Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"

Автор книги: Елена Демьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Глава 3. Демид

Глава 3. Демид

Глава 3. Демид

Едва Мирослава скрылась в доме, я отошел в сторону и позвонил Глебу Ярову, который вел для меня силовой контур по особо неприятным делам. Глеб был из тех людей, кому не нужно повторять дважды и тем более не нужно объяснять очевидное. Если я говорил проверить хвосты, он проверял не только машины за нами, но и тех, кто мог заказать наблюдение через третьи руки. Если я просил тишину, он обеспечивал ее на уровне, где о задаче знали только те, без кого совсем нельзя. Сейчас мне нужна была именно такая тишина, потому что слишком многое уже шло не по плану. Савелий еще был жив, но напряжение вокруг него сгущалось быстрее, чем он сам готов был признать. А после того, как я увидел Мирославу на выходе из терминала, в уравнении появилась еще одна переменная, которую я недооценил.

Глупо было делать вид, будто встреча не выбила меня из равновесия. Я прекрасно помнил подростка с острым языком и тяжелым взглядом, но женщина, вышедшая из аэропорта под серым московским дождем, мало напоминала ту девчонку, которая когда-то бегала по дому отца с книгой под мышкой и мнением по любому поводу. Мирослава выросла в опасную смесь гордости, интеллекта и той холодной внешней сдержанности, за которой угадывался огонь. Она двигалась легко, но не мягко; смотрела прямо, но не открыто; язвила так, будто заранее ждала удара и предпочитала атаковать первой. Такие женщины не просят защиты, даже если стоят на самом краю. И именно такие чаще всего сильнее всего бесят мужчин, привыкших все держать под контролем. Меня в том числе.

Глеб ответил со второго гудка и сразу перешел к делу. По его сводкам выходило, что за последние сутки возле дома Савелия действительно крутились лишние машины, а одна из внутренних служебных линий могла быть скомпрометирована через помощника в финансовом блоке. Ничего окончательного, но достаточно, чтобы перестать верить в совпадения. Я дал ему короткие распоряжения: расширить наружное наблюдение, проверить всех, кто имел доступ к маршрутам перемещения Савелия и Мирославы, а также поднять старые связи человека по фамилии Артемьев, который всплыл в отчете как возможный посредник между конкурентами и внутренним источником. Глеб буркнул, что к утру будет полная раскладка, и отключился. Я еще несколько секунд смотрел на темный экран телефона, затем убрал его во внутренний карман пальто и медленно выдохнул. В бизнесе меня давно ничем не удивить, но сочетание угрозы, спешки и личного фактора всегда делало ситуацию грязнее.

В дом я вернулся уже другим входом, через боковой коридор, ведущий к кабинету Савелия. Он стоял у стола и просматривал бумаги, хотя было видно, что думает вовсе не о цифрах. На кожаном диване лежало открытое пальто Мирославы, а из дальней части дома доносился приглушенный голос домработницы – значит, дочь уже поднялась к себе. Савелий поднял на меня глаза, и в них была та усталость, которую не скрыть даже дорогим освещением и хорошим костюмом. Он спросил, как прошла встреча в аэропорту, и я ответил односложно, не вдаваясь в детали. Не собирался я обсуждать с отцом его дочери тот факт, что мое внимание к ней оказалось совсем не тем, на которое я рассчитывал. Мне и без того было о чем думать.

– Она злится, – заметил Савелий, будто это было открытием.

– Имеет право, – ответил я. – Ты дернул ее без объяснений.

– Объяснения у меня будут вечером. Если успею.

Это «если» прозвучало слишком глухо. Я посмотрел на него внимательнее и понял, что он уже внутренне допускает худший сценарий, хотя вслух по-прежнему играет в расчет. Такое сочетание опасно: человек еще действует, но уже готовится оставить после себя инструкции, а не решения. Я снова вспомнил темно-синюю папку и конверт, лежавшие у меня в машине, и эта мысль легла в желудок неприятным холодом. Савелий никогда не был сентиментален. Если он начал строить защиту через документы, значит, считает прямой удар реальным.

