Текст книги "Стюардесса"

Автор книги: Елена Ласкарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 24

Олег Петрович следил за курсом, а рука сама тянулась к внутреннему нагрудному карману. В нем лежало письмо, которое он получил сегодня утром. Конверт был надписан округлым детским почерком, а в графе отправителя значилось: Васина Е. О.

Ленка… Почему-то он подумал о ней с нежностью. Даже руки задрожали, когда вскрывал конверт. В нем было что-то твердое, на ощупь похожее на фотографию.

И точно. Непослушные пальцы вытянули глянцевое фото, на котором стояли, обнявшись, мальчик и девушка.

Олег Петрович так долго смотрел на фото, что даже позабыл о том, что есть еще и письмо. Снимок, судя по всему, был недавний, на заднем плане деревья отливали золотом и багрянцем, а на детях были свитера и джинсы.

Васин придирчиво оглядел их одежду: ничего, аккуратные, одеты по моде.

Он сосредоточился на мелочах, подсознательно стараясь не рассматривать лица детей. Потом бросил быстрый взгляд – и словно приклеился к фото.

У Артемки был характерный васинский прищур. Тонкие губы сжаты, брови нахмурены. Он смотрел в объектив с вызовом, словно делал одолжение. Весь вид его говорил: ну вот я встал, щелкайте поскорей и отцепитесь!

Ленка была худой и долговязой. Даже сквозь свитер и джинсы было видно, какие у нее тонкие руки и ноги. Лицо тоже было худым, вытянутым, прямые каштановые волосы свисали вдоль щек. Глаза Алкины, огромные, в пол-лица. Но не задорные и кокетливые, как у матери, а наоборот. В них Васин увидел такую недетскую печаль, что ему вдруг стало стыдно.

Он быстро отвел взгляд и развернул тетрадный листок. Буквы прыгали перед глазами и с трудом складывались в слова. Олег Петрович выхватывал их из контекста спонтанно, вразброс и никак не мог уловить общий смысл.

«…Папа… решила написать… хочу знать правду… так нельзя… если мы не нужны… скучаем… не станем навязываться…»

Васин помотал головой: что-то плохо стало видно, буквы расплываются. Он даже не понял, что это слезы мешают, машинально отер их и стал читать дальше.

Ленка писала, что мать не знает о том, что они решили связаться с отцом. А они разыскали его адрес по компьютерной справочной. Артемка маленький, он не понимает, а ей обидно, что папа не хочет с ней общаться…

Чуткая Ленка шестым чувством уловила, что в письме не стоит упоминать о матери, писала так, словно они с Артемкой были одни. И от этого старательного умолчания Васину вдруг ужасно захотелось знать, а как там Алка? Одна живет или нашла кого? Так же порхает или остепенилась? Ведь десять лет прошло, не девочка уже, сорок стукнуло.

Ему мучительно захотелось увидеть Алку. Но старые обиды вновь всколыхнулись, поднялись со дна души, и Олег Петрович отогнал эту крамольную мысль.

Нет, Алка недостойна того, чтоб о ней жалеть. Вот дети… Дети ни в чем не виноваты, и своей вины перед ними он не чувствовал. Ведь алименты отсылались исправно, – значит, свой отцовский долг он выполнял. И ничего странного не будет, если он решит их навестить, посмотреть, как живут, не нуждаются ли в чем, да и проверить заодно, как исполняет свой материнский долг Алка.

Да, как только вернется из рейса, надо будет съездить в Домодедово… Олег Петрович прикрыл глаза и вдруг отчетливо представил себе их двухкомнатную квартиру в авиагородке на Взлетной. Все те же обои в розовый цветочек… он еще возмущался тогда пошлостью Алкиного вкуса, а она из вредности все же поклеила их в большой комнате… Впрочем, за прошедшие десять лет она наверняка уже сделала ремонт и заменила обои в розочки…

Игорь Игоревич то и дело возвращался мыслями в прошлое. Похоже, сегодня у всего экипажа было похожее настроение. Этакий день воспоминаний и самокопаний. Наверное, что-то в том небе, в котором они летели, настроило всех на одну волну.

