Текст книги "Чародейка по соседству (СИ)"

Автор книги: Елена Эйхен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 37

Эмилия

Дождь лил стеной.

Холодный, пронизывающий дождь, который превращал рыночную площадь Асмиры в грязное болото. Он барабанил по брезентовому навесу над моим Прилавком №47, и эта дырявая ткань была жалкой защитой. Ледяные капли просачивались сквозь швы, падая прямо на мешочки с травами. Я то и дело смахивала воду, переставляя склянки и боясь, что мой драгоценный, высушенный с таким трудом зверобой отсыреет и покроется плесенью.

День выдался отвратительный. Торговля почти не шла.

Я уже собиралась сворачиваться, когда из-под пелены дождя вынырнули две фигуры. Пожилой мужчина, которого я знала – он приезжал из дальней деревни лечить кашель, – и молодая женщина, прижимавшая к груди младенца.

Они остановились у моего прилавка, тщетно пытаясь укрыться под крошечным навесом. Ветер тут же швырнул им в лица пригоршню ледяных брызг.

Старик закашлялся, сотрясаясь всем телом и пытаясь прикрыть спину от сквозняка. Молодая мать, вся синяя от холода, ещё плотнее закутала ребёнка, который начал жалобно хныкать. Они мокли. Мокли, пока ждали меня.

Это было непрофессионально. И даже унизительно. Я – целительница, мастер Эмилия Скай, – и я заставляю больных людей стоять под ледяным ливнем, потому что у меня нет даже четырёх стен и крыши, чтобы их принять. Моя «Мастерская» была всего лишь мокрым столом на продуваемом всеми ветрами углу.

– Простите, – торопливо пробормотала я, отсчитывая старику капли настоя. – Вам нельзя так на холоде…

– Ничего, дочка, – просипел он, пряча флакон за пазуху. – За таким лекарством и в метель постоишь.

Я грустно улыбнулась.

Поспешно протянула женщине мазь для малыша, отсчитав сдачи больше положенного. Размена не нашлось, да и неважно – лишь бы они скорее оказались в тепле.

Когда они скрылись в серой пелене, я осталась одна посреди пустеющего рынка. Хватит. Хватит изображать из себя нищенку с лотком. Я уже зарабатываю достаточно.

Я заслуживаю большего.

Мои клиенты заслуживают большего.

Я вернулась домой злая, промокшая до последней нитки. Элеонора и Герберт сидели у печи, играя с Анжеликой в кости. Увидев меня, они замерли.

– Ты вся синяя, деточка! – ахнула Элеонора, бросаясь ко мне с сухим полотенцем. – Что стряслось?

– Я больше не буду торговать на рынке, – отрезала я, бросая мокрую, тяжёлую корзину на пол. Вода с неё тут же натекла лужей.

Герберт поднял голову от игры.

– Что так, Эмилия? Опять этот почтальон досаждал?

– Нет. Погода. Мои клиенты сегодня стояли под дождём. Старик кашлял, младенец плакал. Я не могу так работать. – Я посмотрела на них, переводя дыхание. Решение уже созрело, твёрдое и холодное, как ветер за окном. – Нам нужно настоящее помещение. Лавка. С крышей, дверью и печкой. Уж там я развернусь. И тогда к следующему лету и дом расширим.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев. Я знала, о чём они думают. Деньги.

– Милая, – мягко начала Элеонора, – но аренда лавки с крышей в Асмире… Это же целое состояние. Мы не потянем.

– Я потяну, – я достала из кармана передника туго набитый кожаный кошель и с глухим стуком опустила его на стол. – Я хорошо торговала последние недели. Немного накопила. Но на первый взнос и аренду хватит.

Герберт хмыкнул, отложил игру и молча потянулся к своему походному мешку. Порывшись там, он выудил несколько золотых монет и положил их рядом с моим кошелём.

– И не смотри так, – буркнул он, перехватив мой удивлённый взгляд. – Не переживай, это не награбленное. Честно заработал в соседнем городе, пока странствовал.

