Текст книги "Чародейка по соседству (СИ)"

Автор книги: Елена Эйхен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

Прежде чем я успела хотя бы моргнуть, женщина бросилась ко мне и с неожиданной силой обхватила шею, прижав к себе так крепко, что я едва не потеряла равновесие. От неё пахло пылью дальних дорог и чем-то сладким – то ли сушёными яблоками, то ли мёдом.

Я застыла, ошеломлённая. Руки беспомощно повисли вдоль тела. Кто она?

Передо мной стояла пожилая женщина с серебристыми волосами, в поношенном, но аккуратном платье цвета выгоревшей травы. Её глаза поблёскивали, как мокрый гравий после дождя.

– Я тётя Элизабет! – радостно пропела она, наконец отпуская меня и делая шаг назад, чтобы как следует рассмотреть. – Сестра твоей матушки, родная кровинка!

Я уставилась на неё.

Сестра мамы? Но у мамы не было сестры. По крайней мере, никто – ни она, ни бабушка с дедушкой – никогда о такой не говорил. В семейных рассказах, что я слышала с детства, упоминались лишь мамины братья. И те давно разъехались кто куда.

– Тётя… Элизабет? – переспросила я, настороженно. – Вы уверены? Я… я никогда не слышала, чтобы у мамы была сестра.

Тётя Элизабет пренебрежительно махнула рукой, точно отмахивалась от надоедливой мухи. Улыбка не померкла ни на её губах, ни в сияющих глазах.

– Ах, да что там слышать, милочка! – с лёгкой усмешкой сказала она. – Семья моя давно от меня отказалась. Совсем. – Она театрально приложила ладонь к груди, словно вспоминая боль, с которой уже успела сродниться. – Выгнали из дома, представь себе. Как последнюю нищенку. И всё – только потому, что я осмелилась выйти замуж по любви! За нашего дворецкого, Карлоса… Ах, какой это был мужчина! – Её взгляд на мгновение затуманился, потеплел. – Но для родителей это непростительный позор. Мезальянс! Так они говорили. И вычеркнули меня из жизни. Навсегда.

Я пыталась переварить услышанное.

Мои бабушка и дедушка? Те самые, что всегда казались воплощением кротости, доброты и безграничного терпения… Выгнали родную дочь – за то, что она вышла за дворецкого?

Это звучало… невероятно.

– Но… они же были такими добрыми, – пробормотала я, скорее себе, чем ей.

– Видимость, родная, видимость! – вздохнула тётя Элизабет. – Под маской доброты порой прячется каменное сердце.

Ну да бог с ними, с упокоившимися. А я вот услышала, что ты здесь, совсем одна, в этом… – она оглядела покосившееся крыльцо и заросший крапивой палисадник с неприкрытым неодобрением, – … в этом милом захолустье осталась. И решила: надо ехать! Надо поддержать племянницу. Всё же кровь не водица.

Тут меня осенило.

– Тётя… а как вы узнали, где я? – спросила я, всматриваясь в её лицо.

Тётя Элизабет едва заметно замялась. Её взгляд на мгновение уплыл к облупленному забору, словно там мог прятаться ответ.

– Ох, милая, слухи, знаешь ли… – протянула она. – Они, как перекати-поле: катятся куда хотят, проникают, куда не ждёшь. Кто-то где-то услышал, кто-то передал… Я просто держала ухо востро. Искала родную кровиночку – и нашла!

– А зачем вы меня искали?

– Муж мой умер, – тихо сказала она и подняла глаза к небу, словно надеялась, что он услышит. – Я поехала в родительский дом с надеждой. Думала – может, кто-то из родных остался. Хоть кто-то. Но оказалось – только ты. Соседи рассказали. Про братьев никто ничего не знает. Следов нет. А твой адрес в столице удалось выведать… Там я и услышала, что ты теперь здесь, одна. И поняла – нельзя медлить.

Вроде всё сходилось.