Он вспоминал, как Ира поцеловала его перед взлетом, когда он проходил по салону в кабину. Она подлизывалась, а он хмурился оттого, что она с утра торчала в ванной невозможно долго, так что он едва успел побриться. И из-за нее они чуть не опоздали на работу…

Да уж лучше бы опоздали! Какие мелочи волновали его тогда! Пусть бы Ирка сидела в этой ванной хоть сутки, пусть бы вообще не выходила оттуда, лишь бы осталась жива…

А она еще так восторгалась их командиром… Всем говорила с гордостью, что он бывший космонавт. Ну почти космонавт, по крайней мере, учился немного в отряде… И вот теперь Ирки нет, а эта сволочь сидит рядом с Костей, небо коптит.

И еще Игорь не мог простить себе того, что упустил, проспал их последнюю ночь. Но он не знал тогда, что она окажется последней…

Ирка перед полетом всегда готовила ужин заранее. Приятно прийти усталой вечером, а все уже готово, только разогреть. Она еще баловала мужа, старалась угодить, накормить повкуснее. И в тот вечер она запекала в духовке фаршированную индейку. Игорь был сыт и уже ждал ее в постели, а она все возилась на кухне.

Индейка запекалась медленно, Ирка тыкала ее ножом, поливала жиром и опять задвигала в духовку. Игорь ждал-ждал да так незаметно и заснул.

Ира пришла поздно, нырнула под одеяло, прижалась к его спине. Руки ее были холодными, и он заворчал.

– Так нечестно, – тихонько пнула она его в бок кулачком. – Сам спит, а я там кручусь.

– Ты жена, тебе положено, – ответил он, не поворачиваясь.

Тогда Ирка тоже отвернулась, устроилась поудобнее, вздохнула и пробормотала:

– Как я устала… Игорюша, напомни завтра, надо в Мурманске купить копченого палтуса.

Они должны были лететь в Мурманск.

Илья Елисеев думал, что уже давно замолил свой невольный грех. Ведь не нарочно же, ошибиться может каждый… Да вот судьба свела, словно в укор, специально, через столько лет опять лицом к лицу с Петраковым.

Все эти годы он сам лез на рожон, даже вербовался на Север в полярную авиацию. Сколько раз тот самый пресловутый боковой ветер устраивал ему такую болтанку, что Илья не верил, что останется в живых. Сколько раз от холода заклинивало мотор и они сбивались с курса! Однажды в пургу их искали четыре дня, а они со штурманом и радистом растапливали на спиртовке снег, пили кипяток, пытаясь согреться и не погибнуть от голода. Тогда Елисеев думал, что надежды нет никакой, но их нашли.

Не хотела смерть его прибирать к рукам, не судьба была ему окончить путь земной. Он отчаянно стремился ей навстречу, а она ускользала.

Но если честно, совесть его не мучила. И не преследовал образ погибшей Ирочки Петраковой. Просто Илья Елисеев был обижен на весь мир. Он не считал себя виноватым, а его опозорили понижением. Его, такого высококлассного пилота! Вот и пусть локти кусают – такие, как он, везде нужны, везде нарасхват.

Елисееву хотелось риска, он стремился совершить что-нибудь выдающееся, он мучительно хотел прославиться. Он вызывался лететь на стоянку оленеводов, чтобы транспортировать в больницу роженицу, когда никто больше не рисковал вылетать в такую свистопляску. Он гордился, что родившегося эвенкийского мальчишку назвали в его честь Ильей.

Сколько раз он обмораживал руки и ноги! А если вспомнить, как его скрутила лихорадка и в полубреду ему пришлось перепоручить управление штурману, который довел самолет до аэродрома, выполняя его команды! Тогда Илья Елисеев с трудом выдергивал себя из липкого тумана небытия, спрашивал показания приборов, отдавал указания и опять проваливался в горячечный обморок. После того полета штурман и радист считали себя обязанными ему жизнью.

А эти глубокие морщины совсем не по возрасту, эта обветренная, состарившаяся прежде времени кожа – результат секущего северного ветра и пятидесятиградусных морозов, которые Илье Елисееву были роднее сочинского тепла.

