Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"

Автор книги: Елена Демьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Глава 29. Мирослава

Глава 29. Мирослава

Глава 29. Мирослава

По дороге домой я впервые за долгое время не пыталась спорить с очевидным. Меня тянет к Демиду не потому, что мне одиноко, страшно или хочется сильного плеча в эпоху корпоративного апокалипсиса. Все это, конечно, тоже где-то рядом, но правда была неприятнее и честнее. Меня тянет к нему потому, что рядом с ним я живая до кончиков пальцев. Злая, упрямая, уязвимая, желающая – любая, но живая. Он бесит меня почти профессионально, командует, рычит, вечно считает, что знает лучше, и при этом смотрит так, будто видит во мне не красивую проблему, а равного противника, которого хочется не сломать, а удержать рядом. Возможно, именно это и добивает окончательно. С мягкими мужчинами мне всегда было скучно. С красивыми – быстро тесно. С умными – еще можно, но не надолго, если у них не хватает хребта выдерживать мой характер. А у Демида хребет, кажется, встроен из титана. И, что хуже всего для моего внутреннего мира, мне это нравится.

Я сидела на заднем сиденье рядом с ним и делала вид, что спокойно смотрю в окно. На деле же ощущала его присутствие так остро, будто между нами не несколько сантиметров кожи и ткани, а живая линия высокого напряжения. После поцелуя в коридоре особняка все стало еще хуже. Или лучше. Смотря с какой стороны смотреть на собственную моральную дезориентацию. Я по-прежнему злилась на него за попытки контролировать каждый мой шаг, но теперь уже не могла отделить эту злость от желания. Чудесное состояние. Просто мечта психотерапевта. Особенно если учесть, что сам объект моего раздрая и притяжения сидел рядом, молчал слишком выразительно и, кажется, тоже прокручивал в голове вовсе не схемы расследования. Иногда я ловила его короткие взгляды на себе и каждый раз чувствовала, как под ребрами вспыхивает что-то темное и упрямо женское. Тот самый момент, когда уже поздно делать вид, будто ничего не происходит.

– Не смотри на меня так, – сказала я наконец, не поворачиваясь.

– Как именно? – спокойно спросил он.

– Будто собираешься одновременно отругать, связать и поцеловать.

После короткой паузы он ответил:

– Слишком точное описание для женщины, которая якобы ни в чем не признается.

Я все-таки повернула голову и встретилась с его взглядом. Черт. Ошибка. В полумраке салона Демид выглядел особенно опасно – расслабленный после драки, с чуть растрепанными волосами, темным тяжелым взглядом и тем сдержанным бешенством, которое еще не до конца вышло из тела. От такого мужчины следовало держаться подальше. Я, как назло, сидела рядом и уже даже мысленно не притворялась, что это временная слабость. Вопрос больше не стоял в плоскости «влечет или нет». Стоял в плоскости «что мы с этим будем делать». И это пугало значительно сильнее.

Дома нас встретила Вера с очередной пачкой новостей и выражением лица женщины, которая уже давно смирилась, что нормальных ночей в нашей жизни не будет. Флешку сразу отдали на технический разбор. Предварительный просмотр подтвердил: в переписке Тимура с посредниками есть прямые намеки на подготовку атаки под кодом «смена контура», а также несколько сообщений, из которых вытекало, что смерть отца они по крайней мере ожидали использовать как окно возможностей. Формулировки были обтекаемыми, но достаточно грязными. Вера, Глеб и Демид почти сразу ушли в обсуждение дальнейших шагов, а я поймала себя на странном ощущении: мне не хочется уходить наверх и снова делать вид, будто между нами только работа. После сегодняшнего коридора, после того как он пришел за мной без минуты сомнения, это выглядело бы уже даже не лицемерием, а трусостью. А трусость – не мой жанр.