Элеонора, глядя на него, тоже засуетилась. Она полезла в недра своей дорожной сумки и дрожащими пальцами извлекла оттуда свёрнутый платок. Развернула – внутри тускло блеснули золотые украшения. Всё, что скопила за долгую жизнь.

Мне стало ужасно неловко. Горло перехватило, и я попыталась отодвинуть их сокровища обратно:

– Ну что вы… Оставьте себе, я не могу…

Но старики были непреклонны.

– Так будет правильно, – мягко, но настойчиво остановила меня Элеонора, накрыв мою ладонь своей. – Мы живём вместе, Эмилия. Значит, и хозяйство поднимать будем вместе.

Герберт задумчиво почесал подбородок.

– Найти помещение – вот беда. Всё хорошее давно занято гильдией.

– А ведь есть одно! – Элеонора вдруг хлопнула себя по коленям, её глаза загорелись. – Герберт, помнишь, мы мимо шли на прошлой неделе? Старая пекарня у Южных ворот! Та, с выцветшей вывеской «Сдоба»!

– Точно, – кивнул Герберт. – Она уже год пустует.

– Хозяин, говорят, в столицу уехал, – затараторила Элеонора, – а управляющий сдаёт её за гроши, лишь бы налоги отбить. Она, конечно, убитая, но…

– В ней есть печь, – закончил за неё Герберт, и его глаза блеснули. – Большая, каменная. Для твоих отваров и сушки трав – в самый раз. И комната наверху.

Я кивнула. Решение было принято.

– Завтра с утра идём в Асмиру. Смотреть пекарню.

Я подошла к окну. Дождь всё ещё стучал по стеклу. Где-то там, в своём сухом, тёплом, одиноком доме сидел Кристиан. Я вздохнула.

А потом представила, как вхожу в свою лавку, как зажигаю огонь в своей печи, как принимаю клиентов в тепле. Я так много смогу там сделать! И не придётся травы таскать туда-сюда. А ещё можно осматривать несложных пациентов в той комнатке над будущей мастерской. Или даже… пригласить настоящего врача…

Глава 38

Старая пекарня оказалась именно такой, какой её описывала Элеонора – убитой. Но она была нашей.

Мы втроём – я, Герберт и Элеонора – три дня подряд приходили в Асмиру с рассветом. Отмывали со стен копоть, отскребали с пола въевшуюся муку и выносили горы мусора. Герберт, несмотря на свой возраст, оказался на удивление крепким: он починил расшатанные ступени и заменил сгнившие доски на крыльце. Элеонора замазала щели в стенах и начистила до блеска единственное уцелевшее окно витрины.

Но на третий день мы упёрлись в проблему. Главная потолочная балка, державшая крышу над торговым залом, просела. Она была тяжёлой, пропитанной влагой и, казалось, вот-вот рухнет нам на головы. Втроём мы никак не могли её поднять и закрепить.

– Тут подпорка нужна, – прокряхтел Герберт, тщетно пытаясь сдвинуть балку рычагом. – И мужская сила. Не одна, а две. – Мы не можем нанять работников, – устало сказала я, вытирая пот со лба. – У нас не осталось денег.

Вечером мы уходили из лавки в полном унынии. Балка казалась приговором. Без её починки открываться было нельзя. Я чувствовала себя разбитой. Неужели всё зря?

На следующее утро я пришла в лавку одна, решив попробовать что-то придумать в тишине.

Толкнула дверь. И замерла на пороге.

Балка стояла на месте. Она была идеально выровнена и закреплена новыми, мощными железными скобами, которых вчера здесь не было.

Я медленно прошла в комнату, чувствуя, как сердце сжимается от странного предчувствия. В углу у стены аккуратной стопкой лежали гладко оструганные сосновые доски. Десять штук – я пересчитала дважды, не веря своим глазам. Ровно столько, сколько мне нужно было для полок и прилавка. Ни больше, ни меньше.

Доски, которые я не покупала. Которые пока не могла себе позволить.

От них тянуло свежей смолой – терпкой, горьковатой. Но был и другой запах, едва уловимый, спрятанный под ароматом дерева. Холодный, чистый. Запах ледяных яблок из его сада.

