Текст книги "Путь к себе"
Автор книги: Елена Купцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
– Ну, предположим. – Анна Владимировна с трудом перевела дух. – А как быть с образованием?
– Я с ней позанимаюсь. Лариска вон рвется в бой. Маша у нее опять сегодня весь день провела. Справимся.
– И все же меня беспокоит юридическая сторона дела.
– Я, кажется, знаю, кто нам может помочь.
– Как же?
– Ольга Всеволодовна. Митина мама Она какая-то шишка в гороно. А не поможет, так посоветует что-нибудь.
– Так позвони ей.
Лика замялась, теребя в руках платок. Анна Владимировна удивленно приподняла брови:
– В чем дело?
Лика молчала.
– Это из-за Мити?
– Да. Позвони лучше ты.
– Может, объяснишь, наконец, что у вас стряслось?
– Ты же сама все знаешь. Он в меня влюблен.
– Ну, это и слепому видно. А ты лапа ему отставку из-за этого… как его… – она защелкала пальцами, – фотографа.
– Виталия.
– Угу. Он мне сразу не понравился.
– Но ты же его никогда не видела!
– И ни капельки не жалею об этом. Одно имечко чего стоит!
– Ma, ты странная какая-то. Не могут же все Виталии быть подонками.
Она запнулась, вспомнив колючие глазки Борова, вонючий дым в лицо и обещание поставить на конвейер. Всезнающий Нико уже успел ей объяснить, что это значит. Лику передернуло от одной мысли, что могло с ней произойти.
– В любом случае все позади. Помрачение рассудка было временным, без патологических изменений. – Она невесело усмехнулась.
– А если он позвонит? Опять помчишься среди ночи, задрав хвост?
– Нет, – Лика покачала головой. – Нет.
Она не все сказала матери. Он уже звонил, через три дня после кошмара на вокзале, клялся и божился, что приезжал с деньгами, но ни ее, ни Борова не застал, решил, что она не сталa ждать и сама уехала домой. Еще умолял о встрече, говорил, что соскучился, жаловался на Нинель, мол, достала его за эти три дня своим блядством и пьянством, хоть беги.
Она слушала его вполуха, не вникая особо в его слова, спросили только:
– Где ж ты был эти три дня? Почему меня не искал?
– А что тебя искать? – опешил он. – Не маленькая ведь. Я тут с Нинель колготился, ни сна ни отдыха. Виноват я перед ней, понимаешь?
– Понимаю. Решил искупить свою вину и поэтому меня Борову в пользование оставил, чтобы ему не обидно было. Очень хорошо понимаю.
– Да о чем ты? Какое такое пользование? Я не…
– Ты вот что, забудь мой номер и больше не звони.
Он замолчал, будто переваривал ее слова. Она хотела повесить трубку, но почему-то медлила. Размазывала манную кашу по тарелке, по выражению Ларисы. Тягомотина.
– А он правда тобой попользовался? – неожиданно спросил Виталий.
Лика растерялась, не зная, что ответить, столько было в его вопросе неподдельного любопытства.
– Эй, Ленка, не томи, – настаивал он. – Боров сам тебя трахнул или уступил кому-нибудь? Нет, погоди, не отвечай. Сам попробую догадаться. М-м-м, значит, так. Кликухи так просто не даются, то есть он наверняка импотент, логично?
– Логично, – нехотя согласилась Лика.
Он говорил так деловито и увлеченно, что у нее появилось чувство, будто ее втягивают в какую-то занимательную игру, вроде «Угадайки». Не ломаться, не юлить, «да» и «нет» не говорить. Угадайка, угадайка – интересная игра. Она даже слегка развеселилась. Почему бы и не поморочить ему голову напоследок.
– Поехали дальше, – продолжал между тем он. – Если не Боров, значит, кто-то еще. Скажем, клиент. Плешивый командировочный, добропорядочный отец семейства, который спит и видит вырваться из объятий своей женушки и, добравшись ло Первопрестольной, оттянуться там по полной программе. Я прав?
– Угу, – Лике оставалось только поражаться его прозорливости. Типаж срисован, как с натуры.
– Тебе понравилось?
– Что? – Лика даже поперхнулась.
– Ну, с ним – понравилось?
– Ты что, спятил?