Когда обсуждение закончилось и дом наконец стих, я сама пошла в кабинет Демида. Не потому, что придумала идеальную речь. Не потому, что решила капитулировать перед судьбой и мужскими руками. Просто потому, что больше не хотела бегать от очевидного, как школьница от первой влюбленности. Он стоял у окна, уже без пиджака, с закатанными рукавами и стаканом воды в руке. При виде меня не удивился. Это, конечно, тоже раздражало. Видимо, он уже начал слишком хорошо меня чувствовать. Или, что вероятнее, ждал. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто смотрела на него. Сердце билось так, будто впереди прыжок с крыши. Возможно, эмоционально это он и был.

– Если ты сейчас скажешь, что я должна больше так не делать, можешь сразу молчать, – предупредила я.

– Уже поздно. Я это уже сказал.

– Тогда отлично. Значит, перейдем к следующему пункту.

Он поставил стакан на стол и повернулся ко мне полностью. – К какому?

Я вдохнула глубже. Господи, ну почему признания всегда звучат в голове лучше, чем в реальности.

– К тому, что я больше не собираюсь делать вид, будто между нами только сделка и война за холдинг.

Демид не двинулся, но взгляд у него стал почти неподвижным. Слишком сосредоточенным. Я продолжила раньше, чем успела передумать. Сказала, что он бесит меня до скрежета зубов, что его замашки хозяина иногда хочется лечить сковородкой, что он невыносимо самоуверен и опасен для моей нервной системы. И что именно поэтому, видимо, я уже давно перестала воспринимать его как просто вынужденного мужа. В конце я даже усмехнулась и добавила, что, возможно, меня стоит показать хорошему специалисту, раз уж из всего мира меня так потянуло именно на эту катастрофу в дорогом костюме. Демид слушал молча. И чем дольше слушал, тем сильнее мне хотелось либо провалиться сквозь пол, либо дойти до него и поцеловать первой, просто чтобы не слышать собственный голос.

Когда я закончила, он подошел медленно, без суеты, остановился передо мной и несколько секунд ничего не говорил. Потом провел большим пальцем по моей нижней губе так осторожно, что от этого простого жеста у меня едва не подкосились колени.

– Специалист не поможет, – произнес он тихо. – Потому что у меня та же проблема.

Вот и все. Ни пафоса, ни красивых признаний под музыку. Просто честность, от которой внутри разом стало и легче, и страшнее. Я улыбнулась ему той самой кривой улыбкой, которой обычно прикрывала любые слишком сильные чувства.

– Поздравляю, муж. Мы оба вляпались.

– Нет, жена, – ответил он, наклоняясь ближе. – Мы оба уже не выбираемся.

И на этот раз, когда он поцеловал меня, я не думала ни о контракте, ни о войне, ни о правилах. Только о том, что, кажется, впервые в жизни сама сознательно шагнула в чувство, которое не смогу контролировать до конца. И, черт возьми, перестала хотеть контролировать.

Глава 30. Демид

Глава 30. Демид

Глава 30. Демид

После того как Мирослава сама пришла ко мне ночью и вслух признала то, что мы оба так долго обходили по краю, притворяться стало бессмысленно. Не перед ней. Не перед собой. Я больше не мог смотреть на происходящее как на опасную, но все же управляемую помеху в работе. Это была не помеха. Это уже стало частью моей внутренней системы координат. Мирослава вошла туда слишком глубоко, слишком быстро и так, как не входил никто за последние годы. Не мягкостью, не заботой, не удобством. Наоборот – вызовом, огнем, характером и способностью стоять рядом так, будто сам ад можно пережить с правильной язвительной репликой. В ней не было ничего безопасного. И, вероятно, именно поэтому желание удержать ее стало для меня почти таким же инстинктивным, как желание дышать. Осознание неприятное для человека, привыкшего все просчитывать. Но в какой-то момент даже хищники понимают: есть вещи, которые не поддаются бухгалтерии.