Он добился уважения, в полярной авиации его считали одним из лучших, но он начал понемногу спиваться.

В суровых северных условиях прожить без «ста с прицепом» было немыслимо. Тем паче что все спешили уважить Андреича, когда он запрашивал в наземных службах «пропан, бутан и двести грамм».

Сперва чтоб согреться, потом чтоб снять напряжение, потом просто потому, что хреново на душе, а ночь длинная, полярная… У Елисеева хватило сил завязать, когда он уже начал ловить на себе косые взгляды.

Не хотелось ему покидать Север, но надо было выдергивать себя из той обстановки.

Вернулся в Москву, жилплощадь за ним сохранялась по брони, а с отличными характеристиками его приняли в Шереметьевский авиаотряд.

Правда, о командирском месте речь уже не шла, несмотря на то что на Севере Илья пахал первым пилотом. Но он был рад и месту второго. И думать не думал, что та память, от которой он старался убежать, подкараулит его здесь, в собственном экипаже.

Костя почувствовал какую-то напряженную атмосферу, но никак не мог понять, в чем дело. Его новый второй пилот смотрел прямо перед собой, словно реагировать на остальных членов экипажа было ниже его достоинства.

Неприятный тип. Но что-то в Елисееве все же подкупало Костю. Некий шик, с которым он делал скупые, отточенные движения. Ни одного лишнего, суетливого.

Наверное, недоволен, что поставили в подчинение к мальчишке. Да и Сашка с Олегом скептически поглядывают на новоявленного командира. Только Игорь Игоревич ни на кого не реагирует, погрузился в себя, хмурится, словно ненавидит весь мир.

И все же Костя был доволен своим первым самостоятельным полетом. Несмотря на пережитое волнение из-за ложной бомбы, дальше – тьфу-тьфу – все шло по графику. Они вовремя набрали высоту, заняли свой эшелон и уже через сорок минут должны совершить посадку в парижском аэропорту Орли.

Он глянул на показания приборов. Скорость восемьсот тридцать километров в час, высота десять тысяч метров. Пожалуй, можно выпить кофе.

Сашенька явилась моментально, всем улыбнулась, стараясь привлечь к себе внимание. Особенно она красовалась перед Костей. Оно и понятно, пусть командир оценит расторопность старшей стюардессы. Сашеньке Тарасовой очень хотелось остаться старшей после этого рейса.

– Вам с сахаром, Константин Иванович? Сколько кусочков?

Костя усмехнулся. Раньше никого не интересовало, какой кофе он любит. Наталья приносила чашку и на блюдце клала стандартную аэрофлотовскую упаковку с рафинадом. И никогда не замечала, что упаковка остается нетронутой.

– Мне без сахара.

– Фигуру бережете? – стрельнула глазами Сашенька. – Хотите анекдот? «Я ноль-пятый, вызываю руководителя полетов. Горючее кончилось. Высота три тысячи. Жду инструкций». – «Ноль-пятый, я руководитель полетов. Повторяйте за мной: Отче наш, иже еси на небеси…»

Она засмеялась первая, громко и заразительно. Но только один Олег Петрович поддержал ее добродушным смешком.

– Да что вы какие-то заторможенные? – обиделась Сашенька. – Кому еще кофе, чтоб мне два раза не бегать? Никому? Ну и ладно.

Она налила кофе в чашку, поставила на поднос и подумала, что ей через неделю уходить на сессию. Руководство всегда предоставляло заочникам и вечерникам отпуск. И раньше Сашенька радовалась внеплановому отдыху, поскорее спихивала экзамены кое-как и развлекалась.

Но теперь ей хотелось застолбить за собой место старшей. А то, не ровен час, пока она будет английский зубрить, поставят вместо нее Динку. У той опыта столько же… Или Евлампию. У этой страхолюдины брат какая-то шишка, расстарается ради сестрички.

Черт, так, может, не брать отпуск? Подкатиться к декану, поплакаться, что ее заменить некем, попросить свободный график зачетов. Ведь иногда идут навстречу…

Глава 25

Ну вот и Орли. Лайнер начал снижение. Радист Петраков запросил разрешение на посадку.