– Да ладно тебе. Не на парткоме ведь. Это ж мечта каждой женщины – хоть минутку побыть в шкуре шлюхи. Так что можешь считать, что тебе подфартило.
Лика не выдержала и расхохоталась, настолько самоуверенным и нелепым был его тон.
– Вот это здорово. Может, я тебя еще и благодарить должна?
– А что? Может быть.
– Вынуждена тебя разочаровать. Ничего такого не было. Вернее, плешивый был, но и только.
– Ты все врешь!
– Как угодно. А номер мой все же забудь. Пока!
Она решительно опустила трубку на рычаг, как отрезала. Телефон трезвонил еще с полчаса, но она не отвечала. С нее довольно. И ничего, кроме облегчения, она в тот момент не чувствовала.
Знакомый подъезд, знакомая лестница. А вот и его дверь. Лика протянула руку к кнопке звонка и в нерешительности отдернула ее. А что, если он дома?
Когда она договаривалась с Ольгой Всеволодовной о встрече, то не решилась спросить, дома ли Митя. И теперь жалела об этом. Слишком много разного обрушилось на нее в последнее время – заботы, волнения, разочарования. Увидеть сейчас его глаза, полные любви и боли, было бы чересчур. События последних дней притупили грызущее чувство вины перед ним и ей хотелось, чтобы все оставалось как есть.
«Ну что я дергаюсь, – подумала Лика. – Может быть все уже прошло, отболело и забылось, и я, как всегда, преувеличиваю». Она поправила волосы и позвонила. Дверь бесшумно распахнулась. Ее ждали.
Ольга Всеволодовна была хрупкой, миниатюрной женщиной, что называется, неопределенного возраста. Ее удлинённое бледное лицо было все еще красиво. Темные глаза, которые всегда так напоминали ей Митю, смотрели сейчас сдержанно и прохладно.
Она отступила назад, пропуская Лику в переднюю, и протянула ухоженную, наманикюренную руку. Тихо звякнули тонкие серебряные браслеты.
– Здравствуй.
– Здравствуйте. Ольга Всеволодовна. Извините, что пришлось побеспокоить вас.
– Ничего. Я рада буду помочь. Заходи.
В квартире было тихо, только где-то приглушенно урчал телевизор.
– Чай будешь? Или, может быть, кофе?
– Нет спасибо. Я на минутку.
Они устроились в гостиной под лампой с оранжевым абажуром. В ее теплом свете лицо Ольги Всеволодовны казалось совсем молодым.
Сгладились даже озабоченные трещинки у рта. Видно, не случайно все абажуры в доме были выдержаны в розово-оранжевых тонах.
– Итак, твоя девочка.
– Да, девочка. Я подобрала ее на Казанском вокзале. Она там пела, попрошайничала, ну, как это бывает. На вид ей лет десять.
– Анна Владимировна сказала мне, что у нее есть мать.
– Если можно ее так назвать. Чудовищное создание, алкоголичка.
– Но все же мать.
– Маша согласилась пойти со мной без всякого принуждения, с радостью при одном лишь условии.
– И каком же?
– Что я ее не буду бить.
Ольга Всеволодовна вопросительно приподняла тонкие брови.
– Она была вся в кровоподтеках, – пояснила Лика, отвечая на ее немой вопрос. – Живого места не было.
– Ужасно.
– Да. Она как маленький забитый зверек. Сжимается в комочек при каждом резком движении. Сейчас, правда, немного успокоилась.
– Ты хочешь удочерить ее? – неожиданно спросила Ольга Всеволодовна.
– Н-не знаю. – Лика замялась. – Я еще не решила, как лучше. Одно ясно – матери ее возвращать нельзя. И в детский дом тоже. Пропадет.
– Но ты понимаешь, надеюсь, какую ответственность берешь на себя? Ты еще так молода. Зачем тебе такая обуза? И ещe неизвестно, какие пороки она унаследовала у своих родителей.
– Вы прямо как моя мама! – сорвалось у Лики.
– Ничего удивительного. Мы лучше знаем жизнь. А тебе стоило бы прислушаться.
– И выбросить ее обратно на помойку, как старый башмак! – горячо воскликнула Лика. – А потом всю жизнь не знать ни минуты покоя и замаливать свой грех.
– Ну, грех-то, положим, не твой.
– А чей же? Я дала ей надежду и не могу ее отнять. Такое страшное предательство она не перенесет.