Утро принесло новую волну проблем, как и положено хорошему апокалипсису. Часть сообщений с флешки удалось расшифровать полностью, и картина стала еще грязнее. Тимур и Инесса не просто вели контакты с Арденским. Они готовили почву для внеочередного голосования по реструктуризации активов, которое, в случае хаоса после смерти Савелия, позволило бы перевести ключевые дочерние структуры под внешний контроль через цепочку дружественных управляющих. Старый, мерзкий, но очень выгодный сценарий. К счастью для нас, у меня уже были люди, готовые ударить в ответ. Я созвал узкий круг в кабинете, поставил задачи по срочным блокировкам, давлению на одного из нотариусов и перехвату инициативы в совете. Говорил жестко, быстро, без воды. Но даже посреди этого рабочего шторма часть внимания все равно была занята Мирославой. Она сидела у стола напротив, бледная после короткой ночи, но собранная и слишком спокойная. Вчерашний разговор что-то изменил и в ней. Она перестала воевать со мной за сам факт моего присутствия рядом. Теперь ее злость стала более прицельной, а доверие – не таким случайным. Это было ценнее любого признания.

Когда все разошлись, я задержал ее на пару минут. Не для романтики. По крайней мере, не только. Объяснил, что сегодня будет жесткий день: нам придется одновременно давить на совет, запускать медийный контрудар и готовить материалы для тех, кто сможет официально заняться Арденским. Мирослава слушала молча, потом вдруг спросила, не жалею ли я о том, что все зашло так далеко. Не о браке, не о поцелуях. О ней. Вопрос был задан ровно, почти буднично, но я слишком хорошо понял, сколько настоящего стоит за этой видимой простотой. Женщины вроде нее редко спрашивают напрямую, если им не важно. А если спрашивают – ответ должен быть без кривых маневров.

Я подошел к ней, оперся ладонью о стол рядом и сказал, что жалею только о двух вещах: о том, что слишком долго пытался смотреть на нее как на задачу, и о том, что не могу позволить себе утащить ее из этого ада куда-нибудь, где нет фамилии Воронецкая, совета директоров и родственников с душком распродажи. Мирослава тихо усмехнулась и заметила, что из меня получился бы подозрительно собственнический курортный роман. Я ответил, что из нее получилась бы туристка, которую я бы никому не отдал. И вот тогда окончательно понял: все, поздно. Я уже думаю категориями «моя» не в смысле договора, не в смысле контроля, а в том самом мужском внутреннем праве, которое возникает только тогда, когда чувства давно съели формальности. Если кто-то еще тронет ее – не как актив, а как женщину – я действительно сожгу полгорода. Не образно. Почти буквально.

Мы почти одновременно рассмеялись над абсурдностью этого разговора, и именно этот смех стал странной точкой невозврата. Не поцелуй. Не объятия. Не ревность. Смех людей, которые слишком много пережили за короткое время и теперь стоят посреди руин, уже зная, что будут держаться друг за друга не из слабости, а из выбора. После этого я притянул ее к себе, поцеловал в висок и на секунду просто закрыл глаза. Никакой бешеной страсти, никакого немедленного срыва. Только тихая, почти болезненная уверенность в том, что рядом именно тот человек, за которого я буду драться до конца. Мирослава подняла голову и шепнула, что если я еще хоть раз посмотрю на нее таким серьезным взглядом, ей придется срочно сказать что-нибудь ехидное, иначе репутация погибнет. Я ответил, что ее репутацию уже давно не спасти. Особенно рядом со мной. Она фыркнула, толкнула меня в грудь и сказала, что это скорее моя репутация теперь под вопросом – никто не поверит, что легендарный Коршунов способен так смотреть на женщину и не погибнуть от собственного высокомерия.

А потом зазвонил мой телефон. Глеб коротко сообщил, что Инесса исчезла из дома, оставив лишь записку для адвоката и пустой сейф. Значит, почувствовала сжатие кольца и решила уходить. Значит, финальная стадия игры началась быстрее, чем мы рассчитывали. Я отключился, посмотрел на Мирославу и увидел, что она уже все поняла по моему лицу. Никаких истерик. Никакой паники. Только сжатая линия рта и тот светлый огонь, который я уже начал считать одной из причин собственного безумия.

– Ну что, муж, – тихо сказала она, – кажется, нас снова зовут в ад.

Я взял ключи со стола, поймал ее за руку и потянул за собой к двери.

– Пусть привыкает, жена, – ответил я. – Мы теперь ходим туда вместе.

