Текст книги "Стюардесса"

Автор книги: Елена Ласкарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 26

Сколько рыжая маленькая Танька хранила свою тайну, свой страшный секрет? Как она ходила по салону, улыбалась, хихикала, отпускала шуточки, когда сердце замирало от парализующего волю страха?

Она никогда не смотрела в иллюминатор, ни под каким предлогом. Она полностью сосредотачивалась на салоне, уговаривая себя, что это всего лишь автобус, и мчится он не по небу, а по шоссе…

Но еще больше, чем высоты, она боялась, что об этой ее тайне кто-то узнает. Где еще она сумеет так заработать? В ее годы, с ее куцей специальностью и с ребенком на руках… Для своих двадцати Танька считала себя обеспеченным и вполне самостоятельным человеком. И эту обеспеченность и самостоятельность дала ей авиация.

И она надевала на лицо свою привычную улыбочку, смешно морщила носик, так что конопушки разбегались к кудряшкам… и никто на свете не догадался бы, что она сейчас чувствует…

Динка обнимала подругу и думала о том, какая она взрослая и маленькая одновременно… Как мамин пирог «зебра», в котором разводы шоколадного бисквита перемешаны с обычным. Она боится разбиться, но хочет посмотреть Париж…

– Борт сто двенадцать – шесть – два, ответьте руководителю полетов.

– Борт сто двенадцать – шесть – два слушает.

– Через десять минут пожарные машины и «скорая помощь» будут в аэропорту. Мы готовим вам полосу семь-два.

– Спроси, сколько метров, – велел Костя.

– Сообщите длину полосы.

– Костя, – повернулся к нему Олег Петрович, – я помню семь-два. Она короткая.

– Борт сто двенадцать – шесть – два, износ полосы сорок процентов, но при северо-западном ветре вам удобнее планировать в этом направлении.

– Угол подлета, – бросил штурману Костя.

– Сто пятнадцать.

Костя и Елисеев переглянулись. Оба ясно понимали, что приземляться на короткую изношенную полосу слишком рискованно. Но остальные расположены в другом направлении, с наветренной стороны, и при заходе на посадку трудно будет избежать крена и погасить скорость. А чем больше скорость, тем выше сила трения, тем реальнее угроза пожара или даже взрыва.

– Весело, – буркнул Елисеев. – И так не эдак, и эдак не так.

– При подлете к семь-два ваш курс не будет пересекаться с основными эшелонами, – сообщил руководитель полетов. – Ваше решение?

– Командир, – вдруг позвал Елисеев.

Костя повернулся, и тот указал ему глазами вниз. Под крылом самолета плавно изгибалась Сена…

Костя поправил микрофон, помолчал и решился:

– Просим сообщить нам возможность посадки на воду. Повторяю: наше решение – садиться на воду.

– Мне нужны координаты акватории шириной не менее пятидесяти метров, – сказал штурман.

– Борт сто двенадцать – шесть – два, посадка на воду, запрос акватории шириной полета, – повторил руководитель полетов и добавил: – Вы… хорошо подумали? У нас здесь шесть пожарных машин…

– Да, мы решили, – ответил Костя.

– Вы… знаете статистику таких посадок? – Диспетчер был ошарашен услышанным.

– Знаем. – Костя оглядел свой экипаж и вдруг улыбнулся: – Бог не выдаст, свинья не съест.

– А! – понял диспетчер. – Русский авось?

Конечно, все сидящие в кабине лайнера Ил-62М и все ведущие его полет из контрольно-диспетчерского пункта аэропорта Орли знали статистику. Более того, каждый из случаев таких аварийных посадок в истории мировой авиации потом тщательно анализировался летным составом во всех странах мира.

А статистика была неутешительной.

При посадке на пену взрывом лайнера оканчивался каждый второй случай. Половина остальных – разломом корпуса. И только в четверти случаев все проходило более-менее успешно. Более-менее, потому что пена только гасила трение, но не давала достаточной амортизации – и большая часть пассажиров гибла при ударе. Особенно опасна такая посадка была для пилотов – нос лайнера первым принимал на себя удар: полградуса ошибка при снижении – и все.

Но это все-таки был шанс выжить. При том решении, которое принял Костя, таких шансов, если следовать статистике, не было вовсе.