– Понимаю. Ну что ж, если ты так решительно настроена. подумаем, что можно сделать. – Она на секунду задумалась. – М-м-м… Для начала можно оформить опеку, но для этого все равно необходимо лишить мамашу родительских прав. Как фамилия девочки?
– Разуваева, Разуваева Мария. Отчества не знает.
– Москвичка?
– Точно не знает, но вряд ли.
Ольга Всеволодовна черкнула пару слов в изящном перламутровом блокноте.
– Я постараюсь навести справки.
– Спасибо. – Лика с облегчением вздохнула. – Есть еще вопрос со школой.
– Ну, это не вопрос. Выбери какую-нибудь недалека от дома и сообщи мне номер. Я договорюсь.
– Ольга Всеволодовна, я… я…
От волнения и переполнявшей ее благодарности Лика едва могла говорить. Голос ее задрожал. Она прижала руки к груди, силясь хоть как-то выразить свои чувства.
– Я так признательна вам. Вы и сами не знаете, что для нас сделали.
– Успокойся, я пока еще ничего не сделала. А вообще-то я должна была бы ненавидеть тебя, но что-то не очень получается.
От такого поворота Лика опешила.
– Но… но за что?
– За то, что ты сделала с моим сыном. Он ведь женится.
– Как?!
– А ты не знала?
– Нет. На ком?
– На этой вашей Виктории. Она почему-то беременна от него. И он, как честный человек…
Она не договорила, только горло дернулось, судорожно и беспомощно. Лика молчала, не зная, что сказать. Услышанное сразило ее. Она и помыслить не могла, что все зайдет так далеко. «Митя, Митя, что же ты наделал!»
– А я так надеялась, что моей невесткой станешь ты, – тихо сказала Ольга Всеволодовна, так тихо, что Лике пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать.
Она увидела ее глаза совсем близко, и сердце ее сжалось, столько было в них невысказанной боли и отчаяния.
Словно весь мир рушился вокруг нее. Лика впервые видела ве такой, без защитной брони, без привычной радушной улыбки. Но это продолжалось всего лишь какое-то мгновение. Ольга Всеволодовна виновато улыбнулась, словно устыдившись своей несдержанности, и легко провела руками по лицу. Приладила на место сползшую маску. Подбородок дернулся вверх, плечи расправились. Лика поняла, что аудиенция закончена.
Когда она вышла на Бронную, уже совсем стемнело. Зажглись редкие фонари. Ветер налетал порывами, пробирался под куртку, бесцеремонно взметывал волосы. Лика накинула капюшон, поглубже засунула руки в карманы и побрела к Патриаршим прудам. Хотелось побыть одной, спокойно подумать, получше разобраться в своих чувствах.
Аллейка у пруда была пуста, лишь две собаки резвились в отдалении, разминая затекшие лапы. Их хозяйки мирно беседовали у самой кромки воды.
Лика присела на скамейку и глубоко задумалась. Сердце щемило от острого чувства потери. Митя ей больше не принадлежит. То, что она привыкла считать своим, утрачено навсегда. Она и помыслить не могла, какое огромное моего занимал он в ее жизни, как грело ее сознание того, что есть на свете человек, который примчится по первому ее зову, где бы она ни была, который за счастье почтет просто быть рядом, ничего не прося взамен.
И теперь все кончено. Ее верный рыцарь изменил ей, выбросил ее из своего сердца и впустил туда другую. И кого! Толстую, нахрапистую Вику. Хорошенькая замена, ничего не скажешь! Такое можно с собой сотворить только с отчаяния. Лика горько усмехнулась. А чем Вика, собственно, хуже ее? Только фигурой не вышла, да и это тоже как сказать. Зато она, наверное, умеет лучше любить его, не то, что Лика.
«Я ведь только тем и занималась, что отпихивала его обеими руками, не пускала к себе, – подумала Лика. – Решала свои проблемы, не задумываясь над тем, что мне на самом деле нужно. А что мне, собственно, нужно? Ясного ответа нет».
Она, наверное, могла бы вернуть его, заставить бросить Вику, отменить эту нелепую свадьбу. Могла бы… но зачем? Что она может предложить ему взамен? Ничего определенного, одни сплошные «может быть». Так стоит ли огород городить? Или, может, стоит? Что сейчас плещется в ней? Уязвленное самолюбие или нечто большее?
