец убеждаем типуса отцепиться по-хорошему. В это время Умка от нас удалилась метров уже на 30. Догоняем, и она мне тут же говорит: «Я, кстати, не хочу, чтобы этот тип попадал в мое кино». Ну, начинается, думаю, но молчу.
Умка смотрит на меня потеплевшим взглядом и продолжает миролюбиво:
«Я же тебе говорила, вот ты выйдешь в Нью-Йорке на Таймс-сквер, там точно такие же».
Мы идем вдоль бульвара.
Умка: Вот на той лавочке, где они (показывает на козырную первую скамейку, где расшумелась сейчас уголовная компания) сейчас сидят, можно было сидеть зимой (86–87) и петь песни.
Я прошу объяснить мне мотивы человека, который зимой идет петь песни на лавочку. Умка укоризненно смотрит, но терпеливо все объясняет.
Умка: Ну, было такое ощущение праздника, такой победы непрекращающейся. В чем праздник заключался? В том, что ты все бросил, все послал и пошел на улицу шляться, томсойерство такое, в общем-то.
Я слушаю Аню и упускаю момент, как нас окружают еще какие-то люди.
Аня моментально повышает голос и говорит уже не мне, а этим людям:
«Смотрите! Вот это Хоббит! (оборачивается ко мне и оператору) Вот это хорошие люди, вот это можно и нужно снять».
Не абсолютно трезвый мужчина подходит к Умке и церемонно целует ей руку: «Анна, здравствуйте. Мы пьем водку». Еще один бородатый человек наклоняется и целует руку. Аня им очень рада, это видно. Хотя потом она мне говорит, что не любит, когда ей целуют руку, и потом тайно вытирает ее. Лицо у нее стало совсем другим, не тем, которое она носила с нами по Арбату. Улыбка не сходит. «А вы понимаете, что попадаете в кино?» – говорит она честной компании. «А хуй с ним», – по-доброму отвечает кавалер, целовавший ручку. Хоббит, мужчина в бороде и бейсболке, кружит легким пританцовывающим шагом вокруг нас. «А почему вы хоббит?» – спрашиваю я его. «Потому что у него ноги волосатые», – шутит кавалер с манерами. «Но вы совсем не похожи ни хиппи», – говорю я беспомощно. Умка (продолжает заливисто смеяться): «А я похожа?» Хоббит объясняет мне, что у него есть некий внутренний хайр, так что внешний необязателен. Мы с группой тактично отходим, оставляя друзей поговорить, а микрофон-петличка на груди Умки продолжает, конечно, фиксировать разговор. Нетрезвый кавалер обсуждает с Аней последний альбом Боба Дилана. Умка говорит с ним про Дилана, а следом объясняет всем, где будет ее следующий концерт. Хоббит спорит с компанией, что группа (название не разобрать), от которой в восторге остальные, ему совсем не нравится. Все время разговора еще один товарищ двухметрового почти роста с длинными рыжими волосами и бородой стоит, молчит и улыбается. Похож на викинга. Хоббит рассказывает анекдот. Аня очень задорно хохочет. Мы стоим в отдалении.
Умка: Ништяк. Спасибо.
Хоббит: Пожаба.
И мы оставляем теплую компанию и уходим.
Глава пятаяЯ: Дааа, нежные души скрываются за этими маргинальными лицами…
Умка: А они совсем не маргинальные. Просто вышли побухать.
Я: А как было в 80-е?
Умка: В 80-е вот так все и было, только все были моложе.
Снег
Эпиграф:
Вот девочка в папиной рубашке и чужих левисах,
Она зависает на неслышных другим голосах,
Она заплутала в каменных лесах, как мустанги в её волосах,
И она так непохожа на Люси в небесах.
А я бросаю мужа, сына и институт,
Я играю на чужих гитарах то там, то тут,
Ради чего? Ради кого? Разве меня здесь ждут?
Я не стану отвечать – ответ был бы слишком крут.
Хей! Посмотрим на себя, разве мы дети цветов?
Мы живем, не любя, мы боимся даже кустов.
И ради чего-то, чем травят клопов.
Твой друг тебя кинуть готов.