Идея приводнения при неисправности шасси давно волновала авиаторов. Заманчиво. Все же это совсем не то же самое, что падать брюхом на бетон. Вода мягче, к тому же сразу естественным путем охлаждает корпус, трение не так опасно, вероятность пожара меньше.

Но все попытки оканчивались крахом. Лайнер взрывался, едва коснувшись воды, или же от удара корпус стальной махины разламывался пополам. И экипаж, и пассажиры при этом неминуемо гибли… Пока, наконец, в конце шестидесятых у одного из лайнеров нашего Аэрофлота при подлете к ленинградскому аэропорту Пулково не заклинило шасси.

И наши летчики – гордитесь? – чудом умудрились посадить лайнер на воду. Они приземли… приводнились прямо в городе, на Неве, неподалеку от набережной. И машина, и все люди остались целы и невредимы.

Весь мир обошли кадры, как пассажиров выводят из самолета по плавучим мосткам прямо на городскую набережную!

Правда, самолет недолго продержался на плаву и затонул посреди реки, но всех людей, и все вещи, и всю ценную аппаратуру до этого успели снять с борта.

Этот беспрецедентный случай долго вдохновлял всех, попавших в такую же аварийную ситуацию… Но постепенно энтузиазм сошел на нет. Больше никто и никогда не повторил успеха наших пилотов.

Взрыв, разлом корпуса, гибель людей. За исключением одного-единственного питерского случая – стопроцентная смертность.

– Русский авось! – усмехнулся Костя. – Все со мной согласны? Или надо голосовать?

– Ты командир, тебе решать, – сказал Елисеев.

– Но вы «за»?

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, – ответил второй пилот. – А я еще свою дозу не выпил.

Олег Петрович склонился над картой. Для удачной посадки первым условием было то, чтобы крылья лайнера не задели парапеты набережной или близлежащие постройки. Им нужна была широкая, длинная и глубокая акватория, на которой мог бы приводниться лайнер весом около ста тонн и с размахом крыльев сорок три метра.

– Борт сто двенадцать – шесть – два, ответьте руководителю полетов. Мы запросили мэрию о возможности посадки на реку. Ждем решения. Сейчас сообщаем, что рекомендованные координаты: один – тридцать пять – двадцать. Угол захода: сто сорок два норд-норд-вест.

– Вас понял, сто сорок два норд-норд-вест. Ждем решение мэрии, – ответил Костя.

– Нам дали координаты северо-восточного пригорода, – сказал штурман. – Судя по отметкам, это самое глубокое место, но вот ширина всего сорок пять…

– Впритык, – заметил Елисеев. – Придется строго соблюдать центровку. Пара метров в сторону – и ломаем крыло.

– Значит, сядем строго по центру, – пожал плечами Костя.

– А сумеешь?

– Раз надо, – нахмурился он, – то придется суметь.

– Высота парапета не бывает больше десяти метров, а у нас крылья высотой двенадцать с половиной, – вставил Сашка Смирнов. – Так что, может, пронесет… И потом, существеннее глубина. Важно, чтобы больше было сопротивление.

– Это понятно… Сколько у нас осталось топлива?

– Пять тонн.

– Ну что ж, – вздохнул Костя. – Надеюсь, за полчаса мэрия успеет дать ответ.

Сашенька Тарасова никак не могла расстаться с туалетом. Евлампия злилась, но ничего не могла поделать. У девчонки истерика перешла в медвежью болезнь. Но уж лучше пусть отсиживается, чем утомляет ее и нервирует пассажиров своими дурацкими шуточками.

Ведь, услышав команду пристегнуть ремни, Сашенька закатилась нервным хохотом:

– Ага, а то тех, кто не пристегнулся, по стенке размажет. А кто пристегнулся, как живые сидеть будут!

– Заткнись, – строго велела ей Евлампия и для убедительности поднесла к носу крепкий, обветренный кулачок.

Не ровен час, услышат русские пассажиры, как тогда гасить панику? А Ева по опыту знала, что на борту это самое страшное. При любых ситуациях задача стюардессы не допустить волнений, хождений, вскакивания с мест. Нагрузка внутри лайнера в критической ситуации должна быть постоянной и равномерной, чтобы пилоты могли учитывать это при маневре.

Но у Сашеньки после крутого пике еще и икота началась. Хороша стюардесса! Что за экипаж!