Лика вдруг почувствовала, что она на скамейке не одна. Рядом сидел высокий худой старик в темном пальто и будто дремал, положив руки на трость и уперев в них острый подбородок. За размышлениями она и не заметила, как он подошел.
Лика искоса оглядела его. Длинное лицо, обтянутое морщинистой кожей, заострившийся нос, седые волосы спускаются почти до плеч. Неожиданный типаж.
Он пошевелился, словно ощутив на себе ее взгляд, и посмотрел на нее внимательно и спокойно. Так смотрят старые и очень мудрые птицы.
– Какое милое у вас лицо, – сказал он вдруг. – Игра света и тени. Милое и очень несчастное. Не грустите, Аннушка еще не пролила подсолнечное масло.
– А вы кто, Воланд? – спросила Лика.
Он улыбнулся:
– Ну вот, если на Патриарших, значит, сразу и Воланд. Нет, конечно. Он бессмертен, а я вот умираю.
От того, как он это сказал, спокойно и безразлично, у Лики холодок пробежал по коже.
– Рак, – продолжал он между тем. – Алчный, ненасытный, всего меня сожрал изнутри. Так что перед вами, деточка, лишь оболочка, истинное вместилище духа. Не смотрите так тревожно. Умирать не страшно, страшнее жить и смотреть, как умирают другие.
– И вам не хотелось бы стать бессмертным, как Воланд? – тихо спроста Лика.
Он качнул головой.
– Как вы еще молоды! Бессмертие – это одиночество, гулкая, звенящая пустота. Чудовищная плата за сомнительное удовольствие, именуемое жизнью. К счастью… – он пристально вгляделся в ее лицо, – к счастью, вам этого познать не суждено.
– Бессмертия или одиночества?
– Ни того ни другого. Вы слишком хороши для этого, вас в покое не оставят.
– Нo вот как раз сегодня я осталась одна, – неожиданно для себя сказала Лика. – Потеряла очень близкого и дорогого человека.
– Теряя, находим. Я потому и подсел сегодня к вам, чтобы сказать об этом. И еще попросить…
Он замолчал. Лика выжидающе посмотрела на него.
– Попросить о чем?
– Зайдите в воскресенье в церковь на Ваганьковском кладбище и поставьте свечку за упокой души раба Божия Павла. Не забудете? Павла.
– Не забуду. Но…
– Не ладо ничего говорить. Просто сделайте это для меня. Вы напомнили мне женщину, которую я любил когда-то, очень давно, да, верно, и сейчас еще люблю, впрочем, можете и не делать. Я вас не неволю.
– Я сделаю это.
– Благодарю. – Он взял ее руку и прикоснулся к ней сухими губами. – Благодарю. И помните: теряя, находим.
Он уходил медленно, тяжело опираясь на трость. А Лика все смотрела ему вслед, пока темнота не поглотила его.
Ну что ж, терять так, терять. Ведь не случайно же этот странный красивый старик подсел именно к ней и именно сегодня. Знак судьбы, если угодно, который нельзя не распознать. «Она почему-то беременна от него», – прозвучал в ушах Лики потерянный голос Митиной мамы. Почему-то беременность не бывает. Просто Митя сделал свой выбор. Ты слишком уязвим, когда любишь сам; спокойнее и приятнее, когда тебя любят. Хороший принцип, стоит взять на вооружение. И не мешать жить ни себе, ни ему. С глаз долой, ну и так далее…
На следующий день Лика забрала документы с журфака и перевелась на факультет журналистики МГИМО.
Часть II Взрослая жизнь
– «Жизнь так скучна и безобразна. Прекрасна только смерть, а жизнь – лишь уродливая прелюдия к ней».
Томный женский голос плавно лился из динамика диктофона, играя обертонами. Если бы не так манерно, то было бы совсем недурно, подумала Лика, порхая пальцами по клавишам компьютера. Этакий извращенный декаданс. Девушка и смерть.
Ее собеседницей на этот раз была Агата Литовская, модная сценаристка, в свои «неполные двадцать» с кокетливым хвостиком лет сочинившая сюжеты нескольких фильмов, которые благополучно и канули в черную дыру отечественного проката, Молодые мэтры относились к ней снисходительно-иронично, более отвязанные – восторженно. Именно поэтому главный редактор модного журнала «Лось» и заказал Лике это интервью.