Её рассказ был гладким, как отполированный речной камешек – и таким же непроницаемым. Где-то внутри меня шевельнулось смутное, едва уловимое подозрение… но прогнать пожилую женщину, которая появилась на пороге с таким теплом в голосе (пусть и с туманными объяснениями), я не могла. Совесть не позволила бы, даже если она трижды самозванка.

– Ну… – вздохнула я. – Добро пожаловать, тётя Элизабет. Только сразу предупреждаю: звать вас особенно некуда. Дом, как видите, требует вложений – не только души, но и лома с топором. Места мало, удобств ещё меньше.

– Пустяки, родная, пустяки! – бодро отмахнулась тётя Элизабет и, не колеблясь ни секунды, переступила порог, будто возвращалась в родные хоромы. Она оглядела прихожую: голые стены, просевший пол, пыльные паутинки в углах. – Ох, мило! – воскликнула она с неподдельным восторгом. – Настоящий уголок для вдохновения! Я ведь не привереда, Эмилия. Главное – крыша над головой и доброе сердце рядом. А уж обосноваться мы с тобой сумеем! Я рукодельница, и в порядок дом привести – для меня одно удовольствие!

С этими словами она сняла свой поношенный плащ и ловко повесила его на единственный гвоздь, торчащий из стены.

Я смотрела, как он покачивается в такт её шагам, и ощущала, как контроль над ситуацией – и без того зыбкий – окончательно ускользает из моих рук.

В животе громко заурчало. Голод, мучивший с самого утра, напомнил о себе самым убедительным способом.

– Тётя, – сказала я, стараясь вернуть разговор в более практичное русло, – прошу прощения, но я ужасно голодна. Со вчера почти ничего не ела. Вся моя скромная провизия – в телеге. Она стоит… – я кивнула в сторону забора, за которым виднелся угол повозки, – … возле дома соседа. Если мы перетаскаем всё сюда, я смогу хоть что-то сварганить.

– Возле соседа? – тётя Элизабет нахмурилась, но уже через мгновение её лицо просветлело. – Ну и отлично! Разомнём косточки! Пошли, родная, пошли. Голод не тётка, как говорится… Тётка здесь только я! – весело заявила она и захихикала своей шутке, явно довольная игрой слов.

Повозка, битком набитая узлами, мешками и ящиками, стояла у соседского крыльца, частично загромождая подход в дом. Я внутренне поморщилась. Мог бы хоть оставить поближе к моему дому. Ух, какой!

Мы едва подошли к задку телеги, и я только протянула руку к первому тюку, как дверь соседнего дома со скрипом распахнулась. На пороге появился Кристиан.

Он выглядел так, будто только что проглотил осиное гнездо. Светлые глаза метали искры, губы были сжаты в тонкую линию. Он держался за косяк, и почему-то мне показалось, что под этой напряжённой позой прячется усталость. Он был измотан – чем, неясно, но это ощущалось.

– Надеюсь, вы насладились тишиной, – процедил он. Голос у него был хрипловатый. – Потому что я – нет.

По спине пробежали знакомые иголки раздражения. Усталость, голод и внезапное вторжение тёти Элизабет истончили моё терпение до состояния рваной паутинки.

– Давно не виделись, сосед, – парировала я. – Кто же виноват, что мои вещи оказались у твоего порога⁈ Не знаешь? А что до тишины… Наверное, у тебя слишком большие уши – вот и кажется, что мы говорим громко.

Тётя Элизабет, стоявшая чуть в стороне, переводила взгляд то на меня, то на Кристиана. Глаза у неё округлились от любопытства – в них уже разгоралась искра интереса, как у зрителя перед началом спектакля.

Кристиан прищурился. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, а затем скользнул в сторону тёти.

– Это кто? – резко спросил он, кивнув на неё. – Подкрепление для осады моего дома?