Разрешение получено. Борту сто двенадцать – шесть – два рекомендована полоса два-семь.

Штурман Васин рассчитал угол захода на посадку в рекомендованном наземной службой эшелоне.

Две тысячи метров… тысяча восемьсот… восемьсот… Снижение проходит нормально. Все параметры в норме.

– Выпуск шасси, – отдал команду Костя.

– Есть шасси, – отозвался Елисеев.

Но привычного, едва уловимого толчка под корпусом не последовало.

– Командир! – крикнул Сашка Смирнов. – Оба люка закрыты!

Лампочка на табло, сигнализирующая о выпуске шасси, не загорелась.

– Повтори!

– Глухо!

– Еще!

– Нет!

Все взгляды были прикованы к табло. Сашка жал на кнопку выпуска, она утопала до предела, но раскрытие не происходило. Индикатор показывал, что шасси все еще под крылом.

– Заклинило, командир, – повернулся Сашка. – Что делать?

Он внезапно побледнел, на лбу выступили капли пота.

Костя взял микрофон:

– Игорь, связь.

– Есть.

– Я борт сто двенадцать – шесть – два, – стараясь говорить спокойно, сообщил на землю Костя. – У нас заклинило шасси. Жду указаний.

– Борт сто двенадцать – шесть – два, займите эшелон тысяча двести и заходите на второй круг.

– Понял.

Они заходили уже на третий круг, но шасси заклинило напрочь. Сашка Смирнов уставился на табло, гипнотизировал взглядом лампочку индикатора. Не горит! Хотя все внешне нормально, никаких сигналов о неисправности в системе. Такое ощущение, что проклятые люки просто упрямятся.

– Может, гидравлика? – спросил Костя.

– Нет. Хрен знает что!

В кабине повисло напряженное молчание. Экипаж обменивался только короткими репликами.

– Есть?

– Нет.

– Черт!

– Какой у нас вес?

– Сто пять, – доложил Сашка.

– Много, – буркнул Елисеев.

– Предел. – Костя повернулся к нему: – Что будем делать?

– Ты командир, ты и решай, – ответил тот.

– Сука, – в сердцах выдохнул в микрофон Игорь Игоревич.

– Борт сто двенадцать – шесть – два, – залопотали с земли по-английски. – Повторите, не понял.

– Прошу разрешения еще на один круг, – сказал Петраков.

– Есть? Сашка, глянь!

Бортинженер выглянул в иллюминатор, изогнувшись, чтобы удобнее было заглянуть под крыло. Видно плохо, но все же ясно, что на том месте, где должно быть шасси, пустота.

– Я проверю систему, – сорвался с места Сашка.

– Проверяй. – Костя помолчал. – Игорь, запроси нам верхний эшелон.

– Перегрузкой попробуешь? – спросил Елисеев.

– Один выход, – пожал плечами Костя.

– Что случилось? – спросила Евлампия.

На бортинженере лица не было. Он стремительно прошел мимо, рванул ведущую на нижний уровень дверь и помчался по крутой лестнице.

Сашенька замерла, проводив его взглядом.

– Вы думаете, что-то случилось? – помертвевшими губами шепнула она.

– А то нет, дура! – в сердцах выдохнула Евлампия. – Иначе какого черта мы на посадку пятый раз заходим?!

– Разве пятый? – растерялась Сашенька.

– Только молчи, – строго приказала Евлампия. – Поняла?

– Я сейчас… к командиру… – дернулась Сашенька, но Евлампия крепко ухватила ее за руку:

– Стоять! Пока командир не вызовет, не смей лезть под руку!

– Да… Отпусти… больно.

Сашенька потерла запястье.

– Дина, зайди ко мне, – велел по внутренней связи Костя.

Динка вскочила и посмотрела на Таньку:

– Чего это он? Сегодня же Сашка старшая. Да и Ева у них впереди.

– Иди узнай, – пожала плечами Танька.

Они уже сделали объявление о посадке, велели пристегнуть ремни и уже убирали, наводили последний блеск, чтоб не очень задерживаться после приземления. Уж очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на Париж.