Евлампия заглянула в третий салон. К ее удивлению, в экономклассе все было спокойно. Все пристегнуты, по салону разносится легкий запах валерьянки. Девочки молодцы, со всем уже справились.

Динка разносила кофе и закуски, а зареванная Танька Шохина, с красным носом и упрямо сжатыми губами, быстро резала колбасу на бутерброды. Правильно. Они кружили над Парижем уже второй час, сжигали топливо, и люди успели проголодаться.

Динка нашла, чем отвлечь Таньку. Пятилетняя девчушка, очнувшись от обморока, сначала захотела пить, потом есть, и Динка решила перепоручить ее Танькиным заботам.

И верно, Танька тут же сумела взять себя в руки, едва увидела еще более беззащитного, чем она, ребенка. Сработал ее сильно развитый материнский инстинкт, и через минуту она уже деятельно хлопотала вокруг девочки, разводила для нее сладкий «Несквик» и предлагала оставшиеся пирожные.

– Дин, – отозвала она в сторонку Динку, – наверное, мы будем садиться на воду.

Динка тихо охнула и зажала рот ладошкой.

– Тише, – Евлампия сурово посмотрела на нее. – Справитесь?

Динка кивнула и выдохнула:

– Когда?

– Видимо, через полчаса. Командир сообщит. Вы пока приготовьте аптечку. Бинты, шины, анальгетики, чтоб все под рукой. До берега там метров тридцать, пока доберутся…

– Я поняла, – сказала Динка. – Не волнуйся.

Почему-то визит Евлампии вселил в нее уверенность.

Ил-62М получил разрешение на посадку в северо-восточном пригороде Парижа, в акватории реки Сены. С места предполагаемой посадки российского лайнера срочно были отведены все теплоходы, к набережной направлялись машины «скорой помощи», а в воздухе неподалеку завис вертолет спасательной службы.

Горючее было на нуле, и теперь экипаж должен был рассчитать посадку так, чтобы не заходить на второй круг.

Все были предельно сосредоточены. Водная гладь приближалась, уже стали различимы серые волны с грязной шапкой пены, бьющиеся о парапет набережной.

– Ну, с Богом! – выдохнул Костя и отжал рукоятку руля.

– Пристегнитесь, пожалуйста, мы сейчас совершим посадку, – с милой улыбочкой говорила Динка. – Мы вынуждены садиться на воду, поэтому я повторю вам правила пользования спасательными жилетами. Они находятся у вас под сиденьями… Танюша, покажи.

Танька с готовностью продемонстрировала, как быстро надеть спасжилет. Движения у нее были отточенны и грациозны… и она тоже улыбалась. Словно манекенщица на подиуме. И, несмотря на трагичность момента, молодые мужчины смотрели на нее, не скрывая своего восхищения…

– А теперь обхватите головы руками, нагнитесь вперед, уприте лоб в колени и ждите толчка.

Динка глянула в иллюминатор, дернула Таньку за руку и посадила рядом с собой в проходе. Они тоже уперлись ногами в кресла и сгруппировались.

– Не бойся, сейчас все кончится, – шепнула подруге Динка.

Сейчас все кончится… Будет удар, мгновение боли – и вечный мрак… Страшнее всего готовить себя к неминуемой смерти, когда тебе всего чуть-чуть за двадцать.

Только об одном молила судьбу Динка: чтобы кончилось все сразу и навсегда. Чтобы не было мучений, неподвижности и жизни полутрупа… Когда тебе всего чуть-чуть за двадцать, это кажется еще страшнее смерти.

– Мне уже все равно… скорей бы… – ответила Танька.

Сотни глаз напряженно следили за тем, как над Сеной постепенно снижается российский лайнер. Последние секунды были самыми напряженными: каждая длиной в вечность…

– Четыре… три… два… – неслышно отсчитывали губы и тех, кто летел, и тех, кто ждал внизу.

– Раз!

Лайнер тяжело плюхнулся брюхом в воду, взметнув вокруг себя столб брызг, и на несколько мгновений его не было видно за стеной вытесненной его весом воды.

Все затаили дыхание, ожидая взрыва…

Но вот столб брызг опустился вниз, и стало видно, что лайнер скользит вперед, словно огромный теплоход… Еще минута – и он замер на месте, окутанный облаком пара.