– Моя тётя Элизабет, – отрезала я. – И мы как раз собираемся освободить твой драгоценный проход. Так что, если ты исчезнешь и перестанешь сыпать сарказмом, как птица над… – ну, ты понял – нам удастся справиться куда быстрее.

Тётя Элизабет вдруг шагнула вперёд, сложив руки на груди. Её лицо расплылось в самой что ни на есть доброжелательной улыбке.

– Ох, соседушка, не серчайте! – защебетала она. – Мы же не со зла, ей-богу! Племянница моя, Эмилия, только что въехала – сами понимаете, суматоха, неустройство… Как это бывает. Сейчас мигом всё приберём! И проход освободим, и шуметь не станем, не волнуйтесь, голубчик!

Говорила она так сладко, тепло и убедительно, что Кристиан, кажется, на секунду растерялся. Его взгляд метнулся с неё на меня, затем обратно. Ярость в глазах понемногу угасла, уступая место настороженному изумлению – он явно не ожидал столь дипломатичного вмешательства.

– Ладно, – буркнул он, отступая на шаг. Потом, немного понизив голос, добавил: – А вы ведь потом ещё и готовить будете? – Он почесал затылок, и в глубине светлых глаз вспыхнула мысль. – Помогу вам всё дотащить в дом, если… и меня накормите.

Я уже открыла рот, собираясь выразить всё, что думаю об этой «щедрой» сделке, но тётя Элизабет опередила:

– Непременно, соседушка, непременно! – воскликнула она с энтузиазмом, хватая ближайший узелок.

Кристиан фыркнул, развернулся и ушёл обратно в дом, громко хлопнув дверью.

Тётя Элизабет подмигнула мне, играючи.

– Хмурый тип, а? – с улыбкой пробурчала она. – Но ничего, милая, мы с ним поладим. Всех соседей приручала! А теперь давай таскать, – добавила она, хватая следующий узел. – Живот уже сводит от голода, глядя на все эти мешки! Надеюсь, у тебя там есть что-нибудь вкусненькое, кроме муки?

Через минуту Кристиан снова вышел – уже переодетый в тёмные штаны и клетчатую льняную рубашку. С этого момента дело завертелось с неимоверной скоростью.

Глава 6

– Святые угодники! – ахнула тётя и засеменила следом за мной. – Ребёночек!

Я выбежала на берег, спотыкаясь о корни. И увидела её.

Маленькая девочка. Лет пяти, не больше. Сидела она посреди крошечного, грубо сколоченного плотика из неочищенных брёвнышек, который прибило к камышам у самого берега. Плот был настолько мал, что казалось, одно неловкое движение – и девочка окажется в воде. Она поджала ножки, уткнувшись лицом в колени. Плечики отчаянно подрагивали. Светлые, растрёпанные волосы падали на грязное, промокшее платьице.

– Деточка! Голубушка! – завопила тётя Элизабет, останавливаясь и заламывая руки. – Кто тебя, сиротинушку, сюда принёс? Ох, горе-то какое!

Медленно, стараясь не делать резких движений, я приблизилась к девочке. Едва ступив в воду, почувствовала, как туфли намокают, и через мгновение обувь отозвалась смачным хлюпаньем.

– Девочка? – позвала я как можно мягче. – Милая? Ты как сюда попала?

Девочка медленно подняла голову. Глаза, огромные и синие, как васильки, опухли от слёз. Носик покраснел. Личико, испачканное грязью, выражало такой чистый страх, что у меня внутри всё перевернулось. Она смотрела широко раскрытыми глазами, словно оленёнок, загнанный волками.

– Не плачь, солнышко, – попыталась я успокоить, протягивая руку. – Сейчас мы тебя отсюда заберём. Всё будет хорошо.

Но девочка лишь сильнее вжалась в свой жалкий плот, замахав руками, когда я попыталась приблизиться. Её испуганный взгляд метнулся куда-то за моей спиной.

– Ну и что это ещё такое? – раздался резкий, хрипловатый голос.