Кристиан был здесь. Ночью. Пока я спала дома, ничего не подозревая.

Я провела ладонью по гладкой поверхности верхней доски – ни единой занозы, ни шероховатости. Идеальная работа. Дерево было ещё чуть тёплым, словно хранило тепло его рук и инструментов. Он приходил сюда как вор, как призрак – тихо проник в мою лавку через заднюю дверь и молча сделал работу, которую я откладывала на потом.

На полу – ни стружки, ни опилок. Он даже подмёл за собой.

Но почему втихаря? Почему как преступник в ночи? Неужели нельзя было прийти днём, открыто постучать в дверь и просто предложить помощь? Ох уж этот упрямец Кристиан со своей гордостью и нелепыми принципами!

– Ненавижу, – прошипела я в пустоту чистого, пахнущего свежим деревом зала.

И это было неправдой. Такой очевидной, что даже стены, казалось, не поверили.

На самом деле я испытывала жгучую благодарность, которая комом стояла в горле. А ещё... я очень по нему скучала. По его неспешным разговорам за утренним столом, по колкостям. По тому, как он хмурил брови, глядя на меня. И даже – особенно – по его ворчанию, которое на самом деле скрывало заботу.

Я прижала ладонь к гладкой доске, словно через неё можно было дотронуться до него.

Потом резко отдёрнула руку. Схватила молоток – тяжёлый, с потёртой рукояткой – и один из кривых гвоздей, которые принёс Герберт. Взяла доску, приставила её к стене, прижала плечом. И со всей силы ударила молотком.

Гвоздь согнулся пополам.

Я выдернула его клещами, швырнула на пол с такой силой, что он отскочил от камней. Взяла новый.

– Я справлюсь, – прошипела я сквозь зубы, вгоняя гвоздь в неподатливое дерево. Удар – молоток соскользнул, чуть не попав по пальцам. – Я всё равно справлюсь. – Удар – на этот раз точнее. – Без тебя. – Удар – гвоздь вошёл криво. – Без вас всех!

Молоток бил по гвоздю с остервенением, а я выбивала из себя остатки надежды, остатки глупой девичьей веры в то, что он когда-нибудь откроется передо мной. Что перестанет прятаться за стеной молчания и гордости.

Бросила доску – она с грохотом упала на пол, гвоздь торчал из неё под нелепым углом.

Вытерев злые слёзы тыльной стороной ладони – на коже остались чёрные разводы от угольной пыли – я вышла на улицу. Холодный воздух обжёг разгорячённые щёки. Достала из сумки кусок картона, который припасла вчера – грубый, серый, с обтрёпанными краями. Углем, дрожащей рукой, вывела на нём название. Буквы получились кривоватые, но разборчивые.

Я повесила эту жалкую, временную вывеску на дверь своей лавки, привязав бечёвкой к ржавому гвоздю.

«Мастерская Лунного Цвета».

Через час пришёл Герберт – молчаливый, надёжный. Без лишних вопросов взял молоток из моих онемевших пальцев и прибил все полки. Ровно, аккуратно, как настоящий мастер. Элеонора явилась с ведром и тряпками, опустилась на колени и принялась яростно оттирать въевшуюся в половицы грязь, пока дерево не заблестело медовым оттенком.

А я раскладывала товар на прилавке – трава к траве. Сушёную мяту к мелиссе, пучки лаванды к розмарину. Связки полыни повесила над входом – от дурного глаза. Ромашку и зверобой разложила в плетёные корзинки, чабрец и душицу – в холщовые мешочки.

Потом наполнила кладовую – мешки с корой дуба прислонила к стене, глиняные горшки с мёдом поставила на нижние полки, где прохладнее. Вернулась в зал. Расставила настойки и мази по полкам – по алфавиту, как когда-то учила бабушка.

Арника от ушибов, берёзовый дёготь от кожных хворей, валериана для сна. Развесила под потолком сухие травы – они наполнили лавку горьковато-сладким ароматом лета. Разложила по ящикам коренья и семена, подписала каждый угольком. На самой верхней полке, подальше от любопытных глаз, спрятала особые снадобья – те, что продают только проверенным людям.