– Звучит красиво, – услышала она свой голос на пленке. – Совсем как у Сократа. Противоположности притягивают друг друга. Любовь прекрасна, значит, бог любви – уродлив. Жизнь уродлива, значит…
– Смерть прекрасна! – подхватила Агата. – Вы очень тонко понимаете вопрос.
– Остается только выяснить, чем именно прекрасна смерть.
– Но это же очевидно! Тонкая белая шея со следами черных пальцев…
– Выпученные глаза и сизый вывалившийся язык.
– Бр-р-р, как мерзко!
– Извините, попробуем ешс раз.
– Мраморная белая грудь, а на ней свернулась кольцами черная змея с пурпурным узором на спине.
– Искаженное агонией лицо, тело, сведенное судорогой, синюшный оттенок кожи.
– С вами я чувствую себя как в анатомическом театре.
– Мне очень жаль, но это лики смерти.
– Мария Антуанетта кладет голову под нож гильотины. Роскошные волосы, струясь, свисают до земли.
– Вам нравятся отрезанные волосы?
– С чего вы взяли? – Агата нервно облизнула тонкие алые губы.
– Но ей же отрубили голову. Вместе с волосами. Даже представлять не хочется выражение ее лица.
– Вам не хватает воображения. – Утомленные ресницы взлетели до бровей. Томность моментально куда-то улетучилась, «интересная бледность щек» сменилась румянцем. Вполне земное создание, даже не верится. «Браво! – мысленно поздравила себя Лика. – Маску все же удалось стянуть».
А теперь самое время вставить воспоминания однокашника, подумала Л ика, отрываясь от компьютера. Она быстро вставила в диктофон другую кассету и перемотала на нужное место. Сергей Лахнович, кинорежиссер: «Агата Литовская? Помню, конечно, как не помнить. Только тогда она была Литовченко. Фамилию позже сменила. Ты бы ее не узнала. Запуганная провинциалочка из Харькова с мышиными волосами и жутким малоросским выговором. Как она с ним боролась, это надо было видеть! Просто ломала себя. Но он ей и помог поначалу. Даже блеснула пару раз в институтских постановках по Гоголю. Но не всю же жизнь Хиврю играть. Это как бы типичная история успеха по-американски. Скромная Золушка из провинции завоевывает столицу и становмтся украшением бомонда, русской Гретой Гарбо. Я имею в виду имидж, а не кинокарьеру. Сплошная выдумка, игра воображения, планомерно и целеустремленно воплощенная в жизнь».
Лика снова переставила пленки и услышала свой собственный голос.
– Кто для вас Грега Гарбо?
– Грета Гарбо – это я.
– ???
– Ее душа переселилась в меня.
– Я не слишком большой эксперт в этом деле, но мне всегда казалось, что душа переселяется в человека в момент его рождения. Когда вы родились, Грега Гарбо еще была жива.
– Со мной было иначе. В какой-то момент ее душа просто вытеснила мою.
– И вы помните, как это произошло?
– Я как бы умерла и родилась заново, уже совсем другим человеком. Я перестала узнавать себя в зеркале. Пришлось многое изменить, прежде чем я себя узнала и сказала: «Да, это я!»
– Значит, вам приходилось уже умирать?
– Меня зовут Агата. Агат – мой камень, черный камень смерти. Мне суждено не раз еще умирать и возрождаться в новом обличье.
«Великолепная мистификаторша, – подумала Лика. – Истинный талант. Как раз то, что надо нашим читателям. Слопают и попросят еще, письмами завалят».
Мелодичное журчание телефона оторвало ее от работы. Кто там еще? Оказалось, Лариса.
– Лика, ты? Слава Богy, что я тебя застала! Немедленно приезжай домой.
– Я сейчас не могу. Срочная работа. Интервью надо сдавать.
– К черту твое интервью? Ребенок гибнет!
– Машка?
– Я нашла у нее на руках следы иглы.
Пока она мчалась из редакции домой, успела передумать обо всем, что произошло с Машей за последние годы. Воспоминания роем теснились в голове. Маша на школьном вечере в белом кружевном платье, с огромным бантом в струящихся волосах поет «Аве Марию». Молитвенно сложила на груди ручки в белоснежных перчатках, глазки-незабудочки устремлены в небо. Звонкий голосок порхает по залу. Слезы на глазах директрисы. Ангел, ангел!