Кристиан. Остановился в двух шагах позади меня, руки на бёдрах, лицо озарено лунным светом – хмурое, недовольное, с глубокой складкой между бровей. Он смотрел на девочку как на неожиданную и крайне неприятную помеху.

– Кристиан! – сказала я. – Ты только не пугай её ещё больше! Видишь, она и так напугана до смерти!

Но произошло нечто неожиданное. Девочка перестала всхлипывать. Она долго смотрела на Кристиана. И вдруг потянула к нему ручонки. Тоненький, дрожащий голосок прозвучал в тишине:

– Хочу на ручки! К дяде!

Я замерла. Тётя Элизабет прикрыла рот ладонью. Кристиан… Кристиан просто остолбенел. Он посмотрел на протянутые к нему ручонки, потом на меня, потом снова на девочку, явно не понимая, что происходит и как вообще стал «дядей».

– Она тебя просит, – тихо сказала я, пытаясь поймать его взгляд. Он выглядел так, будто ему только что предложили поймать дикого грифона голыми руками. – Возьми её. Видишь, она тебя не боится.

– Я? – Кристиан фыркнул, но его взгляд снова прилип к девочке. В его светлых глазах мелькнула растерянность. – Я же… я не умею…

– Возьми ребёнка, Кристиан, – настаивала я, уже почти приказывая. – Она промокла, замёрзла, напугана. Ей нужна помощь. Сейчас же!

Девочка снова всхлипнула, её нижняя губа задрожала, и она ещё решительнее потянулась к нему:

– На ручки!

Кристиан тяжело вздохнул, будто готовясь к казни. Он сделал шаг вперёд, к самой кромке воды. Его движения были неловкими, скованными. Наклонился. Сильные руки нерешительно обхватили хрупкое тельце девочки и подняли с мокрого плота. Она мгновенно вцепилась в него мёртвой хваткой, обвила шею и прижалась мокрым личиком к щеке. Затихла. Только довольное сопение нарушало тишину.

Кристиан замер, держа ребёнка на руках, как неопознанный и слегка опасный артефакт. Он стоял по щиколотку в воде, совершенно неподвижный, глядя куда-то поверх головы девочки с выражением глубочайшего недоумения на лице. Казалось, он боялся пошевелиться, чтобы не сломать хрупкую ношу. В его глазах, обычно таких колючих и настороженных, я видела нарастающую панику. И что-то ещё… мягкое, неуловимое, глубоко спрятанное. Он был явно растроган этим внезапным доверием маленького, напуганного существа, но изо всех сил старался этого не показать.

– Ну вот, – прошептала тётя Элизабет, утирая слезу платочком. – Видишь, Эмилия? Душа-то у него добрая, хоть и прячет под колючками. Держит-то как… бережно.

– Давайте уже в дом, – пробурчал Кристиан, наконец очнувшись. Он осторожно выбрался на берег. – Холодно тут. И она… прилипла.

Сосед зашагал по тропинке, неся девочку на руках.

Мы – следом. Тётя Элизабет шептала что-то успокаивающее девочке, но та не реагировала, уткнувшись в плечо Кристиана. Я глядела на эту невероятную картину: суровый, замкнутый мужчина, пытающийся казаться недовольным, осторожно нёс маленького ребёнка. Что-то тёплое и щемящее сжалось в груди.

Кристиан направился прямиком к моему крыльцу и сел на верхнюю ступеньку.

Тётя немедленно начала суетиться:

– Ох, бедняжечка, вся дрожит! Эмилия, родная, беги, принеси одеяльце тёплое, новое! Да водички. И сахарку! Сахар – от испуга первое дело!

Я кивнула и бросилась в дом. Вернулась с одеялом, кружкой тёплой воды с ложечкой сахара и куском оставшегося сырного пирога.

Тётя Элизабет бережно укутала девочку в одеяло, пока Кристиан всё также неподвижно сидел, служа ей живой опорой. Девочка немного отодвинула лицо от его плеча, но руки не отпустила.

