Текст книги "Чародейка по соседству (СИ)"

Автор книги: Елена Эйхен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 34

– Кто ты? – мой голос прозвучал чужим, мёртвым.

Она застыла на полпути, её рука с кружкой замерла в воздухе. Улыбка, такая тёплая и привычная, медленно сползла с её лица, обнажая растерянность.

– Что, милая?..

Я сделала шаг к ней. Земля под ногами казалась зыбкой.

– Кто... – я с трудом протолкнула слова сквозь ком в горле, – ...такая Элеонора?

Кружка выскользнула из её пальцев. Звякнув о каменные ступени крыльца, глина разлетелась на десятки осколков. Вода тёмным пятном расползлась по пыльным доскам.

Тётя Элизабет... Элеонора... смотрела на меня, её лицо в один миг стало бледным, как полотно.

– Милая... да что ты такое... – она сделала шаг назад, инстинктивно прижимая руки к груди. – Это, наверное, почтальон тебе глупостей наговорил... У него злой язык, ты же знаешь...

Её голос дрожал. Она пыталась отшутиться, но выходило жалко, испуганно, и эта фальшь только доказывало, что всё сказанное Элвином – правда...

В этот момент из-за дома, вытирая руки о штаны, показался Герберт. Он, должно быть, услышал шум. Его голубые глаза обеспокоенно скользнули по осколкам, по застывшей Элеоноре, и остановились на мне.

Он всё понял в ту же секунду, увидев в моих дрожащих руках старое объявление.

Их замешательство, их пойманные, виноватые взгляды – всё это стало ответом.

Я протянула им объявление о розыске. Бумага трепетала на ветру.

– А это... – мой голос сел, превратился в хрип. – Это тоже правда?

Герберт уставился на рисунок. Его загорелое, морщинистое лицо посерело. Элеонора ахнула и прикрыла рот ладонью, её плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Предательство.

Я думала, я знаю, что это такое. Я пережила Альдориана, который забрал мою жизнь и отдал её другой. Я пережила вчерашний день с Кристианом – его поцелуи, полные огня, и его слова, полные льда, когда он назвал всё «ошибкой». Я думала, я знаю всё.

Но это...

Эти двое. Старик, которому я дала кров и огород. Женщина, которую я впустила в свой дом, в своё сердце, которую начала считать семьёй. Моя «тётя». Они смотрели, как я борюсь, как пытаюсь построить новую жизнь на руинах старой, и всё это время лгали мне в лицо.

Горячая, удушливая волна обиды и ярости поднялась из глубины души, застилая глаза.

– Вы все лжёте! – выкрикнула я, отступая на шаг, подальше от них, от этого дома, от Кристиана, который всё ещё молча стоял у калитки, наблюдая за этой сценой. – Каждый из вас! Вы все лгуны!

Слова эхом разнеслись над лесом, и снова наступила тишина.

Элеонора – я уже не могла думать о ней иначе – рухнула на ступеньки крыльца, прямо среди осколков разбитой кружки. Она не плакала, она выла – сухими, страшными, раздирающими душу рыданиями, не смея поднять на меня глаз.

– Прости... прости меня, деточка... – шептала она, вцепившись пальцами в своё поношенное платье.

Герберт застыл, как громом поражённый, сжимая в руках старую шляпу. Он смотрел то на меня, то на рыдающую Элеонору, и ничего не говорил. А Кристиан... Кристиан оставался у калитки.

Они все смотрели на меня. Ждали. Что я сделаю? Что скажу? Прокляну? Прогоню? Разрыдаюсь?

А я не могла. Я не чувствовала ничего, кроме пустоты. Выжженной, ледяной пустоты, даже большей, чем осталась после Альдориана. Я думала, заполнила её – работой, домом, новыми людьми, этим... этим гнездом беглецов. Но оказалось, что всё это время я просто строила замок из песка.

Воздуха не хватало. Старые деревья, ледяные яблоки, эти лица – всё давило на меня, впечатывало в землю.

Я не выдержу. Ещё секунда, и я закричу.

Я резко развернулась.

– Эмилия! – услышала я за спиной то ли окрик Кристиана, то ли всхлип Элеоноры.

Я не ответила. Просто побежала.

Я неслась, не разбирая дороги. Подальше от дома, подальше от них. От лжи, что, казалось, пропитала воздух, землю, на которой я ещё пыталась удержаться.