Победа на конкурсе «Юные таланты Москвы», приглашение на телевидение, восторги, цветы, съемки о рекламных роликах. И наряду со всем этим сомнительные друзья, мелкие кражи из дома, участившиеся в последнее время поздние возвращения, неприкрытая ложь. И теперь вот это.
Удочерила ее Лариса. Все получилось как-то само собой. Они много времени проводили вместе, очень привязались друг к другу, и мама Лара вскоре стала для девочки самым близким человеком. Когда с подачи Ольги Всеволодовны встал вопрос об оформлении, Лариса зазвала Лику к себе и, смущаясь, спросила, что она собирается делать.
– Как что? – Лику слегка удивил ее вопрос. – Ты же знаешь.
– А мама?
Лариса знала, что несмотря ни на, что Анна Владимировна далеко не в восторге от решения дочери.
– По-моему, опа уже смирилась с неизбежностью и даже где-то полюбила Машку. А почему ты спрашиваешь?
– Видишь ли… – Лариса замялась, – ты так еще молода, у тебя будут свои дети, а я…
– Ну конечно, ты у нас древняя старушка, – попробовала пошутить Лика, но тут же поняла, что игривый тон здесь неуместен.
Лариса вся напряглась и так крепко вцепилась в подлокотники кресла, что побелели костяшки пальцев.
– Дело тут вовсе не в возрасте, – глухо сказала она. – Просто у меня не может быть детей. Неудачный аборт в восемнадцать лет. Приговор окончательный, проверено. А так хочется…
Голос ее оборвался. Лика не знала, что и сказать ей. В голове вертелись какие-то избитые фразы, одна другой пошлее. Лариса опередила ее:
– Не напрягайся, не надо ничего говорить. Я уже давно думала о том, чтобы взять ребенка из детдома, но тут появилась Машка, и все встало на свои места. Для меня началась новая жизнь. Пусть она станет моей дочкой, а? Так будет лучше для всех.
Глядя на нее, Лика не нашла, что возразить, и довольно легко согласилась.
Оглядываясь назад. Лика понимала, что ей не в чем упрекнуть Ларису. Она делала для девочки все, что могла, и даже больше. Равно, как и она. Лика. Тогда почему же, почему?
Лариса встретила ее простоволосая, бледная, без малейших следов косметики на лице. Она как-то сразу постарела, осунулась, смотрела встревоженными глазами, как подстреленная птица. Из-за ее плеча высунулась Маша. Волосы вздыблены в немыслимом начесе, глаза, обведенные черным, лихорадочно блестят, улыбка какая-то идиотская.
– Ну вот, явилась по тревоге? Скорая помощь на дому.
– Маша, что это с тобой? Ты похожа на пугало?
Лика силилась улыбнуться, но выходило плохо. Перемена в девочке была чудовищна. И губы темно-синие. Жуть!
– И ты туда же! Вот скукотища! Это ж мой новый имидж. Но-вый и-миджжжж! – упоенно зажужжала она, тряся волосами. – Отпад!
– Отпад, – согласилась Лика. – Как в страшном сне. И кто же тебе такой сотворил?
– Знакомый один, в «Утопии» познакомились. Или нет, в студии, – Она нахмурила бровки, вспоминая. – А в «Утопии» уже продолжили. Или нет… Не помню точно.
– Много же ты успела за вчерашний день. И кто же он, твой новый знакомый?
– Фотограф, профессионал, между прочим. Виталий зовут. Отпадный мужик. Обещал меня поснимать задаром.
– Так-таки и задаром?
– Да говорю ж тебе. Считает, что из меня выйдет толк, ну, для фотомодельного бизнеса. У него связи. Еще сказал, что если буду хороню себя вести, устроит мне гастроли. А я – девочка-паинька. Так что еду! Греция, Турция. Египет! Сказка! Oй! – Спохватившись, она захлопнула себе ладошкой рот. – И трепло же я.
Лика сделала незаметный предупреждающий жест побелевшей. как мел, Ларисе. Улыбнулась, как могла, бодро:
– Потрясающие новости. И когда же ты едешь?
– А ты не против? – Маша подозрительно уставилась на нее.
– Нет, конечно. Такое предложение на дороге не валяется. А он что, просил родителям не говорить?