– Вот, солнышко, выпей водички, – ласково сказала тётя, поднося кружку. – Сладенькая. И пирожка кусочек хочешь?

Девочка молча кивнула. Она осторожно отпила глоток, потом ещё, потом ухватила кусок пирога и принялась его сосредоточенно жевать.

– Ну вот, молодец, – одобрила тётя. – Теперь скажи нам, лапушка, как тебя зовут?

Девочка проглотила пирог и прошептала так тихо, что мы едва расслышали:

– Анжелика.

– Красивое имя! – воскликнула я. – А сколько тебе лет, Анжелика?

Девочка задумалась, потом подняла растопыренную ладошку с пятью пальчиками. Я точно угадала.

– Ох, какая большая уже! – воскликнула тётя. – А откуда ты, милая? Как ты тут оказалась, одна на плотике?

Личико Анжелики снова сморщилось, губы задрожали. Большие глаза наполнились слезами.

– Мама… ушла на небко, – всхлипнула она. – Папа… папа болен. А тётя… Его жена вместо мамы… – Она замолчала, глотая слёзы. – Тётя злая. Ночью… ночью посадила меня на плот. И сказала: плыви куда хочешь. И… и толкнула. – Она снова прижалась к Кристиану, пряча лицо у него на плече. – Я боялась!

Тётя Элизабет ахнула и начала причитать о «бессердечной ведьме». У меня же сжалось сердце от гнева и жалости. Отправить ребёнка одного, ночью, на утлом плоту по реке… Это чудовищно. Я поймала взгляд Кристиана. В его глазах, обычно таких холодных, горел настоящий гнев. Он молча сжал губы, и его рука на спине Анжелики сжалась в кулак, но тут же разжалась, когда девочка всхлипнула.

Мы покормили Анжелику, напоили сладкой водой. Она успокоилась, но усталость и пережитый ужас брали своё. Глазки начали слипаться.

– Спать хочешь, солнышко? – спросила я мягко.

Она кивнула, зевнула и снова уткнулась в Кристиана.

– Ну что ж, – вздохнула тётя Элизабет. – Пора укладывать. Эмилия, давай постельку ей приготовим? Будет спать с нами.

Но тут Анжелика резко подняла голову, глаза снова широко раскрылись от страха.

– Не хочу! – прошептала она, цепляясь за Кристиана. – Хочу к дяде!

– Но почему? – удивилась я.

– Он на папу похож.

Мы с тётей переглянулись.

– Анжелика, родная, – начала тётя ласково, – дядя, он… он тоже спать хочет. И у него дом свой. А ты пойдёшь с тётей Эмилией и со мной. Мы тебе сказку расскажем…

– Нет! – Анжелика замотала головой, и слёзы снова брызнули из глаз. – С дядей! Хочу с дядей! Не уйду! – Она вцепилась в него ещё крепче, словно боясь, что мы силой оторвём её.

Кристиан смотрел на меня поверх головы ребёнка. В его глазах – паника, граничащая с отчаянием. Он явно не знал, что делать.

– Кристиан, – тихо сказала я. – Она напугана до смерти. Она тебя… выбрала своим защитником. Придётся принимать гостью.

Он посмотрел вниз, на прилипшую к нему девочку. Её ресницы были мокрыми от слёз, щека прижата к его рубашке. Она дрожала.

Кристиан тяжело вздохнул. Очень тяжело. Он закрыл глаза на секунду, потом открыл.

– Ладно, – согласился он, – Пусть… переночует на диване.

Осторожно подняв Анжелику на руки, он направился к дому.

– Но… – попыталась возразить я.

– Без тебя разберёмся, – отрезал он, не оборачиваясь. – И это заберите. – Он протянул мне одеяло. – У меня своих хватает. Утром… утром всё обсудим. Во время завтрака. У вас.

Вот хитрец!