Всё, можно открывать лавку.

Глава 39

Колокольчик над дверью звякнул весело и звонко, впуская внутрь облако осеннего воздуха и очередного посетителя. Я едва успела поднять голову от прилавка, как тёплое помещение «Мастерской Лунного Цвета» наполнилось гулом голосов.

– Госпожа Эмилия, благослови вас все боги! – дородная булочница Марта, разрумянившаяся от спешки, поставила на прилавок корзину с ещё горячими пирожками. – Тот сбор от бессонницы… Я спала как младенец! Впервые за десять лет ни разу не проснулась, чтобы проверить опару!

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается привычное теперь тепло удовлетворения. Это – моё место. Мой мир, который я построила своими руками, по кирпичику, по дощечке, по пучку сушёной мяты.

Внутри лавки пахло не пылью и безнадёжностью, как в тот первый день, когда я оказалась здесь впервые, а густым, насыщенным ароматом жизни, что заполнил пространство за последние три недели. Смесь чабреца, душицы, сосновой смолы и едва уловимая нотка ледяных яблок – запах моего успеха.

– Рада слышать, Марта, – отозвалась я, принимая угощение. – Но не забывайте, пить настой нужно курсом, иначе эффект пропадёт.

– Конечно – конечно! – закивала она. – Дайте мне ещё два мешочка. И вон той мази, для суставов, для мужа.

Герберт, стоявший у стеллажей, ловко подхватил заказ, упаковывая мазь в промасленную бумагу. Он больше не выглядел как беглый преступник или уставший от жизни старик. В чистом переднике с аккуратно подстриженной бородой, он казался важным управляющим, и эта роль ему подходила. Элеонора в углу у печки разливала травяной чай для тех, кто ждал своей очереди, и её тихий смех вплетался в общую мелодию лавки.

Я окинула взглядом помещение. Полки ломились от товаров. На самом видном месте в лучах солнца сияли тёмно-синие флаконы с моим главным эликсиром – тем самым, что спас сына Лиры. Теперь за ним приезжали даже из соседних городов.

Я чувствовала себя сильной. Я больше не была той заплаканной женщиной, которую бросил муж и которая готова была спрятаться в лесной норе. Я была Хозяйкой.

Колокольчик звякнул снова.

Но на этот раз звук показался мне другим – не весёлым приветствием, а тревожным, надтреснутым набатом.

Предчувствие.

В лавку ворвался порыв ветра, заставив пламя свечей испуганно затрепетать. Разговоры стихли.

На пороге стоял мужчина.

Высокий, в дорогом пальто из тёмно-синего сукна, подбитом мехом чернобурки. На его руках были перчатки из тончайшей кожи, а на пальце правой руки, даже сквозь перчатку, угадывался массивный перстень с родовым гербом.

Лорд Альдориан. Мой бывший муж.

Время остановилось. Я слышала только стук собственного сердца, гулкий и тяжёлый, отдающийся в висках.

Он медленно снял шляпу, стряхивая с полей несуществующие пылинки, и окинул лавку взглядом. Его глаза, холодные и серые, скользнули по пучкам трав под потолком, по простым деревянным полкам, по Герберту, застывшему с банкой мази в руках, и, наконец, остановились на мне.

В этом взгляде было всё, что я так хорошо помнила: брезгливость, высокомерие и снисходительная жалость.

– Мило, – произнёс он, и его бархатный голос, когда-то казавшийся мне самым прекрасным звуком на свете, теперь резанул слух фальшью. – Играешь в лавочницу, Эмилия? Весьма... мило.

Первым моим порывом было сжаться. Спрятаться за прилавок, исчезнуть, стать невидимой, как я делала это последние годы нашего брака. Старый страх, липкий и холодный, поднял голову.

Но затем я посмотрела на свои руки. На пальцах – следы от сока ягод Ригил, кожа огрубела от работы с землёй и ступкой. Руки труженицы. Руки женщины, которая выжила своим трудом.