– Просты. Ни родителям, ни вообще никому. «Предки, – говорит, – старье отсталое, не поймут».
– Очень мило. Но ты не можешь уехать без разрешения родителей. Ты пока несовершеннолетняя.
– Фигня все это! – самоуверенно заявила Маша. – Он обещал паспорт сделать. Я на вид совсем взрослая. Аза деньги сейчас что угодно отштампуют.
– Ты что, разбогатела?
– Не-а. Он все берет на себя.
– Ясно. А это тоже он?
Лика взяла ее руку и повернула к свету. На нежной, в голубых прожилочках, коже виднелись темные точки. Маша попыталась выдернуть руку, но Лика крепко держала ее.
– Ну что ты вцепилась, больно! Я ж не виновата, что меня от другого не колбасит.
Лика обменялась с Ларисой озабоченным взглядом. И кто мог знать, что дело зашло так далеко.
– Как его фамилия, не помнишь?
– Федченко, кажется, а может, и нет. Не помню, блин, начисто память отшибло. Мне бы сейчас поспать, а?
– Ты бы поела сначала, – сказала, поморщивший Лариса.
– Неохота.
Она ушла в спальню. Лика сделала Ларисе знак остаться.
– Ее надо срочно в клинику. У меня есть знакомый врач, я все устрою. Не выпускай ее никуда.
Виталий. Виталий Федченко, а может, и нет. Превосходные стартовые данные для поиска, ничего не скажешь. Лику буквально начинало трясти от ярости, когда она произносила про себя это имя. И как такую мразь только земля носит?
Она только что отвезла Ларису с Машей в частную клинику в Одинцово. Небольшая старинная усадьба посреди парка, свежий воздух, уютные интерьеры, ничто не напоминает больницу.
– Не волнуйтесь, – успокаивал ее главврач. – Ей здесь будет хорошо. А вы пока подумайте, где она будет жить после курса лечения. Главное – оторвать ее от московской среды, сменить на время антураж и образ жизни.
Легко сказать. Ей впервые приходилось принимать такое важное решение. Деньги, в общем, не такая уж большая проблема. Она достаточно зарабатывает, но именно поэтому уехать с Машей надолго никуда не может, накрепко привязана к Москве. Значит, бросить работу и полностью взять на себя заботу о Маше придется Ларисе. Но об этом они поговорят потом. Еще будет время.
Сейчас ее испепеляла только одна мысль. Разыскать этого подонка Виталия и размазать по стенке. Камня на камне не оставить.
Перед глазами стояла Маша, длинноногий белокурый эльф с пустыми глазами и безжизненно повисшими руками. Сдувшийся воздушный шарик.
Информацию она получила неожиданно быстро. Секретарша рекламного агентства сообщила ей, что Виталий Федченко, фотограф, действительно сотрудничает с ними, только сейчас в студии его нет. Болен. Живет где-то из Солянке.
– Если хотите, могу уточнить адрес, – любезно добавила она.
– Спасибо, не стоит.
Лика вышла на улицу. Щедрое июньское солнце брызнуло в глаза, заставив зажмуриться. Вокруг сновали люди, бурная московская жизнь шла своим чередом, но Лика не замечала ничего вокруг. Мозг напряженно работал. Невероятное совпадение, слишком невероятное, чтобы быть правдой, но все же, все же.
Она и не заметила, как оказалась перед знакомых домом. Тут все было как много лет назад, только, может, чуть почище. Проходя под гулкой подворотней, она живо вспомнила свои бурные переживания тех дней, влюбленную девчонку, которой она была тогда, ошарашенную новыми, неизведанными эмоциями, загипнотизированную, сбитую с толку! И странного, загадочного мужчину рядом с ней, его электризующие прикосновения, неожиданные звонки, которые заставляли ее вздрагивать и терять голову.
«До чего ж я была глупа и наивна, – думала Лика. – Сейчас об этом смешно вспоминать, а тогда…»
Она быстро нашла нужный подъезд, сбежала по истоптанным ступеням в подвал и решительно нажала кнопку звонка. Никто не ответил, но она была настойчива и все жала и жала на кнопку. Раскатистая трель вспарывала глухую тишину за дверью, будоражила, рвала уши.
Наконец послышались торопливые шаги.
– Иду, иду! Что так раззвонились!