– Вива! – со всех сторон раздались радостные крики. – Вива ля рюс! Браво, мастер!

Сели… Кажется, обошлось… За окном, метрах в тридцати, виднелся серый парапет набережной со стоящими наготове пожарными машинами и «скорой помощи».

Динка медленно поднялась, все еще не веря в то, что они остались живы, машинально отряхнула юбку и по привычке взяла в руки микрофон.

– Уважаемые пассажиры, – откашлявшись, сообщила она. – Наш лайнер совершил посадку в пригороде города Парижа. Температура за бортом неизвестна, о подаче трапа, или чего нам там дадут, будет объявлено дополнительно. Посадку произвел командир экипажа пилот первого класса Константин Акимов!

В ответ раздались сначала недоуменные, робкие смешки, которые перешли в громкий и радостный смех. И аплодисменты. Людям была необходима разрядка после напряжения и смертельного страха.

– А теперь возьмите ручную кладь и постройтесь у выхода, – велела Динка. – Как только я открою дверь, выходить будете быстро, вплотную друг к другу.

Теперь пассажиры уже спокойно следовали ее указаниям, самое страшное было позади.

Глава 27

– Нет, я абсолютно ничего не чувствовала, я просто выполняла свою работу, – Динка бойко отвечала на вопросы репортеров, не забывая кокетливо улыбаться.

Рядом с ней Танька Шохина говорила ровно противоположное:

– Я чуть не умерла от страха. Абсолютно не помню, что делала. Просто как автомат…

Двум молоденьким стюардессам достались все лавры славы, их крупные фотографии украсили первые страницы «Пари матч», вечерних газет и еженедельника «Катастрофы недели». Да и кого еще было печатать, не эту же старую грымзу со странным славянским именем. Его и не выговоришь, не то что написать по-французски.

Сашенька Тарасова от стыда пряталась в своем гостиничном номере, а мужская часть экипажа делала разбор полета и писала объяснительные. Зато Динка с Танькой были нарасхват.

Не бывает худа без добра. Их лайнер после приводнения затонул в акватории Сены, едва стюардессы успели вывести людей, и пока шло разбирательство и верхи решали, что делать с лайнером, как поднимать такую махину, весь экипаж разместили в одной из лучших гостиниц.

Журналисты вволю удовлетворили свое любопытство, ни на секунду не оставляя девчонок, сопровождая их и в магазины, и в кафе.

Парижане готовы были на руках носить героический экипаж, спасший жизни многим их соотечественникам.

– Слушай, я чувствую себя как Жанна д’Арк, – сказала Танька. – В смысле национальной героиней.

– Должна тебя разочаровать, – фыркнула Динка. – Французы ее на костре сожгли.

– Вот она, людская неблагодарность, – вздохнула Танька, примеряя шляпку. – Мне идет?

Динка кивнула. Миленькая круглая соломенная шляпка с букетом фиалок очень шла к рыжим Танькиным волосам.

– О! Мадемуазель э ля рюс стюардесс?! – воскликнул продавец, взглянув на Таньку, и схватил с прилавка вчерашний номер вечерки. – Презент, презент…

Танька взглянула в зеркало и благосклонно улыбнулась:

– Правда? Спасибо. Я бы в жизни такую дорогущую не купила. Дин, ну за что тут пятьсот франков платить?

– А ты фирму видела? – хмыкнула Динка. – А дареному коню в зубы не смотрят.

Через пару шагов вновь налетели репортеры и защелкали фотоаппаратами, снимая Таньку в новой шляпке.

Динка поразмыслила, вернулась к прилавку и тоже нахлобучила на голову шляпку, но изящную, велюровую «таблетку» с вуалькой.

– Же ля рюс стюардесс, оси… – для доходчивости она ткнула пальцем в фото, на котором стояла рядом с Танькой, и повернулась к репортерам.

В конце концов, она тоже заслужила себе шляпку!

– Презент… – растерянно пробормотал вслед продавец, оглядываясь, нет ли поблизости еще кого из русских.

Вечером в их честь мэрия устроила прием. Появление юных стюардесс в формах и кокетливых пилоточках на кудряшках вызвало овацию. Но тут уж милым дамам пришлось уступить пальму первенства своему командиру.