– Иду. – Динка заглянула в зеркальце и поправила волосы. – Ну что, скоро сядем?

Танька старалась не смотреть в иллюминатор. Она мельком глянула в него и отвернулась.

– Не знаю. Вроде еще летим.

Динка гордо прошествовала мимо застывших в ступоре Евлампии и Сашеньки, покосилась на них с видом превосходства. Что, их тут двое, а командир ее требует?

С милой улыбочкой она заглянула в кабину:

– Вызывали?

– Да, Дина, – хмуро бросил Костя. – Войди и закрой дверь.

В его тоне было что-то такое, отчего Динке стало страшно. Она плотно прикрыла дверь и замерла.

– Дина, – Костя повернулся к ней, – сейчас ты пройдешь по всем салонам. Ты поняла? Проверишь, все ли пассажиры пристегнуты. Малышей пусть возьмут на руки. Объяснишь, что мы совершаем маневр и что возникнут небольшие перегрузки. Покажешь, как дышать. Пусть не волнуются, если возникнет резкий крен салона. У тебя три минуты. Иди.

– А что? – помертвевшими губами спросила Динка.

– Шасси не вышло. – Костя повернулся к радисту. – Ну что, Игорь?

– Нам дают эшелон три тысячи и возврат на восемьсот.

– Приготовиться к пике, – велел Костя.

– Уважаемые пассажиры. Наш самолет готовится выполнить сложный посадочный вираж… – Едва Динка начала свою лекцию в первом салоне, как Евлампия перебила ее:

– Иди в третий салон, быстро, здесь я сама, – и подхватила Динку с полуфразы: – Детей возьмите на руки, потому что возникнет резкий крен салона…

– Что? – крикнула Танька, но Динка пролетела мимо не останавливаясь.

Влетев в третий салон, она перевела дыхание и объявила:

– Минутку внимания. Срочно пристегните ремни. Детей взять на руки. Сейчас возникнут перегрузки, связанные со сложным виражом лайнера. Просьба не волноваться, рот держать открытым, воздух выдыхать, напрягая уши…

Она пошла по салону, проверяя, все ли выполнили команду.

Так и есть! В семнадцатом ряду сладко дрых полный, плешивый мужчина. Толстый живот выпирал перед расстегнутыми ремнями. Динка поднатужилась, свела вместе оба конца и с трудом защелкнула пряжку.

– А?! – проснулся мужчина.

Он резко ухватил Динку за руку и залопотал по-французски:

– Мой бумажник! Будьте свидетелями, мсье!

Но тут нос самолета резко взмыл вверх, и Динка, не удержавшись на ногах, рухнула на пол.

Оба пилота знали, что заклинившее шасси можно выбросить за счет перегрузок. Резко вверх на две тысячи метров. Сверху наваливается тяжесть, трудно дышать, руки немеют, сердце колотится… А глаза неотрывно следят за приборами.

– Есть, три тысячи, – выдохнул штурман.

– Нижний эшелон свободен, – доложил Игорь.

– Вниз, – велел Костя.

– Есть, – Елисеев до упора сдвинул рукоятку руля.

Теперь земля стремительно неслась навстречу. Желудок подскакивал к горлу, а сила сопротивления стремилась вырвать их из кресел, выбросить вверх.

– Глянь индикатор.

– Нет.

– Ёкалэмэнэ!

– А теперь?

– Нет.

– Повторяем маневр.

И снова вверх, на трехтысячный эшелон, и снова мгновенная тяжесть вжимает, сплющивает людей в креслах…

– Бесполезно, командир.

И вниз…

Танька вцепилась в сиденье откидного стула. Она сползла на пол, прижала его к груди, уткнулась лицом в обшивку.

Вверх – вниз…

И каждый раз она всхлипывала и тихонько скулила:

– Ой, мамочка… пожалуйста… не надо…

Динка ухватилась за ввинченные в пол ножки кресел, подтянулась и сумела сесть. Она низко нагнула голову, укрыв лицо в коленях.

Вокруг стоял дикий визг перепуганных пассажиров.