Голос был мужской, с легким прибалтийским акцентом.
Лика уже догадалась, кто это. Ульмас Пяст, любитель крабьих клешней и рыбьих хвостов. Интересно, удастся ли ей поколебать его хваленое нордическое хладнокровие. Лике вдруг стало весело, даже злоть куда-то улетучилась.
– Открывайте! – громко крикнула она. – Полиция нравов!
Он замер за дверью. Она почувствовала его замешательство и решила подлить масла в огонь:
– Господин Федченко Дома? У меня ордер на обыск.
Он пробормотал что-то невразумительное и загремел цепочкой.
– Поскорее, пожалуйста.
Она с трудом сдерживала смех. Полцарства за то, чтобы увидеть сейчас его физиономию.
– Сейчас, сейчас.
Дверь медленно поползла в сторону. Лика шагнула в коридор и при первом же взгляде на него поняла, что отмщена за тот жуткий вечер, когда Виталий чуть не заставил ее раздеться при всей честной компании. Надменности на его лице не осталось и следа, лишь растерянность и испуг. Еще бы, ведь рыло-то наверняка в пуху.
– В чем, собственно, д-дело? – спросил он запинаясь.
– Вы Федченко?
– Нет-нет, он там… – Он неопределенно махнул рукой. – Но он, как это сказать, не в форме. Болен.
Он силился разглядеть ее лицо, но не мог. В коридоре было темно, и свет падал на нее сзади. Он вытягивал шею, смотрел, одна ли она или кто-то еще остался на лестнице.
Насладившись своим триумфом. Лика протянула руку к выключателю на стене. Тусклая пыльная лампочка скупо осветила обшарпанные стены. Похоже, ее не меняли все эти годы.
Он так и влился глазами в ее лицо, и выражение паники на нем постепенно сменилось довольно глупой улыбкой облегчения.
– Вот это фи-ннт, – протянул он. – Я же вас помню. Вы та самая бабочка, которая упорхнула от нас в самый разгар веселья. До сих пор помню ваше невинное детское плечико. Когда же это было? Три, четыре года назад?
– Больше.
– Конечно. ГэКаЧеПе, Белый дом. Столько воды утекло, а я вас сразу узнал. Неизгладимое впечатление. А вы не изменились.
Лика повнимательнее пригляделась к нему. Он тоже не слишком изменился, только поредели волосы на висках, да у глаз появились морщины и предательские мешочки. Сын подземелья.
– Решили-таки попозировать мне для портрета?
– А что, похоже?
– Не очень.
– Где Виталий?
– У себя, где ж еще. Зализывает раны. Бурная, знаете ли, жизнь.
Она проскользнула мимо него и толкнула знакомую дверь.
В ноздри ударил затхлый запах давно не проветриваемого помещения. Комната была погружена во тьму, плотные занавески до пола не пропускали света. На кровати в углу что-то пошевелилось.
Лика быстро пересекла комнату и отдернула занавеску. Свет упал на кровать. Виталий лежал одетый на скомканных простынях и слабо пытался защититься рукой от яркого света.
Впечатление было такое, словно его только что переехал бульдозер. Распластанное тело, осунувшееся лицо, обтянутое серой пергаментной кожей, потрескавшиеся губы, слезящиеся глаза.
Лику передернуло от одной мысли о том, что эти руки, которые елозили сейчас по грязной простыне, когда-то прикасались к ней.
– Пи-ить, – простонал он, еле шевеля губами. – Пи-итъ!
Она стояла, не в силах пошевельнуться. Он сделал над собой усилие и сфокусировал на ней взгляд. Это явно далось ему с трудом. На лбу выступили капельки пота.
– А-а-а, – завыл он вдруг. – А-а-а… Прилетела птичка посмотреть на старого дружка. А чево, смотри, блин, мне не жалко. Радуйся’.
– А с чего мне радоваться?
– Как с чего? Сама свежа. как роза, а я… Во жизнь довела.
– Жизнь тут ни при чем. Сам себя довел.
– Угу, читав мораль, тешься, только попить дай.
Лика плеснула воды из банки в облупленную чашку и, приподняв его голову, поднесла к губам. Он жадно глотал, трясясь от наслаждения. Бессильно откинулся на кровать попытался вытереть мокрый подбородок, но не смог. Лика сделала это за него.