Ветки хлестали по лицу, оставляя горячие, жалящие полосы. Ноги путались в высокой траве и корнях, я споткнулась, едва не упала, но удержалась и побежала дальше. Слёзы, злые и горячие, застилали глаза, превращая лес в расплывчатое зелёно-коричневое пятно. Очень быстро лёгкие загорелись огнём, в боку закололо так, что стало трудно дышать.

Я вылетела на берег реки, едва не рухнув в воду. Тихая, спокойная гладь отражала безмятежное небо. Какое равнодушие. Какое издевательство.

У берега, привязанная к старому колу, покачивалась лодка. Маленькая, древняя, просмолённая. Лодка Кристиана.

Я не думала. Руки действовали сами. Я подбежала, дёргая непослушными пальцами узел верёвки. Он поддался не сразу, я сорвала ноготь, но даже не почувствовала боли. Я оттолкнула лодку от берега, запрыгнула в неё. Схватила тяжёлые, занозистые вёсла.

Я гребла. Неумело, отчаянно, без всякой техники. Вода сопротивлялась, вёсла казались неподъёмными, но я заставляла себя работать, вкладывая в каждый гребок всю ярость, боль, разочарование.

Лодка медленно ползла к середине реки. Подальше от берега. Подальше от них.

Когда берег превратился в далёкую зелёную полоску, я бросила вёсла. Они с грохотом ударились о деревянное дно. Я съехала по скамье вниз, свернулась калачиком на мокрых, пахнущих тиной досках.

И только тогда позволила себе заплакать.

Я не знала, сколько прошло времени. Солнце ползло по небу, сначала припекая нещадно, потом становясь мягче. Лодку медленно кружило течением.

Я плакала, пока слёзы не закончились. Плакала о муже, который променял меня на иллюзионистку. О стариках, что втёрлись ко мне в доверие. О Кристиане, который разбудил во мне женщину только для того, чтобы одним словом втоптать меня обратно в грязь.

Слёзы иссохли, оставив на щеках солёные, стягивающие кожу дорожки. Наступила апатия. Тупая, вязкая. Я лежала, глядя в бездонное синее небо, и слушала тишину. Её нарушал только тонкий, назойливый писк. Комары. Они кружили надо мной, садились на руки, на лицо, и я с каким-то отстранённым любопытством наблюдала, как они пьют мою кровь. Мне было всё равно. Пусть.

Солнце коснулось верхушек деревьев на том берегу, окрасив реку в расплавленное золото. Вечер. Стало прохладно. Я продрогла, намокшее платье липло к телу.

Нужно было возвращаться.

Я села, потирая онемевшие руки, искусанные до красных волдырей. Попыталась поднять весло. Но руки не слушались. Они как будто стали чужими, ватными, безвольными. Я попробовала снова, но весло выскользнуло и с глухим стуком упало на дно.

Я застряла. Одна посреди реки, и у меня просто не осталось сил, чтобы грести.

И тут я увидела его.

Сначала просто тёмная точка на воде, отделившаяся от берега. Она двигалась. Плыла. Прямо ко мне.

Кристиан.

Нет. Только не он. Я не хочу с ним говорить. Не хочу его видеть. Я отвернулась, сжавшись на скамье, и уставилась на противоположный берег, делая вид, что никого нет.

И тут…

Плеск.

Тяжёлая рука схватилась за борт лодки, и та качнулась. Я вскрикнула, едва не упав.

Он был уже у лодки. Вода стекала по волосам, по напряжённым плечам. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его тёмных глазах в свете заката нельзя было прочесть ничего, кроме тоски.

– Эмилия.

Глава 35

Я отвернулась, сжавшись на скамье. Ноги онемели, искусанные до волдырей, руки горели огнём, а в душе было так пусто, что даже боль от предательства уже не чувствовалась – только холод. Я не хотела его видеть. Никого не хотела.

– Уходи, – прошептала я, глядя на тёмную полоску дальнего берега. – Оставь меня в покое.

Он фыркнул. Звук получился громким, сдавленным. Вода вокруг него тяжело плескалась, когда он пытался удержаться на месте.

– Отличный план, травница, – его голос был хриплым от холода и злости. – Просто замёрзнешь здесь насмерть. Ты хоть понимаешь, как холодно? А я не собираюсь торчать в ледяной воде всю ночь, пока ты наслаждаешься своей трагедией. Возвращайся на берег.