И вправду, так мужественно выглядел высокий, худощавый командир с мальчишеским лицом рядом с испещренным морщинами, суровым вторым пилотом. Солидный штурман, молоденький бортинженер и угрюмый, насупленный радист – все возрасты, все типажи, как по заказу папарацци.

Динка смотрела на Костю и невольно восхищалась. Как ему, оказывается, идет форма! И какие мужественные складки у него в уголках губ… и с какой очаровательной скромностью он держится, но при этом какая сила чувствуется внутри…

И он явно пользуется вниманием противоположного пола… Гм-м…

Динке совсем не понравилось, что к Косте тут же подскочили две юркие француженки, бойко защебетали на смеси французского с английским, дополняя речь многозначительными улыбками. А Костя-то расцвел, подхватил дам под ручки и увлек к бару.

У! Бабник! Динка гневно отвернулась. Фу, даже настроение испортилось. Разве можно так легкомысленно вести себя на официальном торжественном приеме?! А еще командир! Весь экипаж позорит! Что теперь французы о них подумают? Его принимают, как героя, а он… Казанова!

– Ты чего надулась? – спросила Танька. – Смотри, какое чудо!

Она с восхищением рассматривала свой бокал с коктейлем, украшенный крошечным разноцветным зонтиком. Он был совсем как настоящий, даже раскрывался и закрывался. Танька незаметно вынула его из бокала и сунула в карман.

– Для Дуськиной Барби, – смущенно пояснила она.

…Сашенька Тарасова еще не отошла от пережитого шока, и Евлампия из солидарности осталась с ней в гостинице. Она хоть и злилась на эту никчемную вертихвостку, которая не умеет себя держать в руках, но врожденное чувство коллективизма не позволяло Евлампии оставить товарища одного.

А той даже на прием идти не захотелось, хотя раньше Сашенька никогда не упустила бы возможности пококетничать и покрасоваться. Даже мысль о том, что там можно закадрить какого-нибудь французика, а в перспективе и окрутить его, не упустив своего счастья, сейчас ее не вдохновляла. Ничего не хотелось, наступила полная апатия и безразличие ко всему. Только одна мысль еще тревожила.

– Теперь меня все презирают? – глядя в окно, вздыхала Сашенька’ – Мне что теперь, в другой экипаж проситься?

Евлампия строго поджала губы:

– Ты всегда от трудностей сбегаешь?

– А как мне теперь летать? – Сашенька говорила медленно, словно заторможенная. – Я не знаю, как на борт поднимусь.

– А через «не могу» не пробовала? Иногда помогает, – сказала Евлампия. – Пересиль себя, я рядом буду, если что. Страшнее, чем было, уже не будет.

– Да уж… – поежилась Сашенька. – Знала бы, в жизни не пошла в эту авиацию.

– Не можешь – уходи, – пожала плечами Евлампия.

– Куда? – испугалась Сашенька.

– На кудыкину гору. Тут уж или – или, третьего не бывает.

Сашенька закурила и задумчиво посмотрела на Евлампию.

– Я подумаю, – медленно проговорила она.

Голова кружилась от шампанского, а от всеобщего внимания и восхищения Динка была как на крыльях. От избытка чувств она покружилась по коридору гостиницы, проделала несколько пируэтов и залилась счастливым смехом.

Теперь ей уже ничего не страшно! Она уже пережила столько ужасных мгновений, когда прощалась с жизнью, что теперь все остальное – семечки! Тьфу, трын-трава!

После удачного трюка с «бомбой» у Динки словно гора с плеч свалилась. Она больше никому ничего не должна! Ей больше нечего скрывать и не от кого прятаться! Какое счастье чувствовать, что тебе ничто и никто не угрожает! Что-то Динка за последнее время отвыкла от состояния безопасности и безмятежности.

От какого-то чиновника мэрии, увязавшегося провожать их до гостиницы, Динка отделалась еще в холле. Да и с чиновником этим она танцевала и кокетничала только потому, что Костя слишком уж увлекся местными дамами. Вообще-то, конечно, скорее они им увлеклись, но он и не сопротивлялся и оказывал ответные знаки внимания.

Динка сама не могла объяснить себе, почему это так ее задевает. Но именно поведение нового командира оказалось капелькой дегтя в ее лучезарном настроении.