Хей! Посмотрим на себя, дети цветов!
Из песни Умки «Дети цветов»
Говорят, что у эскимосов 32 слова, обозначающих «снег». То есть они различают 32 его вида. А для нас «снег» и «снег». Именно это я и говорю Ане, когда мы едем назад. И дальше говорю, что для меня пьяницы на первой скамеечке такие же, что и на второй, и что я ни за что не отличу, где плохие типы, а где хорошие хиппи, ну или бывшие хиппи, и что мой бэкграунд призывает все эти скамеечки обходить за километр. Аня искренне удивлена, как же, разве же ты не видишь. Я тоже искренне удивляюсь, что господа, раздавившие пузырь на скамейке, могут целовать руку и говорить о последнем альбоме Дилана. Я в итоге понимаю, что, говоря по-умному, мое восприятие стереотипно, а разница между скамеечками на самом деле принципиальная. Мы сидим на бульваре, и Аня говорит с глубоким сожалением таким:
«Мне не хотелось влипать в этот фильм, но я почему-то верю, что у тебя получится честный фильм, обычно получается такая попса и такая дрянь (на лице брезгливая гримаса), когда посторонние люди в это влезают. Это личное для всех нас, это очень не хочется вытаскивать на поверхность».
Очевидно, пора поговорить про хиппи.
Умка: Почему я сопротивляюсь теме про хиппи? По моему глубокому убеждению и вследствие многолетних наблюдений за окружающей средой, на самом деле ничего не меняется. Общество остается таким же, каким было, и люди не меняются по большому счету.
Я: Да.
Умка: Тем более противно, что те же самые люди, которые 25 лет назад подвешивали хиппанов за ноги и поджигали им волосы, те же самые люди проявляют к этой теме нездоровый интерес, потому что она немножко щекотливая, там же и наркотики, и свободная любовь, какое-то отклонение от общественных норм. Какой-то гаденький интерес, как на тему гомосексуализма, или проституции, или… какие еще бывают темы… каких-нибудь преступных кругов.
Я: Тебе не кажется, что прошло достаточно много времени, чтобы относиться к этому как к чему-то историческому?
Умка: Нет, ничего исторического в этом нет, это моя жизнь, – пока я жива, это жизнь не является исторической, она является современной. И обыватель остался абсолютно таким же, я как тогда я его не боялась, так и сейчас его не боюсь. Мне просто противен праздный обывательский интерес. А с тобой я, естественно, так подробно разговариваю, потому что у тебя не обывательский, но и не журналистский, а какой-то глубокий личный интерес. Мне это приятно, и именно поэтому я пытаюсь насколько можно открыто об этом разговаривать.
Мне приятно, действительно. Аня продолжает чеканить слова.
Умка: Те основы, на которых стояла вся цветочная революция 60-х, для меня до сих пор являются живыми действующими основами, на которых стоит вся моя деятельность и вся моя вообще голова, и вообще все то, как я строю свою жизнь. Мне на самом деле совершенно все равно, во что это на самом деле все превратилось. Я имею внутри себя вот эту основу. Такая же самая основа существует внутри ныне действующих старых музыкантов, которых никак не назовешь хиппи. Боб Дилан, Игги Поп, Кит Ричардс и многие другие. Преуспевающие западные музыканты. С огромными гонорарами, всенародным именем всемирным, но это люди, выросшие на этой почве. Я скромно надеюсь, что я делаю одно с ними дело. Меня не волнует, насколько это дело безнадежно. Конечно, оно безнадежно.
Я: Но это нормально.
Умка: Это нормально. Потому что никакой другой жизни, никаких других основ мне не известно. С момента достижения сознательного возраста я никакой другой основы для своей деятельности никогда не видела, то есть как только появилась эта основа, у меня появился глобальный смысл, в котором я до сих пор нахожусь и, надеюсь, буду находиться всю жизнь. Вот сейчас я сказана то, что я должна была сказать с самого начала. Я настаиваю на том, чтобы это было вот в таком вот виде.
И Аня рассказала, как первый раз попала в «Вавилон» (кафе «Аромат»). Прибежала девочка с ее курса Литинститута и сказала, что там, в «Аромате», сидят настоящие хиппи. Аня сказала: быть не может, пошли посмотрим.