– Мне всё равно. Я тебя не звала. Уходи.

Наступила тишина. Я слышала только его тяжёлое, прерывистое дыхание. Думала, он уплывёт. Оставит меня. Но когда он заговорил снова, его голос изменился. Лёд в нём стал твёрже, острее.

– Так значит, всё? – спросил он тихо. – Элвин победил?

Я замерла.

– Он пришёл, – продолжил Кристиан, и я чувствовала, как его взгляд буравит мой затылок. – Бросил тебе в лицо кучу гадостей, и ты сломалась. Именно этого он и хотел.

Он не унимался. Голос его креп, набирая силу.

– Он хотел, чтобы ты осталась одна, Эмилия. Совсем одна. Чтобы твоя маленькая «семья», которую ты тут собрала, развалилась. Они сейчас стоят там, на берегу. Ждут. Ждут, когда ты вернёшься и прогонишь их. Ты позволишь этому ублюдку победить? Позволишь ему разрушить то единственное, что ты здесь построила?

– Они лгали мне! – выкрикнула я, резко оборачиваясь.

Он всё ещё был там, в воде. Лицо бледное, губы посинели от холода, но глаза в свете заката горели тёмным огнём.

– Да! – рявкнул он. – Они лгали! Пусть убираются. Но сначала возвращайся и выслушай обоих! – Он видел, что я колеблюсь. – Отодвинься в дальний край, я залезу, Эмилия! Или, клянусь всеми духами этого леса, превращусь в сосульку!

Я смотрела на него. На мокрого, злого, отчаянного мужчину, который плыл за мной через реку, чтобы вернуть меня в мой собственный сад.

Молча отодвинулась. Плеск воды, качка – и вот уже Кристиан в лодке. Взялся за тяжёлые, занозистые вёсла и начал грести к берегу.

Я не смотрела на него. Я не видела ничего, кроме трёх тёмных фигурок на берегу, которые становились всё ближе. Они ждали.

Когда дно лодки со скрежетом ткнулось в прибрежный ил, я выбралась, едва не упав. Ноги не держали, а мокрое платье, тяжёлое, как кольчуга, липло к коленям, мешая идти.

Они бросились ко мне, едва я сделала первый шаг на твёрдую землю. Анжелика молча вцепилась в юбку Элеоноры, её глаза были огромными и испуганными в сгущающихся сумерках.

– Деточка... Эмилия... – Элеонора протянула ко мне дрожащие руки. – Прости нас... Мы...

– Эмилия... – глухо начал Герберт, комкая в руках свою старую шляпу.

Я прошла мимо них.

Я не могла говорить. Не могла кричать. Внутри была только ледяная, выжженная пустота. Я просто шла к дому, который больше не чувствовала своим.

Кристиан обогнал меня, не взглянув на Элеонору и Герберта. Капли воды стекали с его тёмных волос и прилипшей к плечам рубашки, оставляя тёмные пятна на сухой тропинке. Он остановился у самого крыльца и посмотрел на меня.

– Все в дом, – бросил он. Его взгляд задержался на моём мокром, грязном платье. – Нужно печь затопить.

Мы вошли в дом. Анжелика жалась к юбке Элеоноры.

Кристиан, с которого ручьями стекала вода, окинул комнату тяжёлым взглядом. Он тут же подкинул в печь дров, и загорелось тёплое пламя. Кристиан шагнул к Анжелике и, не говоря ни слова, подхватил её на руки.

– Я отнесу её к себе, – глухо сказал он, глядя не на меня, а на стариков. – Ей не нужно это слышать.

Анжелика тут же обвила его шею руками, уткнувшись мокрым от слёз лицом ему в плечо. Он постоял мгновение, а потом посмотрел на меня.

– Разберись с этим, хозяйка.

Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты, закутавшись в одеяло, которое успела схватить. Элеонора и Герберт застыли у печи, как двое подсудимых.

– Кто ты? – начала я, глядя в упор на Элеонору.

Она застыла. Улыбка, которую она, должно быть, репетировала, медленно сползла с её лица, обнажая растерянность.

– Что, милая?..

Я сделала шаг к ней.

– Кто... – я с трудом протолкнула слова сквозь ком в горле, – ...такая Элеонора?