Я выпрямила спину. Вздохнула глубоко, впуская в лёгкие воздух моей лавки, и страх отступил, сменившись ледяным спокойствием.

– Зачем ты пришёл, Альдориан? – спросила я ровно. – Не помню, чтобы ты жаловался на здоровье. Хотя совесть я, увы, не лечу.

По лавке пронёсся тихий шепоток. Марта прикрыла рот ладонью.

Альдориан слегка приподнял бровь, словно удивлённый тем, что мебель вдруг заговорила. Он прошёл к прилавку, небрежно отодвинув плечом какого-то посетителя.

– Я получил письмо, – он поморщился, доставая надушенный платок. – Добрые люди сообщили мне, что ты бедствуешь. Что связалась с каким-то сбродом и позоришь моё имя, торгуя корешками на потеху черни.

«Элвин», – вспыхнуло в голове. Конечно, это дело рук почтальона. Кому ещё придёт в голову подобная низость.

– Твоё имя? – я усмехнулась. – Я вернула тебе твоё имя вместе с подписанными бумагами. Здесь я – Эмилия Скай. И я не бедствую.

Он оглядел меня с ног до головы, задержавшись на простом, но качественном шерстяном платье, на аккуратной причёске. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Он ожидал увидеть меня в лохмотьях, рыдающую у разбитого корыта. Мой успех его уязвил.

– Довольно, Эмилия, – он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Я пришёл не спорить. Я пришёл проявить великодушие.

Он наклонился ближе, понизив голос, чтобы нас не слышали остальные, хотя в мёртвой тишине лавки слышно было каждое слово.

– Собирайся. Я забираю тебя обратно в столицу.

Я моргнула, не веря своим ушам.

– Что?

– Ванесса... – он скривился, словно съел лимон. – Она оказалась... пустышкой. Красивая картинка, и только. Ни уюта, ни понимания, одни капризы и траты. Мне нужна жена, Эмилия. Удобная, тихая жена, которая умеет вести дом и не задаёт лишних вопросов. Ты справлялась с этим сносно.

Он говорил это так просто, так буднично. Словно предлагал переставить вазу с одной полки на другую.

– Я готов простить тебе эту нелепую выходку с побегом, – продолжал он, видя моё молчание. – Мы забудем позорный эпизод. Закрывай свою лавочку. Карета ждёт.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает не гнев, нет. Отвращение. Как я могла любить этого человека? Как могла страдать по этому напыщенному, пустому павлину, который видит в людях лишь удобные функции?

Он не любил меня. Он просто хотел вернуть свою любимую игрушку.

– Нет, – сказала я.

Улыбка сползла с лица Альдориана.

– Что ты сказала?

– Я сказала «нет», – повторила я громче, глядя ему прямо в глаза. – Я не вернусь. Мне не нужно твоё «прощение», потому что мне не в чем каяться. Здесь я дома. Это моё дело. И я счастлива. Без тебя.

Лицо Альдориана пошло красными пятнами. Маска благородного лорда треснула, обнажив уязвлённое самолюбие мелочного тирана.

– Ты смеешь мне отказывать? – прошипел он. – Мне? Ради чего? Ради этой дыры? Ради запаха навоза и гнилой травы?

Он резко протянул руку через прилавок и схватил меня за запястье. Его пальцы впились в кожу больно, до синяков.

– Ты забываешься, Эмилия! Ты принадлежишь мне, и ты поедешь со мной, хочешь ты того или нет!

– Отпусти! – крикнула я, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.

Герберт дёрнулся было ко мне, но Альдориан, не глядя, отшвырнул старика к стене. Покупатели в ужасе шарахнулись к дверям.

– Ты поедешь, – процедил он, дёргая меня на себя так, что я ударилась грудью о прилавок. – Хватит ломать комедию. Я уничтожу эту богадельню одним щелчком пальцев...

Дверь лавки распахнулась.

Не открылась, а именно распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что с потолка посыпалась свеженькая штукатурка.

На пороге стоял Кристиан.