Умка: Дальше сидели, тусовались, было очень скучно и непонятно было, в чем смысл сидения в этом кафе, кроме как сидеть и приобщаться к тусовке. Но выглядело все очень красиво, люди были невероятной красоты.
Я: А потом?
Умка: А потом я поехала автостопом первый раз.
Я: А куда?
Умка: В Питер, конечно. На как бы такую большую тусовку всесоюзную, слет или съезд хиппи в 79-м. Белые ночи, там все сидели на ступеньках Инженерного замка, пели песни, мне казалось, что там очень много народу, сотни человек. А потом я уже стала ездить стопом. Вообще, это было круто по-настоящему.
Аня довольно долго объясняла мне, что хиппи были альтернативой тому образу жизни, который «врал, что только он и бывает», всему этому унылому совку. А для юной натуры, жаждавшей свободы и красоты, хиппи были страшно привлекательны. На западе это и была основа молодежной культуры и сердцевина всей музыки, у нас этого как бы не было, а если было, то выдиралось, выкорчевывалось и затаптывалось. А что до музыки – то выбора не было, люби советскую эстраду, вон она какая душевная. На западе быть хиппи было совершенно нормально, как потом нормально перестать быть хиппи. А в нашем любимом государстве, если уж ты зарядился быть аутсайдером, то вряд ли будешь баллотироваться в президенты и через 20 лет.
Вот например, рассказывает мне Аня, в Америке – там хипповали все, ну почти все; то поколение, которое старше Умки на 10–15 лет, ходило на концерты Грейтфул Дэд, ездило автостопом, курило травку и тянулось к фрилаву. Теперь кто-то стал сенатором, этот бизнесменом, этот музыкантом, все нормально влились в общество, когда повзрослели.
Наши же создали закрытую систему, чтобы, может быть, уберечься от агрессивного совка и аппарата насилия. Система так и называлась «Система». Она связывала длинноволосых по всему Союзу. Можно было приехать автостопом в любой, в принципе, город, найти там хиппи, и тебя автоматом вписывали на ночлег к незнакомым, но своим людям. А может, и знакомым. Именно так до сих пор и ездит на гастроли Умка и ее группа. У Ани есть толстенная записная книжка, где мелким неразборчивым почерком записаны сотни телефонов по всей стране и дальше. Вот, кстати, кусочек райдера группы «Умка и Броневик», для иллюстрации:
«Вписка на двоих в одной комнате в квартире или другом помещении без аллергенов, остальным двоим или троим отдельные кровати в других комнатах (возможно, в другом доме). Матрасы на полу допускаются, если чисто. Шумная пьянка ночью (а также afterparty в клубе) исключается, равно как и побудка рано утром. Мы можем ночевать и в гостинице, но это случается редко. В большинстве городов у нас есть друзья, которые нас всегда ждут».
Глава шестаяСекс, наркотики, рок-н-ролл
Пункт а: секс или без ложной скромности
Эпиграф: Суд над Фрэнком Заппой.
Ответ Заппы: «Я куплю тебе винцо» означает приобретете ковбоем алкогольного напитка для официантки, а то, что она сядет на лицо, означает, что девушка сядет ему на лицо.
Вопрос: Содержится ли здесь чувственный смысл?
Ответ: Не обязательно. Можно предположить, что она просто будет кататься на нем верхом в необычной позиции.
В: Это вы серьезно?
О: Безусловно.
В: «Я приобрету для тебя алкогольный напиток, а ты можешь покататься на мне верхом, сидя на моем лице»?
О: Там не так сказано.
В: Но насколько я понял, вы указывали именно на это значение. Или я неправильно понял?
О: Да нет, интерпретация может быть и такой в том числе.
В: Вы это написали. Вы должны были что-то иметь в виду.
Судья Мокатта: Что это означает: «Можешь сесть мне на лицо»?
О: Это означает, что некто может сесть вам на лицо.
В: Не самое приятное занятие для того, на чье лицо садятся, я полагаю?
О: Ну, этот ковбой Берт довольно необычный персонаж.