Мы обсудили еще несколько фамилий, маршруты по двум активам и завтрашнюю встречу с людьми, которым я доверял настолько, насколько вообще был способен кому-то доверять. Я заметил, что финансовый контур нужно перетряхнуть немедленно, а Савелий неожиданно перевел разговор на Мирославу. Он спросил, какой она мне показалась, и вопрос прозвучал небрежно только на первый взгляд. На деле он прощупывал почву, как будто хотел заранее увидеть на моем лице реакцию, которую сам же боялся спровоцировать. Я ответил, что его дочь выросла умной и неудобной для любого, кто попробует посадить ее на поводок. Савелий хрипло усмехнулся и сказал, что именно это его одновременно успокаивает и пугает. Слишком своевольная, чтобы молчать. Слишком гордая, чтобы просить помощи. Слишком его кровь.

Когда я вышел из кабинета, было уже темно. В коридоре горел приглушенный свет, дом будто притих перед грозой, а в глубине второго этажа хлопнула дверь. Я машинально поднял голову и увидел Мирославу на лестничной площадке. Она стояла, опершись пальцами на перила, в темной домашней блузе и узких брюках, с распущенными волосами и выражением лица, в котором читалось все сразу: раздражение, недоверие, усталость и нежелание показывать слабость. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и этого оказалось достаточно, чтобы по телу прошел тот самый опасный импульс, которого мне сейчас следовало бояться сильнее любых корпоративных интриг. Я слишком хорошо понимал, чем заканчиваются подобные ошибки. Особенно когда речь идет о дочери человека, который фактически ставит тебе ее жизнь под ответственность.

– Ты всегда так смотришь на людей, будто собираешься их купить или уничтожить? – спросила она сверху, и в голосе было ровно столько яда, сколько нужно, чтобы увести разговор от всего остального.

– Только на тех, кто сам нарывается, – ответил я.

– Тогда тебе стоит расширить список методов. Уничтожить меня вежливым взглядом не выйдет.

Она развернулась и ушла прежде, чем я что-либо добавил, оставив после себя едва уловимый шлейф парфюма и ощущение, будто в этом доме стало теснее. Я смотрел на пустую площадку еще секунду, потом медленно сжал челюсти и приказал себе перестать думать не в ту сторону. Савелий был прав в одном: если все рухнет, мне придется удерживать конструкцию до тех пор, пока Мирослава не встанет на ноги внутри этой мясорубки. А значит, желание, которое уже поднимало голову, следовало задавить немедленно и без жалости. В теории это выглядело просто. Практика обещала быть куда интереснее и куда опаснее.

Глава 4. Мирослава

Глава 4. Мирослава

Глава 4. Мирослава

Утро началось с ощущения, что в доме что-то изменилось, хотя внешне все осталось прежним: те же высокие окна, тот же безупречно накрытый завтрак, тот же персонал, умеющий становиться невидимым ровно до момента, когда понадобятся. Но привычная тишина здесь всегда была спокойной, а сегодня она звенела натяжением. Дом как будто прислушивался сам к себе, и это раздражало. Отец не вышел к завтраку, а на мой вопрос домработница ответила слишком быстро и слишком гладко, что у него ранняя встреча. Я знала этот тон. Так разговаривают не тогда, когда хотят успокоить, а когда уже получили указание ничего не объяснять. Терпеть не могу, когда меня считают последней в цепочке информации. Особенно в собственном доме.

Я позавтракала через силу, выпила кофе и спустилась в зимний сад, где обычно удавалось думать без лишних лиц вокруг. Но не успела открыть ноутбук, как увидела в отражении стекла знакомую темную фигуру. Коршунов вошел бесшумно, будто имел полное право появляться в любом углу этого дома, и от одного этого у меня внутри все сразу напряглось. Он был без пальто, в темной рубашке с закатанными до предплечий рукавами, и выглядел так, как выглядят мужчины, у которых утро начинается не с разговоров, а с чужих проблем, которые они привыкли решать. Я заметила это прежде, чем успела разозлиться на саму себя за столь внимательное наблюдение. Самое неприятное в Демиде было то, что его невозможно было игнорировать по-настоящему. Даже когда я злилась, даже когда хотела выставить между нами бетонную стену, мое внимание цеплялось за него раньше, чем включался здравый смысл.