Глава 31. Мирослава

Глава 31. Мирослава

Глава 31. Мирослава

К тому моменту, когда Инесса исчезла, я уже перестала задаваться вопросом, нормальная ли это жизнь. Ответ был очевиден и слишком уныл, чтобы тратить на него нервы. Нормальная жизнь закончилась в тот день, когда меня сорвали с побережья в Москву и заставили подписать контракт, похожий на приговор. С тех пор все происходящее двигалось по законам не психотерапии, а войны: кто быстрее, кто жестче, кто первым заметит предательство под дорогим парфюмом. И, что удивительно, именно на этом поле я впервые почувствовала себя не чужой дочерью в отцовской империи, а человеком, который имеет полное право вцепиться в нее зубами. Возможно, потому что рядом был Демид. Мы все еще спорили, кололись, выводили друг друга из себя, но после ночи, когда стало невозможно притворяться, что между нами только сделка, в этой войне у меня наконец появился не надзиратель, а партнер. Опасный, невыносимо властный, иногда чудовищно самоуверенный, но партнер. И, черт возьми, от этого я становилась только злее и сильнее.

Утро прошло в движении, как и все последние дни. Вера поднимала по своим каналам маршруты Инессы, Глеб гнал наружное наблюдение, Демид давил по финансовому контуру, чтобы перекрыть Арденскому кислород раньше, чем тот успеет перегруппироваться. Мне досталась часть, которую многие на моем месте, вероятно, сочли бы второстепенной, – совет директоров, попечительский блок и люди фонда, все те, кому нужно было дать не только инструкции, но и чувство устойчивости. Раньше я бы взбесилась от подобного распределения: мол, почему мне снова достаются лица, разговоры и «женская часть влияния». Сейчас же смотрела иначе. Савелий приучил многих воспринимать меня как красивый периферийный фактор. Значит, тем больнее будет, когда именно я соберу голоса, удержу фонд и переломлю настроения в той среде, где Арденский рассчитывал пройти через мягкую ткань связей. Я надела светло-серый костюм, собрала волосы и отправилась в офис с тем ледяным спокойствием, которое обычно предвещало кому-то очень неприятный день.

Первая половина дня прошла почти без сбоев. Двое попечителей уже слышали грязные слухи и ждали от меня оправданий, но вместо оправданий получили сухие факты, расписанную структуру фонда на квартал вперед и предупреждение, что любой, кто решит играть на стороне людей, давящих на семью Воронецких в момент траура, автоматически вычеркивает себя из числа достойных рукопожатия. Иногда мужчины среднего возраста удивительно быстро приходят в чувство, когда молодая женщина смотрит на них так, будто уже мысленно составила некролог их репутации. К полудню у меня было три подтвержденных голоса, один нейтральный контакт и одно приятное ощущение, что у Арденского сегодня явно изжога. Я уже собиралась ехать на вторую встречу, когда на телефон пришло сообщение от Демида: «Не геройствуй без меня. Вечером нужен твой мозг и твой характер». Я перечитала его три раза и, как последняя идиотка, улыбнулась посреди машины. Господи, ну почему даже его приказы иногда звучат как признание.

К вечеру мы снова сошлись в штабе, и вот тут я впервые увидела, как Демид работает не просто как сильный мужчина, а как хищник в своей родной среде. На длинном столе лежали сводки, бумаги, новые маршруты, распечатка движения средств по счетам Инессы и аудио, где один из посредников Тимура срывался на панике. Демид не повышал голос, не устраивал театра, не бил кулаком по поверхности, как это любят делать дешевые альфа-самцы из плохих сериалов. Он просто задавал вопросы так, что люди сами начинали говорить быстрее и точнее, чем собирались. Пару раз он ловил собеседников на полуправде буквально одной уточняющей фразой, и мне приходилось напоминать себе, что я не должна получать удовольствие от вида собственного мужа, хищно и спокойно загоняющего чужую ложь в угол. К сожалению, удовольствие я все равно получала. Видимо, вкус у меня и правда сомнительный. Или просто очень специфический.