– Я... я Элеонора, – её голос был едва слышен сквозь слёзы. – Я не... не сестра твоей матушки, как ты уже поняла. – Она с трудом подняла на меня опухшее, постаревшее вмиг лицо. – Настоящая Элизабет... она была моей единственной подругой. Единственной за всю жизнь. Она умерла много лет назад на моих руках. Когда-то я... я сделала то же, что и она, – сбежала из дома. Только она сбежала к хорошему человеку, а я... я сбежала к чудовищу.

В её сбивчивом, захлёбывающемся рассказе не было никакого благородного дворецкого. Женихом был мелкий воришка, обещавший золотые горы, а принёсший только побои, нищету и вечный страх.

– Я всю жизнь прожила в грязи, Эмилия. Всю жизнь! – шептала она, раскачиваясь. – Я терпела. А когда он... когда он умер... его брат, которому и принадлежал наш сарай, просто вышвырнул меня на улицу.

Она умоляюще посмотрела на меня, её взгляд цеплялся за меня, как за последнюю соломинку.

– У меня никого не осталось. Никого. Я вспомнила об Элизабет, о её семье. Она так много рассказывала! Я искала их... но все умерли. Кроме тебя. Я узнала, что ты здесь, одна, что тебя муж бросил... Я пришла, надеясь...

– Так почему ты не рассказала правду? – холодно спросила я. – Зачем было врать?

– Я не хотела… – прошептала она с отчаянием. – Но я так боялась, что ты меня прогонишь!

Я медленно повернулась к Герберту. Он всё ещё мял в руках шляпу.

– А ты? – голос едва заметно дрожал. – Твоя очередь. «Королевский огородник»?

Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились. Он не стал отпираться. Медленно кивнул.

– Да, – глухо сказал он. – Это было. Давно. Я не... я не горжусь этим. Я грабил повозки на большой дороге.

– Но ты же сказал...

– Сказал, что устал, – перебил он. – И это единственная правда. Я устал бегать. Устал прятаться. Увидел твой дом, твою землю... Я ведь и правда огородник. Это всё, что я умею по-настоящему. Я просто... – он запнулся, – ...просто хотел... жить. Копать землю. Начать всё сначала на старости лет. И чтобы меня оставили в покое.

Я смотрела на них – на плачущую Элеонору и поникшего Герберта. Двое лжецов. Двое отчаявшихся, сломленных стариков. Моё «гнездо беглецов». Я не знала, что с ними делать. Прогнать? Оставить?

Вместо того чтобы молить о пощаде, Элеонора, вытерла руки о передник и, не глядя на меня, пошатываясь, направилась к столу, где уже был приготовлен крошечный потёртый узелок.

– Ты права, Эмилия, – тихо сказала она. – Мы тебя обманули. Мы уйдём прямо сейчас. Спасибо... спасибо за тепло, которого я получила впервые в жизни.

Герберт молча кивнул, соглашаясь с её решением. Он надел на седую голову свою старую шляпу.

– Жаль, не увижу, как картошка взойдёт, – пробормотал он, глядя в окно на свои грядки. – Прости, хозяйка.

Он двинулся к двери, Элеонора – следом. Они были готовы исчезнуть в ночи.

– Подождите, – вырвалось у меня.

Они обернулись. В их глазах не было надежды – только смирение перед неизбежным. Я подошла к Герберту.

– Ты преступник?

Он медленно кивнул.

Повернулась к Элеоноре.

– А ты... ты мне не родня?

Она отчаянно замотала головой, снова заливаясь беззвучными слезами.

– Элвин прав, – тихо произнесла я. – Это убежище беглецов. Вы оба... да и я тоже...

Герберт и Элеонора ошеломлённо смотрели на меня.

– Ты же огородник? – продолжила я, хватая с полки корзину и выуживая из неё мешочек с семенами голубых цветов. Протянула находку Герберту. – Посади их у самого порога. Нам нужно заработать достаточно, чтобы расширить дом. А ты, – я повернулась к Элеоноре, – испеки с утра побольше булок. Я отправлюсь на рынок и хочу угостить торговцев из соседних лавок.

Я устало выдохнула.

А на душе разлилось такое тепло, что никакая печь была не нужна.