– Конечно, соседушка, – выдохнула тётя Элизабет, утирая слёзы. – Ну вот, видишь? Растопила наша маленькая девчоночка твоего хмурого ледышку. Сердцем сразу поняла его доброту.

– Он не мой, тётя. – отмахнулась я, наблюдая, как впервые за время нашего знакомства сосед выглядел… уязвимым. И по-человечески настоящим.

– Ну да.

Тётя кивнула и засеменила в дом. Я осталась на крыльце, глядя на освещённое лунным светом окно соседа. Там мелькнула тень – Кристиан прошёл по комнате, неся свою маленькую, нежданную ношу. Что он там делает? Как укладывает плачущую девочку, которая не хочет его отпускать?

Уголки губ сами собой дрогнули в слабой улыбке. Под этим слоем колючек, сарказма и мрачных историй оказался хороший человек. И маленькая, напуганная девочка каким-то чудом сумела дотронуться до его сердца.

Глава 7

Я тяжело вздохнула, глядя на гору покупок, небрежно сваленных в угол нашей единственной комнаты. Голод сжимал живот в тугой, болезненный узел, а мысль о готовке посреди пыльного хаоса казалась подвигом на грани невозможного. Но толку от уборки всё равно мало, пока не подлатаем крышу и не вставим стёкла. Так что я лишь прошлась влажной тряпкой по столу, смахнула пыль с печки да кое-где по полу. Остальное – позже.

Тётя Элизабет, впрочем, излучала просто ураганную энергию.

– Ну что, племяшка, засучим рукава! – бодро провозгласила она, повязывая на пояс передник, выкопанный из старого сундука. – Муку давай, яйца, сыр. И масло не забудь! Состряпаем сырный пирог – пальчики оближешь.

Она развернулась к Кристиану, стоявшему у дверного косяка с мрачным видом.

– А ты, соседушка, дров нам наколешь? Печь-то без толку простаивает, а без огня – мы как без рук.

Кристиан фыркнул, но всё же направился к груде старых, искривлённых поленьев, сваленных у задней стены дома. Я наблюдала за ним сквозь проём, что когда-то назывался окном, а теперь лишь дыра в стене. Сосед скинул клетчатую рубашку и остался по пояс обнажённым. И зачем я только смотрю?

Мускулы на его спине и плечах перекатывались под кожей при каждом взмахе топора. Это… завораживало. Он колол дрова с лёгкостью, но с таким выражением лица, будто каждое полено нанесло ему личную обиду.

– Любуешься? – его голос, хрипловатый и насмешливый, заставил меня вздрогнуть. Я резко отвела взгляд, чувствуя, как щёки вспыхивают жаром. Поймал.

– Наблюдаю, как ты обращаешь потенциально полезные дрова в щепки, годные разве что для растопки мышиного гнезда, – парировала я, хватаясь за миску для теста. – Экономнее надо, господин яблочник. Или твои яблоньки дровами плодоносят?

Он что-то буркнул в ответ – слишком тихо, чтобы разобрать слова, но тон был явно не из любезных. Я решила не реагировать и сосредоточилась на тёте Элизабет.

Она уже всыпала горку муки в большую, чуть помятую миску, что досталась мне вместе с домом. Мука взметнулась лёгким облачком и осела ей на ресницы и кончик носа.

– Ох, ветерок-озорник! – весело воскликнула тётя, смахивая пудру с лица. – Так, Эмилия, родная, масло сюда – холодненькое. И яйца разбей, три штучки. А я пока щепотку соли добавлю да водички плесну.

Она замешивала тесто уверенными, сильными движениями, ловко подворачивая края. Тесто быстро превращалось в гладкий, упругий шар.

– Видишь? Ничего сложного. Руки помнят, хоть давно и не баловала себя выпечкой. Карлос, светлая ему память, обожал мои пироги…

Голос её на миг дрогнул, но она тут же собралась.

– А теперь, пока тесто отдыхает под полотенчиком, займёмся начинкой! Этот козий шедевр… натрём его мелко-мелко.