Когда все наконец разошлись, было уже за девять вечера. Я сидела на краю стола, потирая виски, а Демид стоял у окна с телефоном, слушая очередной короткий доклад. По выражению его лица я поняла: что-то изменилось. Он отключился, обернулся ко мне и сказал, что нашли Инессу. Не в аэропорту, не на выезде из города и не у случайных знакомых. Она спряталась на даче Савелия под Троицком – там, где когда-то проходили семейные выходные, которые я старалась вспоминать как можно реже. И, по данным Глеба, она была там не одна. Арденский уже ехал к ней. Вот тогда у меня внутри стало совершенно спокойно. До пугающего уровня. Потому что я вдруг поняла: финал действительно наступил. И в этом финале я хочу стоять рядом с Демидом, а не ждать в стороне.

– Я еду с тобой, – сказала я.

– Это даже не обсуждается, – ответил он.

– То есть ты согласен?

– Нет. Я просто слишком устал спорить с женщиной, которая все равно сядет в машину первая.

Я фыркнула и спрыгнула со стола. Вот за это я его, кажется, тоже любила – хотя слово пока было слишком большим и почти пугающим. За то, что в самых страшных ситуациях он все равно умудрялся видеть меня не как хрупкий сосуд, а как бедствие, которое проще взять с собой, чем пытаться удержать. И, пожалуй, он был прав. Потому что если бы он сейчас сказал «останешься», я действительно села бы в машину первой. Просто назло. В любви, как оказалось, упрямство не исчезает. Оно просто получает более дорогой и опасный масштаб.

Глава 32. Демид

Глава 32. Демид

Глава 32. Демид

Ночная дорога на дачу Савелия была тиха ровно настолько, насколько вообще может быть тихой дорога к развязке. В первой машине шли мои люди, во второй – мы с Мирославой и Глебом, третья закрывала хвост. За окнами тянулись темные участки трассы, редкие фонари и влажный блеск асфальта после недавнего дождя. Мирослава сидела рядом молча, но не от страха. В ней было то состояние, которое я уже научился распознавать: когда эмоции не исчезают, а уходят под лед и становятся особенно точными. Она держала спину прямо, пальцы спокойно лежали на коленях, только время от времени взгляд соскальзывал в окно и возвращался ко мне, будто проверяя, на месте ли я. Я был на месте. И, пожалуй, впервые за долгие годы понимал это не только как физический факт. Я был на своем месте рядом с этой женщиной. Даже если место это вело нас в очередной личный ад.

По пути Глеб коротко доложил расклад. На участке дачи уже зафиксированы две машины Инессы, одна охрана Арденского, плюс свет в главном доме и в дальнем гостевом флигеле. Это означало, что либо они собрались обсуждать план отхода, либо что-то делить, либо, что вероятнее, решать, как именно выбросить лишние хвосты из схемы, которая начала разваливаться. Люди в панике часто начинают жрать друг друга быстрее, чем это делают их враги. Мысль была полезной, но меня больше интересовало другое: не попытаются ли они использовать Мирославу, если поймут, что она рядом. Именно поэтому я развернулся к ней и, уже в который раз за эту проклятую историю, сказал, что внутрь она пойдет только рядом со мной. Мирослава, конечно, вскинула бровь и заметила, что если я еще хоть раз повторю эту фразу, ей придется заказать табличку и повесить на мое изголовье. Я ответил, что табличка не нужна – хватит ее здравого смысла, если он когда-нибудь решит поселиться в ее красивой голове. Она фыркнула, но руку, лежавшую между сиденьями, не отдернула, когда я накрыл ее ладонью. Это было лучше любого согласия.

Дача встретила нас темным садом, высоким забором и воспоминаниями, которые не имели права мешать сейчас, но все равно полезли откуда-то из глубины памяти. Я бывал здесь раньше с Савелием, еще в те годы, когда Мирослава была резкой девчонкой с упрямыми глазами и привычкой подслушивать взрослые разговоры из-за приоткрытых дверей. Теперь она шла рядом по тому же гравию уже как женщина, и в этом было что-то почти символически жестокое. Иногда судьба любит замыкать круги на самых болезненных декорациях. Мы вошли без шума. Внешний контур сняли быстро, охрану Арденского уложили лицом в землю раньше, чем те поняли, что игра закончилась. Дальше началось самое неприятное: главный дом был слишком тихим. А тишина в чужом убежище почти всегда означает, что внутри уже кто-то успел принять плохое решение.