Мистер Огден: Мистер Заппа, вы являетесь автором этого текста?
Ответ: Да.
THE REAL FRANK ZAPPA BOOK (Отрывки).Вольный пересказ с американского А. Герасимовой.
Я: Ну вот, я пытаюсь вытянуть из тебя информацию про первую любовь.
Умка (после некоторого сопротивления): Ну, это был такой, он и сейчас такой… я от него очень много взяла, я полностью себя под него переделала при том, что он этого совершенно не хотел. Я научилась ходить, как он, держать сигарету, как он, походка, я постоянно копирую, вообще, если я там в кого-нибудь влюблена, я копирую речь, походку, всякие там словечки, всякие жесты, т. е. я у него похищала буквально шариковые ручки, которые нюхала, потому что они пахли сигаретами «Прима», которые лежали у него в кармане пиджака, и вообще, наверное, вся эта последующая эстетика моя, она вот оттуда. Это был человек с длинными волосами, он знал там каких-то хиппи, он вел весьма богемный образ жизни, это был совсем другой пласт, который благодаря этому человеку очень сильно для меня романтизировался. Мне было 17 лет, был 1-й курс. Я вот увидела его, это было как просто молотком по голове.
Я: Он был в пиджаке – и с длинными волосами при этом?
Умка: Он так ходил, он до сих пор такой. Он всю жизнь ходит всегда в костюмах, в галстуках, в рубашках, в белых желательно, все это очень засаленное, грязное, прокуренное, помятое, галстук немножко набок, верхняя пуговица всегда расстегнута, рубашка – всегда одна половинка вправлена в штаны, другая – вынута из штанов, это было невероятно обаятельно. И такая была совершенно ангелическая внешность, блондин, белокурая бестия.
Прекрасный юноша, несмотря на весь накал, поддерживал с Аней исключительно платонические отношения.
Умка: Да, это вот бухать, шляться по улицам, мечтать там о звездах, не спать ночами. Кстати, и первые же пластинки пришли тоже от этого человека.
Я: Но ни в коем случае не целоваться и не трахаться?
Умка: Я бы с удовольствием, но в данном случае это было невозможно почему-то.
Я: Голубой, что ли, был?
Умка: Нет, просто у нас с ним были не такие отношения каким-то образом. Т. е. в какой-то момент он понял, что я, видать, в него очень сильно влюбилась, и увильнул от меня, потому что ему не хотелось так сильно привязывать к себе человека.
Я: А ты была решительной девушкой?
Умка: Я была ужасно нерешительной девушкой. Если бы я была решительная девушка, такая, какой я стала, например, через 2 года, я бы взяла его за шкварник, трахнула и отпустила бы, кончилась бы вся любовь. Но именно благодаря тому, что этого не произошло, это как-то даже не растворилось, это бах! – и заполнило весь мир.
Я: А что с тобой случилось за 2 года?
Умка: Ну, во-первых, я из девочки превратилась в женщину. И я решила, что раз у меня с ним ничего не получается, значит, я буду трахаться с остальными, ну а что теперь делать, и началась какая-то более или менее веселая жизнь.
Тут я припоминаю, как мне рассказывали знающие люди, что к концу 70-х сложилось у них представление, что секс – это средство общения, ну, типа рукопожатия. Не в буквальном смысле, но в этом направлении. Показался тебе человек интересным, и ты с ним переспал, а потом еще кто-то интересный – и понеслась. Тут меня перебили и сказали: «А что, сейчас не так разве?» «Нет, – говорю, – ну, сейчас всякий СПИД и вообще „надень его – надень на него“, а тогда была сексуальная революция». То есть много партнеров считалось круто.
Я: Про свободную любовь расскажи, пожалуйста.
Умка: Замечательный вопрос. Мне его часто задают: «вот как ты думаешь, фрилав – это правильно или нет?»