Полотенце-то я купила. А вот про тёрку – не подумала. Да и в доме её не оказалось.

– Нечем сыр тереть, тётя.

– Ох, жаль как. Что ж, значит, придётся мелко порезать.

Пока мы с тётей резали сыр, Кристиан занёс в дом охапку аккуратно наколотых дров и бросил их у печи.

– Она хоть работает? – хмуро спросил он, глядя на облупленную краску.

– Уж точно лучше, чем ты, – отозвалась я, подходя с щепоткой сухих трав для растопки.

Разжечь огонь оказалось задачей не из простых. Печь фыркала, дымилась, упрямо отказывалась втягивать дым – он валил обратно в комнату, застилая всё густой серой пеленой и заставляя нас кашлять.

– Ой, беда-беда! – всполошилась тётя Элизабет, отчаянно размахивая передником. – Труба, поди, забита! Соседушка, голубчик, не посмотришь?

– Дело в задвижке, – хмуро отозвался Кристиан. Он потянулся вверх и одним движением открыл её, шевеля губами – я готова была поклясться, что он бормочет проклятия.

Дым, к счастью, пошёл в нужном направлении, втягиваясь в трубу с ленивым вздохом.

– Герой! – воскликнула тётя Элизабет с неподдельным восторгом. – Садись, садись, отдохни! Скоро пирог в печи запляшет!

Пока пирог зарумянивался, щедро наполняя дом умопомрачительным ароматом, мы занялись столом. Вернее, попытались. Грубый деревянный стол был цел, а вот со стульями вышла незадача. Один развалился под соседом, едва он попытался присесть, и меня чуть не скосило приступом смеха, когда он схватился за мягкое место. Больно, наверное. Другой же стул отчаянно скрипел, будто вот-вот готов был последовать печальному примеру первого.

– Эх, беда у нас с мебелью, – сокрушённо вздохнула тётя. – Знаешь что, Эмилия? А не перенести ли нам трапезу на воздух? Самый настоящий пикник! Травка-то под ногами – нежная, солнышко ласковое…

Идея, простая и гениальная, очаровала меня. Я полезла в сундук и достала большой лоскут плотной ткани, слегка выцветшей, но безупречно чистой – остаток старой занавески. Мы расстелили его прямо перед крыльцом, на траве, прогретой солнцем. Туда же водрузили дымящийся золотисто-янтарный пирог.

А в это время на печи тихонько побулькивал котелок с чаем, распространяя волшебные благоухания – терпкую свежесть смородинового листа и душистую сладость земляники.

Мы устроились на ткани. Кристиан, после мимолётного замешательства, опустился напротив меня, и его длинные ноги, как две неуклюжие стрелы, с трудом уместились на отведённом пространстве. Тётя ловко разломила пирог на крупные, аппетитные куски – нож, увы, тоже оказался в списке забытого. Придётся на днях снова наведаться на рынок. У соседа я просить не хотела.

Тётя управлялась по хозяйству с такой непринуждённой ловкостью, словно это было её природным ремеслом. Меня это, конечно, удивляло – ведь мама, истинная аристократка до кончиков пальцев, была почти беспомощна в подобных делах. Видимо, тётины руки, закалённые долгими годами простой жизни, научились этому искусству. Иначе я просто не могла понять, как две родные сёстры могли быть столь разными.

Пирог оправдал все ожидания. Горячий сыр растекался тягучей, солоноватой рекой, а корочка, золотистая и невероятно хрустящая, таяла во рту.

– Ну вот, совсем другое дело! – удовлетворённо промурлыкала тётя, смакуя крошки на кончиках пальцев. – Кров над головой, солнышко ласкает, еда – пальчики оближешь, да и соседи подобрались что надо… Чего ещё душе надо для полного счастья? – И она лукаво перевела взгляд, медленно скользнув от моего лица к Кристиану и обратно.