Вверх – вниз…

Уловив момент, когда наступило равновесие и лайнер принял горизонтальное положение, Динка быстро встала и как ни в чем не бывало с улыбкой пошла из конца салона к началу.

– У всех все в порядке? Пакет не нужен?

Она наклонялась к каждому ряду, и слева, и справа, посылая каждому уверенную дружелюбную улыбку.

– Что это было? – пролепетала женщина с девочкой на руках.

– Воздушная воронка, – соврала Динка. – Но вы не волнуйтесь, у нас очень опытный пилот.

– А можно выйти в туалет?

– Минутку, я узнаю у командира. Ремни не отстегивайте до конца полета.

Он даже не стал надевать рабочий комбинезон. Отвинтил люк в полу и спустился к основным узлам гидросистемы. Лихорадочно ощупывал стык за стыком, узел за узлом. Где заклинило? В чем причина?

Прямо под ним, внизу, с семиметровым размахом находились стойки шасси, скрытые от него еще одной перегородкой. Но основной механизм, приводящий в действие раздвижные шлюзы, был здесь.

Сашка вытер пот со лба и посмотрел на руки. Они дрожали. Спокойно. Надо внимательно осмотреть все еще раз.

Черт! Как смертельно хочется курить! Но нельзя, а рука сама тянется к внутреннему карману кителя…

Или он недоучка, или полный идиот, но он ничего не видит! Он не может найти причину!

Сашка третий раз осматривал одно и то же место, двигался дальше, возвращался – и чувствовал, как панический страх захлестывает его волной.

Страх от своей беспомощности и бесполезности. От него, бортинженера, сейчас зависит все, а он не может ничего сделать и даже не знает, что происходит…

Полтораста человек наверху, над ним, еще спокойно смотрят в иллюминатор на игрушечные пригороды Парижа…

В голове почему-то навязчиво вертелась одна строфа из старой, слышанной в раннем детстве песни:

 
– И надо бы прыгать, не вышел полет,
Но рухнет на город пустой самолет…
 

Нет, они рухнут не на город, они мужественно доползут до отведенной им полосы и грохнутся под завывание авариек и «скорой помощи». Только от этого не легче.

Так, только без паники. Надо взять себя в руки. Посмотрим еще раз. Внимательно. Бывает, что не замечаешь того, что очевидно.

Смущало то, что на табло не было сигналов о неисправности. Он просто не знал, что искать.

Первое, что приходило на ум, – вышла из строя гидравлика, из-за этого могло заклинить створку. Но в кабине на схеме не было сигналов о сбое в гидросистеме.

По тому, как пол ушел из-под ног, Сашка понял, что ребята направили самолет в пике. Правильно, может, эта сволочь от перегрузки выскочит.

Он за что-то уцепился, зажмурился, ожидая, пока лайнер вернется в горизонтальное положение. Каждую секунду он ждал, что сейчас под ногами, внизу, громыхнут раскрывающиеся створки и произойдет выброс шасси.

Нет. Лайнер выровнялся. Пилоты оставили свои попытки.

И тут он увидел… Конечно, все так, как и предполагал…

Не то от ветхости и износа, не то из-за небрежности рабочих во время последней профилактики, но контрящая проволока на одном из узлов гидропровода ослабла. От вибрации во время полета слетела с резьбы фиксирующая гайка, и сквозь крохотное отверстие под давлением вытекла вся гидрожидкость.

Он провел рукой по месту изгиба трубопровода. Алюминиевая трубка была влажной. Но самой жидкости не было видно, она стекла ниже, на следующий уровень…

Ну вот и все. Надежды больше не осталось. Они не смогут выпустить шасси.

Костя молча выслушал Сашкин доклад.

– Значит, пробой гидропровода? – уточнил он.

Елисеев повернул кресло и тоже молчал, глядя на бортинженера.

– Амбец, – подытожил он. – Будем падать на брюхо.

– Садиться, – резко оборвал его Костя.

– Как прикажешь, командир, – развел руками Елисеев. – По мне, что в лоб, что по лбу.

– А почему приборы не показали пробой? – спросил Костя.

– Хрен его знает! – Сашка пощелкал тумблерами. – Значит, и в системе сигнализации сбой. Бывает…

– Раз в сто лет, – буркнул Елисеев.