Я: Я вот в этом вопросе не специалист вообще…
Умка: Ну, скажем так, я большой специалист в этом вопросе, без ложной скромности, то есть я очень рационалистично овладела этим мастерством, я просто четко поняла, что необходимо исследовать эту сторону жизни, потому что в моем воспитании есть очень серьезные проблемы, меня никогда не воспитывали как девочку, мне никогда ничего этого не объясняли, и вообще считалось, что это блажь какая-то, придет время – выйдет замуж, и все. Ну, то есть издержки вот этого интеллигентского воспитания. Поэтому я до всего доходила сама, своими собственными методами, вполне соответствующими духу времени. Мои родители, конечно, были в ужасе. Надо сказать, что сначала-то я особенно не бесилась, я уже потом стала беситься. В силу своей природной скромности я не буду углубляться в детали, я подожду еще немного, лет 20.
Я: То есть это небезопасный секс?
Умка: Да-да-да. Просто ты плюешь на небезопасность, ну как бы это представляется все равно что пожать руку или поцеловать в щечку, то есть хорошие отношения.
Я: Это был способ общения?
Умка: Да, это был способ получше узнать собеседника. Ну, то есть была какая-то честность, в том числе перед собой. Во всяком случае, от комплексов избавляет просто на раз, а у меня очень серьезные были комплексы относительно внешности, там носа, ушей, фигуры… в то время нужно было быть желательно блондинкой и обязательно очень худой, обязательно с длинными ногами. Такой шестидесятнический идеал: очень худая блондинка с голубыми глазами и длинными волосами, которая может надеть очень короткую мини-юбку.
Я: Анекдот: «Вам не говорили, что вы похожи на Бриджит Бардо? Нет? И правильно».
Умка: Ну, это очень хорошо действует. Все пробелы воспитания были замазаны черной, разноцветной, всякой краской. Еще я всегда рассматривала противоположный пол, как друзей, как братьев, т. е. для меня это не было перетягивание каната, не армрестлинг, т. е. я всегда на равных в этом смысле. Поэтому мне ужасно смешно и погано наблюдать такие вещи, когда бабы пытаются «взять от мужчины то-то и то-то»: сама возьми и сделай себе то-то и то-то, не надо ничего брать, что значит: «он мне должен то и се»?
Я: Это такой вид дружбы?
Умка: Да, это такой вид дружбы.
Я: Ну а как же насчет страсти, темперамент, с этим как?
Умка: С этим у меня полный порядок, иначе бы я не могла с такой легкостью этим пользоваться, – если бы у меня были проблемы, то какой смысл? Использовать как универсальное средство общения можно только то, что ты делаешь очень хорошо. Вот я пою хорошо, вот у меня есть теперь вместо этого пение. Пение вообще удобнее, можно сразу 1000 человек обаять. Была пара периодов, когда я пошла вразнос. А вообще-то я совершенно моногамное существо, и большую часть своей жизни я провела глубоко замужем.
Я: А вразнос ты пошла – это как?
Умка: Ну, это я совсем уже захипповала до небес, и тогда не приходилось думать об опасности и безопасности, когда вокруг одни сплошные опасности, когда внутри этого находишься, то уже ничего не страшно.
Я: «Захипповала до небес» – это значит, например, у тебя за месяц было, например, 10 разных человек?
Умка: Схема очень простая, просто ты же нигде не живешь, где-то тусуешься, где-то куда-то вписываешься, так какой-то симпатичный человек, вы с ним разговариваете, вы друг другу нравитесь, вы с ним спите, утром расстаетесь и больше можете никогда не повидаться. Таким образом. И это любовь в этот момент, только очень короткая. Она большая, но очень короткая.
Я: И потом можете не увидеться?
Умка: Можете не увидеться, а можете увидеться через 10 лет. Я крылышком только задела эту сторону жизни, а люди жили так годами. Я всего, может, года полтора была в активном состоянии, когда я действительно делала все возможное, от употребления каких-то веществ до путешествий, я могла делать все, что угодно, и была совершенно бессмертна, абсолютно неуязвима, и я могла абсолютно все сделать. То есть у меня было ощущение, что я щелчком пальца могу просто перевернуть мир. Это вот такое состояние.
В процессе разговора у меня появляется стойкое ощущение, что жизнь прошла мимо меня. Не потому, что мне хотелось чего-то подобного, не важно чего, но чтобы было ощущение, что я живу, блин, а не планирую.