В гостиной мы нашли Инессу первой. Она сидела в кресле у камина с бокалом воды и выглядела так, будто ждала не нас, а нотариуса на завтрак. Идеальная осанка, безупречное лицо, спокойствие женщины, которая полжизни тренировалась переживать катастрофы без размазанной туши. Я знал этот тип. Самый скользкий. Те, кто кричат и падают в ноги, часто ломаются быстрее. А такие, как Инесса, торгуются до последнего вдоха. Мирослава остановилась рядом со мной, и я почувствовал, как в ней напряглось все тело. Даже не от злости. От чего-то глубже. Когда предают свои, это всегда режет не по коже, а по костям. Инесса медленно перевела на нее взгляд и сказала, что я зря притащил сюда девочку, потому что взрослые разговоры всегда пахнут разочарованием. Ошибка. Фатальная. Я даже почти восхитился, что ей хватило глупости начать именно с этого тона.

Мирослава сделала шаг вперед раньше, чем я успел ее удержать, но я не стал. Потому что увидел: сейчас ей нужно не прятаться за меня, а ударить самой. Она спросила Инессу, в какой момент той стало тесно быть просто красивой женой и понадобилось продавать мужа по частям. В голосе не было истерики. Только лед. Инесса ответила почти с жалостью, что мужчины вроде Савелия всегда считали женщин украшением, а не игроками, и она лишь взяла то влияние, которое ей все равно не дали бы добровольно. Классическая попытка переодеть предательство в язык борьбы за право на субъектность. Меня от таких речей обычно не коробит – я слишком много слышал подобных рационализаций. Но рядом со мной стояла Мирослава, и я видел, как ей больно от каждого слова именно потому, что за частью этого цинизма действительно могла скрываться обида. Это не оправдывало ничего. Но делало удар еще противнее.

Арденский появился не из гостиной, а с лестницы второго этажа. Умно. Он рассчитывал либо переждать разговор, либо спуститься эффектно, когда напряжение достигнет нужной точки. И опять недооценил меня. Я обернулся раньше, чем он успел заговорить, и посмотрел так, что даже Инесса наконец поставила стакан на стол осторожнее. Арденский держался уверенно, слишком уверенно для человека, вокруг которого уже сжималось кольцо. Он начал говорить о компромиссе, о том, что смерть Савелия – лишь одна из волн большого передела, о том, что все мы тут не святые и могли бы договориться о разделении активов без дальнейшего кровопролития. Мирослава тихо рассмеялась рядом со мной. Настолько неуместно и красиво, что я на секунду даже забыл, как сильно хочу свернуть кому-то шею. Она спросила, не устает ли он сам от своего голоса, когда предлагает женщине продать память об отце под видом «компромисса». Арденский пожал плечами и сказал, что в мире больших денег память вообще редко что-то решает.

Вот тут Глеб передал мне планшет с расшифрованным фрагментом аудио с флешки. Все стало предельно ясно. Арденский и один из людей Тимура обсуждали «триггерный момент» за две недели до гибели Савелия, включая маршрут, «если объект снова поедет без смены контура». Недостаточно для красивой телевизионной развязки, но более чем достаточно, чтобы выстроить уголовную линию и разнести ему остатки спокойствия прямо здесь. Я не стал читать вслух. Просто подошел вплотную и сказал, что теперь его выбор состоит не между активами и гордостью, а между адвокатом и шансом пережить ближайшие двое суток без нового списка статей. Он побледнел впервые за весь вечер. Инесса отвернулась. Мирослава ничего не сказала – только выдохнула так, будто наконец получила подтверждение тому кошмару, который последние дни жег ей внутренности. Иногда правда не приносит облегчения. Она просто делает боль официальной.