– Я, что ли, его пробил?! – огрызнулся Сашка.

– Ты, щенок, обязан был машину принять, всю контровку лично проверить! – оборвал его Елисеев.

– Запроси возможность посадки на пену, – велел Костя радисту.

Игорь Игоревич удивленно посмотрел на него:

– У нас предельный посадочный вес. Нам не поможет пена.

– Запроси. И скажи, что, пока они готовятся, мы будем делать круги. Надо сжечь топливо.

– Девять тонн в час, – скептически скривил губы Елисеев. – Сколько кружить собираешься, командир? Часа четыре или пять?

– Сколько надо.

Игорь Игоревич склонился над аппаратурой:

– Сто двенадцать – шесть – два вызывает КДП. Просим посадку на пену. Ждем указаний.

– Сто двенадцать – шесть – два, – отозвался руководитель полетов. – Мы готовим для вас пожарные машины. Сообщите, сколько осталось топлива?

Лайнер выровнялся и начал плавно заворачивать над аэродромом новый круг.

Пассажиры перестали паниковать, но все равно напряженно поглядывали в окна.

– Могу предложить вам прохладительные напитки, – громко объявила Динка.

Она двинулась с тележкой по проходу, и это возымело успокаивающее действие. Все на секунду отвлеклись от происходящего за окном, переключили внимание на нее, сосредоточились на насущных потребностях организма. После перегрузок во рту пересохло, и стаканчик колы или минералки был как нельзя кстати.

Динка раздавала воду, а сама смотрела, не нужна ли кому медицинская помощь.

Бабушке из пятого ряда стало плохо с сердцем. Динка накапала ей корвалол. Отечному мужчине дала нитроглицерин. Девочка лет пяти от перегрузок потеряла сознание, и ей понадобился нашатырь.

Работы невпроворот, а Танька дурью мается. Ревет как маленькая, напрочь отказывается встать на ноги. У Динки не было времени с ней возиться, она так и оставила ее сидящей на полу в закутке.

Когда она вернулась из салона, Танька сидела в той же позе.

Дина намочила ватку нашатырем и сунула ей под нос. Танька резко дернулась, чихнула и крепко ухватила Динку за лацканы жакета:

– Мы падаем, да? Скажи… Мы разобьемся… Я всегда знала…

– Перестань. Чувствуешь, мы летим ровно, даже не снижаемся. Ты посмотри в окно.

– Не могу, – всхлипнула Танька. – Ты знаешь… я… высоты боюсь.

– Как? – опешила Динка. – Как же ты летаешь?

– Ты только никому не говори! – испуганно пролепетала Танька. – А то меня из отряда отчислят…

Динке самой было страшно смертельно, но Танькина логика ее развеселила. Она боится быть отчисленной из отряда больше, чем разбиться…

– Выпей корвалольчику, – Динка накапала ей сорок капель. – Успокойся. Я не понимаю, если так, то какого черта ты пошла в стюардессы?

– Я сама не понимаю… Предложили, и пошла… Я не знала, что начну бояться… – Танька выпила лекарство и перевела дух. – Сначала все было нормально, а потом я однажды глянула вниз… и все… Поняла, что не могу. Мне нельзя разбиваться… Мама и Дуська без меня не протянут…

Динка опустилась рядом и обняла ее:

– Ты же знаешь, что Костик классный пилот. И Илья Андреевич тоже. Говорят, он в полярной авиации служил, а там еще похлеще, чем здесь, бывало…

– Да, Костик классный пилот, – кивнула Танька. – Но я же не дура. Без шасси у нас нет шансов. Мы сядем на брюхо, под фюзеляжем внизу топливные баки. От трения корпус загорится, а если в баках останется хоть капля топлива, то мы взорвемся. Все просто, Диночка. Если не расплющимся в лепешку, то взорвемся и сгорим.

– Они что-нибудь придумают, – как можно убедительнее сказала Динка.

– Что? – Танька опять закрыла лицо ладонями. – Мне так страшно, Диночка… У меня сейчас остановится сердце. И мы так и не побываем в Париже…