И потому все, что делала Динка, было немного чересчур. Чересчур громко она смеялась, чересчур вызывающе улыбалась, а сама косила глазом в сторону Кости, видит ли, каким успехом она пользуется?

Костя догнал их с Танькой в коридоре, насмешливо спросил:

– Ты еще не наплясалась?

– Ах нет! – закатила глаза Динка.

– Пойдем вниз, – неожиданно предложил он. – Там в баре ансамбль играет.

Динка посмотрела на Таньку, та сразу же отказалась:

– Без меня, я что-то устала.

Динка даже не стала лицемерить и уговаривать подругу, а просто повернулась к Косте и с готовностью взяла его под руку. Только не удержалась и язвительно поинтересовалась:

– А куда же ты своих дам подевал? Я думала, ты целый гарем заведешь.

– В принципе я за моногамию, – усмехнулся Костя.

– Это заметно! – фыркнула Динка.

…Ой, зачем только она согласилась выпить еще и в баре?! Не надо было мешать шампанское с виски и запивать все это трехлетним бордо.

Динка просто не чувствовала ног. Зато они показали этим французам класс! Все смотрели на них с Костей, а особенно на Динку. Ее чрезмерное веселье и смелые пляски вызывали одобрительные улыбки.

Маленький ансамбль: гитарист, клавишник и ударник – даже исполнил в их честь «Подмосковные вечера» и «Калинку».

На «Калинке» Динка была особенно в ударе. Она порхала по паркету, трясла плечами, откидывала голову, хлопала ладошками по пяткам и периодически сбивалась на украинский гопак.

Ой, мамочки! Она еще и юбку вверх поддергивала, пытаясь исполнить канкан…

И почему у нее такая хорошая память?! Другие куролесят невесть как, а потом не терзаются угрызениями совести, благодаря своему беспамятству. А она всегда все помнит в деталях, даже то, что лучше бы поскорее забыть…

Костя поддерживал ее за плечи, и очень правильно, потому что Динку уже «штормило», мотало от стенки к стенке. Сумочка сползла с плеча, и она волочила ее позади, за ремешок. Ноги заплетались…

Слишком усиленно Динка изображала опьянение, слишком резко качалась из стороны в сторону, слишком сильно сжимала пальчиками Костину руку.

Ведь мужественный командир экипажа просто обязан помочь слабой, не рассчитавшей своих силенок женщине. На кого же ей еще опереться?

Рядом с дверью своего номера Костя остановился, осторожно прислонил Динку к стене и полез в карман за ключом.

– Стоять можешь?

– Угу, – глупо улыбнулась Динка и медленно сползла по стеночке.

Он открыл дверь, подхватил ее за плечи, поднял и втащил внутрь.

Динка с готовностью обмякла в его руках, кося одним глазом, куда они передвигаются. Ого! К кровати! Да Костик не промах, не теряется!

Он положил ее на кровать, снял туфельки и закинул ноги на одеяло.

– Ой, как здорово! – пробормотала Динка и блаженно улыбнулась. – У меня в голове все крутится и куда-то плывет…

Костя сел рядом и осторожно склонился к ее лицу. Динка почувствовала на виске его горячее дыхание, а глаза его были так близко, что стали заметны зеленоватые крапинки на коричневой радужке. Взгляд его был серьезным, пронзительным, он просто обжигал кожу.

Динке вдруг стало страшно. Она невольно отодвинулась, вжалась затылком в подушку. Нет, не надо… Если он ее сейчас поцелует, то она не сможет себя контролировать.

Париж – город любви… И ей тоже так хочется любви. Большой, чистой, пламенной… Искренней любви, когда душа нараспашку, когда никаких тайн и недомолвок, когда на целом свете есть только двое: она и он.

И Костя как раз тот, в кого она могла бы влюбиться так, как мечтала. Или уже влюбилась?

Его губы слегка коснулись виска, скользнули вдоль щеки, замерли напротив ее губ. Динка напряглась и зажмурилась в ожидании поцелуя. В душе ее боролись два противоречивых желания: немедленно убежать… и раствориться в его ласках…

Искушение было слишком велико, и она медлила. Костя тоже оттягивал этот момент, словно давал ей шанс одуматься.

Руки сами собой поднялись, чтобы обвить его шею… Но вместо этого Динка судорожно оттолкнула Костю, вскочила и бросилась к двери.