Глава 36

Я проснулась ещё до рассвета. В тишине, глядя в потолок, утопающий в предрассветной мгле, я размышляла о самом главном. Теперь у меня была семья. Не та, что дана при рождении, а та, что я обрела сама – моё странное, выбранное сердцем гнездо беглецов. И я поняла: пришло время оставить всё тягостное в прошлом и начать жить дальше, в свете этого нового дня.

Я натянула платье. Грубая шерсть оцарапала кожу, и это болезненное касание вернуло меня в реальность. Выйдя на крыльцо, я вдохнула колкий морозный воздух и замерла.

Герберт уже суетился на грядках. Он не смотрел на меня, поглощённый делом. Лопата с глухим стуком вонзалась в мёрзлую землю у самого порога – он готовил место для семян Хранителя. Это было его покаяние, безмолвное и тяжкое, выписанное в грязи и поте.

Из приоткрытой двери кухни потянуло дымком: Элеонора, бледная и безмолвная тень, уже растапливала печь, чтобы испечь булки, как я велела. От её вчерашней суеты не осталось и следа – лишь сосредоточенная, почти отрешённая работа.

Она накрыла на стол. Пять мисок.

Мы ждали.

Воздух в комнате загустел. Каша в мисках дымилась, остывала, покрываясь плёнкой. Герберт уставился в свою тарелку. Элеонора беспрестанно вытирала руки о передник, её взгляд нервно метался к двери.

Кристиан всё не приходил.

И вдруг тень мелькнула за окном.

Моё глупое, глупое сердце подпрыгнуло, я едва не опрокинула скамью. Я бросилась к окну, прижимаясь лбом к холодному стеклу, затуманив его дыханием.

Кристиан.

Он стоял у калитки спиной ко мне. Я видела мощную линию его плеч под выцветшей рубахой. Он как будто застыл.

Затем молча опустил на землю корзину с ледяными яблоками – плата по нашему договору – и добавил охапку аккуратно нарубленных дров. Выпрямился.

– Повернись, – прошептала я стеклу. – Просто посмотри.

Он не повернулся. Пошёл прочь, к своему пустому дому, оставив дары на границе двух враждующих миров.

На глазах выступили слёзы. Он не придёт.

Я вернулась в комнату.

Едва прошло пять минут, как тишину разорвал стремительный топот – это прибежала Анжелика, ворвавшись в наше унылое утро, словно порыв свежего ветра.

Я заставила себя проглотить остывшую кашу. Настроение не просто испортилось. Во мне закипала ледяная ярость. Если он хочет войны молчания – он её получит. Я отстрою свою жизнь заново. Я буду так занята, что мне больше никогда не придётся смотреть из окна, ожидая мужчину, который боится даже обернуться.

Кристиан

Я не смотрел на её окно, но чувствовал её взгляд у себя на спине. Чувствовал негодование и злость.

– Хорошо, – сказал я себе. – Пусть ненавидит.

Вошёл в дом и прислонился лбом к холодной двери. Тело ломило, но не от яда, а от тоски… по ней.

В тот раз в лесу я сорвался. Впервые за все эти проклятые годы потерял контроль. Я поцеловал её, и в этот миг хотел не просто её – я хотел ту жизнь, которую мог бы получить, будь я с ней. Жизнь, где есть дом, тепло и кто-то, кто ждёт тебя к ужину.

А потом я назвал это «ошибкой».

Пусть. Пусть лучше будет так.

Если я сейчас войду в дом напротив, сяду за её стол и позволю ей смотреть на меня так, как она смотрела в лесу… я не выдержу. Тогда придётся всё ей рассказать.

Рассказать, кто я. Почему меня ищут и кто.

И в ту секунду, как она узнает правду, она перестанет быть невинной травницей. Она станет моей сообщницей. Станет целью.

Те, кто охотится за мной, не пощадят и её. Они поймут, что она – моя слабость. Используют её, чтобы добраться до меня, и сломают так, как она и не видела.

Не бывать этому.

Пусть считает меня трусом. Предателем. Ещё одним мужчиной, который её ранил.

Мне уже нечего терять.

Я отошёл от двери. Пустой дом давил тишиной, которая раньше была моим спасением, а теперь стала проклятием.

– Держись от неё подальше, Кристиан, – приказал я себе. – Это единственный способ не навредить.

Эмилия

Прошла неделя, потом другая. Ноябрьский холод окутал долину, а наша жизнь вошла в новую, скрипучую колею.