На нём была простая рабочая куртка, потёртые штаны, а в руках он держал тяжёлую корзину с яблоками – плату за обеды, которую он приносил с точностью часов. Обычный фермер. Сосед.

Но в тот момент, когда он переступил порог, воздух в лавке сгустился и стал ледяным. Температура упала так резко, что изо рта вырвался пар.

Кристиан приблизился.

Он поставил корзину на пол. Медленно. Тяжело.

А потом поднял глаза на Альдориана.

Я никогда не видела у Кристиана такого взгляда. В нём не было ни привычной насмешки, ни раздражения, ни даже гнева. Абсолютная, уничтожающая тьма. Сила, перед которой хотелось упасть на колени.

Казалось, король смотрел на взбунтовавшегося холопа.

– Отпусти её руку, – произнёс Кристиан.

Он сказал это тихо. Но от него по спине побежали мурашки, а колени подогнулись.

Альдориан замер. Он медленно повернул голову к вошедшему, собираясь, видимо, поставить на место дерзкого простолюдина.

– Ты кто такой, чтобы... – начал он высокомерно и осёкся.

Он встретился глазами с Кристианом.

Я видела, как краска отлила от лица моего бывшего мужа. Как его зрачки расширились от страха. Он почувствовал силу.

Кристиан сделал шаг вперёд. Просто шаг. Но Альдориан отшатнулся.

– Немедленно, – добавил Кристиан.

Пальцы Кристиана слегка дёрнулись, и воздух вокруг нас завибрировал. Тени в углах лавки сгустились, потянулись к Альдориану жадными щупальцами.

Бывший муж выпустил моё запястье. Он попятился, натыкаясь на стеллажи, сбивая банки с мазями.

– Ты... – просипел Альдориан, переводя взгляд с меня на Кристиана. – Ты пожалеешь, Эмилия. Ты променяла лорда на... на это чудовище?

Он пытался сохранить лицо, но его голос срывался на визг. Он боялся. Он смертельно боялся человека в простой куртке.

– Вон, – бросил Кристиан.

Альдориан бросил на меня последний взгляд – полный ненависти и бессильной злобы.

– Я уничтожу вас обоих, – прошипел он, уже пятясь к двери. – Вы ещё узнаете, что значит перечить мне! Я доложу... Я найду управу!

Он выскочил за дверь, едва не споткнувшись о порог, и исчез в сгущающихся сумерках, словно его ветром сдуло.

В лавке повисла звенящая тишина.

Покупатели, притихшие как мыши, бочком начали выбираться наружу, чувствуя, что здесь происходит что-то, что не предназначено для чужих глаз. Элеонора бросилась к Герберту, помогая ему подняться.

Мы с Кристианом смотрели друг на друга.

– Ты в порядке? – его голос изменился. Лёд исчез, осталась только хриплая, отчаянная тревога.

Он бережно осмотрел моё запястье, на котором уже наливались багровые синяки от пальцев Альдориана. Его лицо исказилось, скулы напряглись.

– Я убью его, – выдохнул он, и я знала, что это не пустая угроза.

– Нет, – я накрыла его ладонь своей. – Не надо. Он того не стоит. – Я подняла на него глаза. – Спасибо.

Кристиан посмотрел на меня. Долгий взгляд, нежность в глазах.

На мгновение мне показалось, что он сейчас снова меня поцелует. Воздух между нами заискрился, расстояние сократилось до миллиметра. Я потянулась к нему, забыв обо всём: о лавке, о стариках в углу, о прошлом и будущем.

Но поцелуя не случилось.

С улицы донёсся звук.

Сначала – едва уловимый, почти на грани тишины. Но с каждой секундой звук нарастал, тяжелел, превращаясь в грозный, мерный гул. Задрожала земля. Задребезжали стёкла витрины.

Это был не стук копыт торгового каравана. И не вялая походка городской стражи.

Это – лязг железа. Грохот подкованных боевых коней. Звук, который невозможно спутать ни с чем.

Королевская гвардия.

Я знала, что в эти дни в наших краях остановился целый гарнизон. Но почему они сейчас

– прямо у моей двери?..