Нельзя его любить. Он не сможет отнестись к ней серьезно. Он все о ней знает, о ее похождениях, о ее романе с Антоном, о загулах в гостиницах, о многочисленных ухажерах. Он считает ее легкомысленной шлюшкой, недаром же вот так сразу привел к себе в номер и уложил на кровать. Думает, что раз она пьяна, то ей уже все равно, с кем быть, думает, что она вообще неразборчива в контактах и озабочена только одним…

Нет, Динка не вынесет, если он не примет ее любовь, посчитает ее простым капризом, усмехнется завтра утром, подмигнет с намеком и с чистой совестью примется ухаживать за кем-нибудь другим.

Да уж, у него, видимо, тоже нет недостатка в женщинах. А ей придется с этим мириться, ждать, когда и до нее дойдет очередь, ревновать, страдать… Ну нет! Ни за что на свете Динка не согласится играть в жизни любимого такую унизительную роль! Так что лучше вовремя остановиться. Как говорят англичане: не попробуешь мед, не узнаешь, как он сладок.

Он не ожидал ее отпора и на мгновение растерялся. Этого оказалось достаточно, чтоб Динка выскочила в коридор. Хмель сразу выветрился из головы, мысли были абсолютно ясными и четкими. Динка вновь обрела координацию движений, – видимо, за счет выплеснувшегося в кровь адреналинчика.

Костя выбежал вслед за ней, успел ухватить за руку и развернуть к себе.

– Почему? – выдохнул он.

– Пусти! – рванулась Динка.

Он прижал ее к стене, оперся с двух сторон своими длинными руками:

– Объясни.

– Не стоит!

Он приблизил свое лицо:

– Но ты же хочешь.

– Нет, – независимо прищурилась Динка. – У нас все равно ничего не выйдет, незачем начинать!

– Откуда ты знаешь? – вспылил он. – С чего такая проницательность?

– Не люблю быть легкой добычей.

Он посмотрел на нее с удивлением.

– А я не люблю легких побед. Но я не думал, что нам придется сражаться.

– А мы не будем, не надейся, – с вызовом глянула на него Динка.

– Сдаешься?

– Просто мне не интересен приз.

– Вот как? – Он слегка отстранился.

– А ты полагал, что неотразим?

Вместо ответа Костя вдруг резко рванул ее к себе за плечи и обжег губы поцелуем. У Динки дыхание перехватило. Ой-ей… как он целуется! Жизнь можно отдать!

Но рядом некстати распахнулась дверь, и кто-то громко заговорил над ухом по-французски. Динка отпрянула в сторону, отвернулась, тяжело дыша, но Костя заслонил ее собой и удерживал на месте.

– Пусти… смотрят.

– Ну и пусть!

– Я боюсь.

– Кого, дурочка? – ласково шепнул он.

– Тебя, – выдохнула Динка.

Она поднырнула ему под руку и быстро побежала прочь по коридору. Костя не стал ее догонять.

Серенький рассвет делал очертания предметов зыбкими и нечеткими. Танька мирно сопела, свернувшись калачиком, а она все никак не могла заснуть. Уже выпила из бара всю минералку, а в горле по-прежнему сухо. Эта жажда, наверное, оттого, что слишком много выплакано за ночь слез.

Динка встала, вышла в ванную и подставила ладошки под струю холодной воды. Ополоснула опухшее от рева лицо, попила и глянула на себя в зеркало.

Фу! Ну разве можно в такую влюбиться?! Надо реально смотреть на вещи, надо оценивать себя адекватно. Глазки-щелочки, красный сопливый нос и растрепанные патлы. Хороша, сил нет! Правильно она сделала, что сбежала от Кости.

Ой нет, неправильно… Динка вернулась в постель, уткнулась лицом в подушку и опять тихонько завыла. Неправильно… Глупо…

Больше всего на свете ей хотелось прижаться к нему, обнять и получить еще хоть один поцелуй, как тот, в коридоре…

И ведь она могла бы сейчас лежать с ним рядом, отвечать на его ласки, а не реветь здесь одной, в холодной постели…

И все же правильно! Детские комплексы одержали верх. Ее, такую грязную и испорченную, нельзя по-настоящему любить. С ней можно только развлекаться. И она готова с легкостью развлечься с кем угодно, кроме Кости…