Кристиан, с явным удовольствием смакуя пирог, хмуро взглянул на тётю.

– Соседи что надо? – фыркнул он. – Вы о тех, что в лесной чаще? Или о тех, что под землёй обитают?

– Ой, полно тебе, соседушка! – тётя Элизабет отмахнулась, но я уловила внезапно вспыхнувший в её глазах огонёк любопытства. – Не пугай нас понапрасну!

– Не пугаю, а предупреждаю, – он отломил ещё кусок, и голос его стал тише, обретя нарочитую, зловещую таинственность. – Места здесь древние. Пропитаны магией до последнего камня. И не вся она светлая. Вот, скажем, в туманные ночи у речной излучины… Смех… А вслед за ним – плач, леденящий душу. Это Старые Тени зазывают. Они любят неосторожных путников… или чересчур любознательных соседок. – Его взгляд скользнул в мою сторону, полный мрачного предзнаменования.

Я с трудом подавила желание запустить в него спелой ягодой. Кристиан делал это специально! Нагнетал жуть, чтобы мы бросили всё и бежали прочь.

– Какая прелестная сказка на сон грядущий, – сказала я сладко – ядовито, разливая душистый чай по трём грубым глиняным кружкам. – Только до ночи ещё далеко.

Аромат стоял божественный.

Кристиан поморщился, но промолчал, принимая кружку. Тётя Элизабет, однако, и не думала отступать.

– Ах, не слушай ты его, Эмилия! Страшилки – это у него такой… своеобразный способ пофлиртовать, я сразу поняла! – она подмигнула мне с таким преувеличенным значением, как будто знала всё на свете. Кристиан резко закашлялся, поперхнувшись чаем. Тётя продолжила: – А места здесь, я чую, благодатные. И люди… добрые встречаются. – Её взгляд ласково упал на Кристиана. – Вот ты, соседушка, хоть и бурчишь, а дрова наколол, с печью помог… Доброе сердце, вижу я!

Кристиан поперхнулся снова. Закашлявшись, он поставил кружку, поднялся и отряхнул штаны от крошек.

– Сердце у меня самое заурядное. А дрова колол, потому что замёрз. А теперь – прощайте. Дела ждут.

Он кивнул нам обеим – коротко, сдержанно – и направился к своему жилищу. Тётя Элизабет выдохнула с преувеличенной грустью.

– Эх, какой же он упрямый. Но ничего, растопим мы его, племяшка, растопим! Как тягучий сыр в печи!

Пока я мыла кружки в ведре с речной водой, тётя аккуратно складывала ткань.

Затем я приготовила корзинки на завтра. С рассветом – на разведку. Нужно узнать, какие травы дарят эти места и какую пользу они могут принести.

Вечер спустился тихий и тёплый, первые звёзды загорались одна за другой на темнеющем бархате неба. Я ловила себя на мысли: несмотря на всю странность положения, присутствие тёти не обременяло. Она суетилась, щебетала, окутывая руины дома каким-то невероятным теплом, которого здесь так не хватало. Да и пирог она испекла – пальчики оближешь. А теперь, примостившись на крылечке, составляла список для рынка. Эх, лишь бы монет хватило…

Кристиан больше не показывался. До тех пор, пока…

Тишину разрезал звук. Чистый, высокий, пронзительный – полный настоящего отчаяния. Детский плач.

Он доносился со стороны реки. Оттуда, где в траве мерцали призрачные огоньки светлячков и где, по словам Кристиана, в туманные ночи смеялись и плакали Старые Тени.

Мы с тётей Элизабет замерли, взгляды скрестились в немом ужасе. Неужели правду сказал сосед? На крыльце его дома возникла тень – Кристиан вышел и застыл, лицо напряжённое.

Плач повторился. Нет, это точно ребёнок! Живой и настоящий!

Я сорвалась с места и бросилась к реке, едва сдерживая дрожь, навстречу леденящему душу звуку.