– Если пришел читать мне лекции вместо отца, можешь разворачиваться, – сказала я, не закрывая ноутбук.

– Я пришел предупредить, что сегодня ты никуда не едешь одна, – ответил он.

– Какой насыщенный день. Еще кто-нибудь будет распоряжаться моим графиком или ты уже забрал все полномочия?

– Пока только те, что касаются твоей безопасности.

Я медленно подняла на него глаза и откинулась на спинку кресла, позволяя себе внимательно рассмотреть его лицо. Никакого раздражения в ответ, ни капли. Как будто мои слова были ожидаемым фоном, а не попыткой задеть. Это одновременно бесило и подстегивало. С мужчинами вроде него лучше всего работал прямой удар. Другой вопрос, что иногда они и на него отвечали не так, как хотелось.

– С моей безопасностью все было в порядке до того, как меня срочно вызвали домой, – заметила я. – Так что, может быть, проблема не во мне?

– Проблема не в тебе, – спокойно согласился он. – Но ударить могут через тебя.

– Кто?

– Люди, которых ты пока не знаешь.

– Отлично. Опять туманные мужские формулировки вместо фактов.

Я захлопнула ноутбук чуть громче, чем требовалось, и встала. Коршунов не сдвинулся с места, только взгляд у него стал внимательнее, тяжелее. Меня вдруг остро кольнуло ощущение, что он отслеживает не только мои слова, но и дыхание, жесты, паузы. Как будто считывает, где именно мне хочется ударить, а где – отступить. Слишком много контроля в одном человеке. И слишком мало у меня желания подчиняться этому без боя.

Я обошла кресло и направилась к выходу, намеренно сокращая между нами расстояние до неприличного минимума. Хотелось проверить, дрогнет ли хоть что-то в его идеально собранной невозмутимости. Не дрогнуло. Он просто развернулся вполоборота, давая мне пройти, но сделал это так, что я ощутила жар его тела и едва уловимый запах дорогого терпкого парфюма. Ничего предосудительного, ничего даже формально интимного, а по коже все равно скользнула раздражающая волна. Я ненавидела подобные реакции. Особенно на мужчин, которым не собиралась давать ни шанса, ни удовольствия считать себя исключительными. Демид, как назло, именно таким и выглядел – опасно уверенным в том, что любые стены со временем трескаются.

– Предупреждение принято, – сказала я, остановившись рядом. – А теперь моя очередь. Не смей разговаривать со мной тоном человека, которому я что-то должна.

– Пока не должна, – тихо произнес он.

Я резко повернула голову. В его голосе не было открытой провокации, но я уловила в нем что-то темное, глубже обычной сухой деловитости. Секунда – и воздух между нами стал плотнее. Нестерпимо захотелось либо оттолкнуть его, либо заставить потерять эту ледяную выдержку хотя бы на миг. В такие моменты я особенно ясно понимала, почему опасные мужчины притягивают дур. Они не обязательно красивее остальных и уж точно не мягче. Просто рядом с ними все обостряется до предела, а у нервной системы внезапно исчезает право на равнодушие. К счастью для моего самолюбия, я никогда не считала себя дурой. К несчастью, тело не всегда спрашивало разрешения у разума.

Нашу немую перестрелку прервал звонок телефона. У Коршунова дернулась челюсть, когда он увидел имя на экране, и это было первым заметным признаком того, что внутри его безупречной выдержки тоже живет нечто более горячее. Он ответил коротко, выслушал что-то, затем резко спросил, где именно это произошло. По тому, как изменилось его лицо, я сразу поняла: новости плохие. В следующую секунду он убрал телефон и посмотрел на меня уже совсем иначе – без игры, без скрытой насмешки, без тени личного. Так смотрят люди, когда решение принято и спорить поздно. Мне это не понравилось мгновенно.

– Собирайся, – сказал он. – Мы едем в офис твоего отца. Сейчас.

– Что случилось?

– По дороге объясню.

– Нет, – отрезала я. – Сначала говоришь, потом я решаю, еду ли с тобой.