Кристиан ни разу не пришёл.

Он больше не нарушал мой покой. Каждое утро я находила у калитки аккуратно сложенную охапку дров и корзину с ледяными яблоками. Иногда к ним добавлялся мешочек с горным мхом или редкими кореньями, которые он, видимо, находил в своих вылазках.

Казалось, он стал призраком.

Эта его безмолвная забота бесила меня до скрежета зубов. Он исправно выполнял условия договора, но при этом делал вид, будто меня не существует.

Я, в свою очередь, всё время занималась травами, а ещё...

– Этот край пригорел, – говорила я Элеоноре, отрезая румяную краюху от свежего хлеба. – Отдайте Анжелике, пусть отнесёт соседу. Не пропадать же добру.

Или:

– Каша сегодня слишком разварилась. Герберт такую не любит. Отнеси дяде Крису, Анжелика.

Девочка стала нашим единственным мостиком, хрупким и невинным, не понимающим этой странной игры двух упрямцев. Она была единственной, кому было позволено свободно пересекать границу между нашими домами.

Она то и дело прибегала ко мне, сияя:

– Тётя Миля, а дядя Крис спрашивал, не закончились ли у тебя ягоды Ригил? Он сказал, что в лесу их стало мало, а тебе скоро будет нужно!

Я замирала, сжимая в руках ступку. Он беспокоится. Беспокоится о моих запасах.

– Передай дяде Крису, – холодно отвечала я, – что это не его забота.

Анжелика хлопала глазами, не понимая, почему я сержусь. Она уносила мой ответ, а через час возвращалась снова:

– Тётя Миля, а дядя Крис велел передать, что он просто спросил, и вот... – она протягивала мне мешочек с сушёными ягодами. – Сказал, у него случайно завалялись и девать некуда. А выбросить жалко.

Лишние. Кривые. Пригоревшие. Мы обменивались дарами, как враги, посылающие друг другу стрелы с записками. И никто из нас, похоже, не собирался этого прекращать.

Я с головой ушла в работу. Моя кухня, да и весь дом, превратились в лабораторию. Повсюду висели пучки трав, стояли склянки, сушились грибы. Я должна была занять руки. Голову. Сердце. Да и денег заработать.

Я должна была доказать ему – нет, себе! – что мне никто не нужен. Но каждый раз, когда я видела его высокую фигуру в саду, сердце предательски замирало.

Кристиан

Я рубил дрова, вкладывая в каждый удар всю злость на себя и на этот проклятый мир. Старался не смотреть в сторону её дома, не дышать, когда ветер доносил с её крыльца запах трав и выпечки.

– Дядя Крис!

Я опустил топор. Анжелика бежала ко мне по замёрзшей тропинке, кутаясь в шаль. Она была единственным тёплым пятном в этом ледяном аду, который я сам себе устроил.

Она несла тарелку, бережно прижимая её к груди.

– Что у тебя, солнышко? – Тётя Миля пекла сырный пирог! – задыхаясь от быстрого бега, доложила она. – Она сказала, что этот… – Анжелика на секунду задумалась, вспоминая слова, – …что этот кривой и страшный, и его можно отдать тебе! Он вкусный!

Кривой.

Я усмехнулся, забирая у неё тарелку. Ну конечно. Она не могла просто… прислать мне пирог. Ей нужно было оправдание. Впрочем, как и мне.

– Кривой, значит, – протянул я.

Пирог был ещё тёплый. Я отломил кусочек. Сыр тянулся горячими нитями, а запах чабреца ударил в голову, пьяня сильнее любого вина. Я закрыл глаза.

Это было хуже эльфийского яда. Изощрённая пытка.

Она кормила меня, но держала на расстоянии. Она заботилась обо мне, но делала вид, что я ей безразличен. Она была так же упряма, как и я. И также несчастна в этой нашей странной войне.

Я съел кусок, потом ещё один, не в силах остановиться. Это было божественно.

– Спасибо, Анжелика, – хрипло сказал я, возвращая ей пустую тарелку. – Скажи тёте Миле... скажи ей, что пирог был отвратительный. И пусть пришлёт ещё.

Она засмеялась и побежала обратно, а я остался у поленницы. Я ненавидел этот пирог, который так согревал меня изнутри.

И я отчаянно хотел ещё.