Он сделал шаг ко мне, и я с удивлением почувствовала, как внутри все не сжимается от страха, а вспыхивает от сопротивления. С такими, как Демид, нельзя пятиться. Они принимают слабину за согласие. Я вскинула подбородок и встретила его взгляд так жестко, как только могла. Несколько секунд мы стояли почти вплотную, как два человека, слишком упрямых, чтобы уступить хотя бы в мелочи. И, наверное, именно в этот момент я впервые поняла, что наша война – если она начнется – не закончится быстро и красиво. Слишком много характера с обеих сторон. Слишком мало шансов на нейтралитет.

– Хорошо, – произнес он наконец. – На машину Савелия напали.

У меня холодом прошило позвоночник. Мир качнулся, но я не позволила себе ни шагу назад, ни дрожи в голосе. Только пальцы непроизвольно впились в край столешницы, выдавая меня сильнее, чем хотелось бы. Коршунов заметил это, конечно, заметил, но сделал вид, что нет. И за это, странным образом, я была ему благодарна ровно одну секунду – до тех пор, пока он снова не добавил своим невыносимо спокойным тоном:

– Поэтому теперь, Мирослава, ты действительно никуда не идешь без меня.

Глава 5. Мирослава

Глава 5. Мирослава

Глава 5. Мирослава

До офиса мы доехали за рекордно короткое время, но мне показалось, что дорога длилась целую вечность. Я сидела на заднем сиденье рядом с Демидом, смотрела перед собой и чувствовала, как внутри все натянуто до предела. Он сказал, что на машину отца напали, а потом замолчал, будто этого было достаточно, чтобы я послушно приняла любую последующую команду. Возможно, на кого-то другого такая сухая манера и подействовала бы успокаивающе, но во мне она только разжигала злость. Когда человек не дает тебе эмоций, хочется вытрясти их из него силой. Особенно если самой в этот момент страшно настолько, что от напряжения начинают неметь пальцы. Я не собиралась показывать ему этот страх, но тело снова решило за меня и несколько раз предательски сорвалось на слишком резкий вдох.

Офис встретил нас не рабочей суетой, а тем особым видом организованного хаоса, который бывает после плохих новостей. В приемной стояли незнакомые мне мужчины в дорогих костюмах, сотрудники службы безопасности говорили короткими фразами в гарнитуры, а Вера Соколова шла нам навстречу с лицом, по которому я все поняла еще до того, как она успела открыть рот. В такие секунды мир не рушится с красивым грохотом, как в кино, а просто перестает быть прежним. Кто-то внутри тебя еще пытается цепляться за последнюю нелепую надежду – может, ошибка, может, ранен, может, слухи. Но глаза взрослых людей, собранных в одном месте вокруг беды, не оставляют пространства для самообмана. Отец был мертв, хотя это слово все еще не укладывалось в голове. Я стояла посреди приемной в мокром плаще, под слишком ярким светом, и чувствовала себя так, будто меня с размаху выбросили из собственной жизни.

Кажется, Вера что-то говорила про следственные действия, документы, необходимость подняться в кабинет и не оставаться одной. Я слышала ее, но почти не понимала. В груди стало так тесно, что каждый вдох царапал изнутри. Мир вдруг сузился до деталей: до холодного блеска пола, до стрелки часов на стене, до темного силуэта Демида справа. И именно этот силуэт почему-то удержал меня от позорной слабости. Не потому, что он был близким или желанным утешением, а потому, что в нем не было суеты и жалости. Коршунов не кидался ко мне с сочувственными словами, не трогал без разрешения, не делал вид, будто имеет право утешать. Он просто стоял рядом так, словно уже принял на себя удар и теперь следит, чтобы меня не разорвало осколками. Это было жестко, даже бесчеловечно в каком-то смысле, но именно такая форма присутствия оказалась мне сейчас единственно терпимой.

Когда мы вошли в кабинет отца, я впервые за все это время по-настоящему ощутила пустоту. Его кресло, его стол, его ручки, папки, очки, оставленные на раскрытом договоре, – все было на месте, кроме него самого. У сильных людей всегда остается слишком много предметов, которые продолжают выглядеть хозяевами комнаты даже после их смерти. Я подошла к окну, сжала ладони в кулаки и уставилась на серый город, не позволяя себе ни слез, ни истерики. Отец не любил слабость, а я не собиралась начинать демонстрировать ее перед людьми, которые и так наверняка уже мысленно делили между собой его империю. Сзади послышались шаги, и через секунду голос Веры сообщил, что вскрытие части документов нельзя откладывать. Я медленно повернулась и увидела, как Демид уже стоит у стола, опираясь ладонью о край столешницы. Его лицо было непроницаемым, но в этой непроницаемости чувствовалась такая концентрация, что у меня по коже прошел холодок. Он выглядел не как человек, переживающий чужую смерть, а как хищник, которому только что указали на охотников, посмевших зайти на его территорию.

– Сейчас не время, – сказала я Вере, хотя понимала, что она права.

– Сейчас как раз единственное время, – тихо возразила она. – Ваш отец оставил жесткие инструкции на случай своей гибели.

Слова ударили сильнее, чем я ожидала. Значит, он знал, допускал, готовился. Значит, успел все предусмотреть, кроме самого простого – разговора со мной по-человечески. Эта мысль обожгла сильнее горя. Даже умирая, он снова сделал ставку не на доверие, а на систему. Я хотела бросить, что никакие бумаги не заменят ответов, которых я так и не получила, но Демид посмотрел на меня так, будто сейчас не время для красивых истерик. И, к моему собственному раздражению, в этом взгляде было достаточно правды, чтобы я промолчала.

Вера разложила на столе несколько папок, пододвинула ко мне первую и начала зачитывать юридические формулировки. Сначала речь шла о трастах, защитных механизмах, временном перераспределении полномочий и пакете акций, который не может быть выставлен на голосование без активации специального условия. Я ловила обрывки смысла, но по-настоящему включилась только тогда, когда услышала фамилию Коршунова рядом со своей собственной. Вера произнесла это ровно, без драматических пауз, однако для меня фраза прозвучала почти как пощечина: для полного вступления в силу защитного контура я должна была зарегистрировать брак с Демидом. Не когда-нибудь в отдаленном будущем, не в качестве символического пункта, а в ближайшие сроки, иначе совет директоров получал возможность ввести внешнее управление и разорвать холдинг на части. На секунду мне показалось, что я ослышалась. Потом я увидела лицо Демида и поняла, что нет. Он знал.

Я перевела взгляд с документов на него и почувствовала, как внутри поднимается ярость – чистая, оглушающая, без примесей. Все, что держало меня в вертикальном положении после смерти отца, внезапно превратилось в топливо для злости. Значит, пока я возвращалась в Москву, пока стояла в аэропорту под дождем и пыталась понять, какого черта меня сорвали с места, этот человек уже знал, что моя жизнь фактически распорядком сведена к подписи под брачным контрактом. Он сопровождал меня, смотрел на меня, говорил со мной – и ни словом не обмолвился о том, что держит в рукаве такое условие. Предательство было не в самом документе, а в ощущении, что мужчины снова все решили между собой, даже не удосужившись спросить, не против ли я стать частью их схемы. И если отец уже не мог услышать, что я о нем думаю, то Коршунов стоял прямо передо мной, высокий, спокойный и до невыносимости уверенный, будто заранее считал мой протест всего лишь обязательным этапом.

– Вы оба сошли с ума, – произнесла я, не повышая голоса только потому, что слишком злилась для крика. – Он – когда это писал. Ты – когда решил, что я молча это проглочу.

Демид не двинулся с места. – Я ничего не решал за тебя, – ответил он.

– Да неужели? Тогда почему у тебя такой вид, будто ты уже поставил галочку напротив слова «согласна»?

– Потому что у нас нет времени на твой бунт, Мирослава.

Его ровный тон подлил масла в огонь так эффективно, что я на миг перестала чувствовать даже боль отцовской смерти. Осталась только жгучая потребность ударить в ответ. Мне хотелось схватить папку, швырнуть ее ему в лицо, разбить его спокойствие, сорвать эту ледяную маску человека, который привык выигрывать еще до начала партии. И, судя по тому, как пристально он следил за мной, он прекрасно понимал, что именно сейчас во мне кипит.