Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"

Автор книги: Елена Демьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Я отпустил ее медленно, почти болезненно для самого себя. Мирослава моргнула, будто возвращаясь из слишком плотной тишины, и тут же спрятала все за кривой усмешкой. Умница. Я и сам сделал бы так же.

– Видишь, – сказала она, – даже танец с тобой оказался подозрительно приличным. Я начинаю скучать.

– Не переживай. Ты еще не знаешь, как я умею портить тебе нервы.

– О, это я уже оценила в полном объеме.

– Нет, жена. Пока только демонстрационную версию.

Ее глаза вспыхнули. Она открыла рот, собираясь ответить чем-то особенно едким, но в этот момент рядом материализовалась Кира с восторженным выражением лица и сообщила, что если мы немедленно не прекратим смотреть друг на друга как герои кассовой катастрофы, пресса завтра сойдет с ума окончательно. Мирослава тихо фыркнула, я сухо поблагодарил Киру за профессиональную наблюдательность, и момент был потерян. Формально – к лучшему. По факту – я еще долго чувствовал на ладонях память о ее талии и слишком ясно понимал: сегодняшний вечер закончился без поцелуя только потому, что я его остановил. В следующий раз такой уверенности у меня может не быть.

Глава 17. Мирослава

Глава 17. Мирослава

Глава 17. Мирослава

После приема я думала, что дома мы разойдемся по своим комнатам и каждый будет приходить в себя в одиночку. Это был бы разумный, взрослый и безопасный сценарий. Следовательно, в нашей жизни он не мог сработать. Дом встретил нас ночной тишиной, мягким светом в холле и тем особым ощущением, которое бывает после слишком насыщенного вечера: будто стены еще хранят на себе чужие взгляды, музыку и недоговоренные фразы. Я сняла туфли прямо у лестницы, потому что ноги гудели, и собиралась быстро ускользнуть наверх, но Демид, конечно, оказался быстрее. Он стоял в нескольких шагах, ослабляя галстук, и выглядел так, что моя нервная система дружно попросила не делать резких движений. Слишком расслабленный для безопасного мужчины. Слишком собранный для равнодушного.

– Ты сегодня был на редкость терпим, – сказала я, надеясь, что обычная пикировка спасет ситуацию от лишней честности.

– А ты на редкость невыносима, – отозвался он.

– Значит, вечер прошел успешно.

– Смотря по чьим критериям.

Я подняла на него взгляд и тут же пожалела. В темном холле, без публики, без музыки, без необходимости держать лицо для чужих, его глаза казались еще темнее. И смотрел он уже не как на партнершу по кризисному браку и даже не как на женщину, с которой приятно пикироваться. Там было что-то гораздо прямее. Опаснее. Мужское до неприличия. Я почувствовала, как внутри все настораживается, а потом, вместо того чтобы отойти, зачем-то задержалась на месте. Прекрасное решение, Мирослава. Гениальное.

– Что? – спросила я, хотя прекрасно знала, что лучше не спрашивать.

– Ничего.

– Ты слишком долго молчишь для «ничего».

– А ты слишком хорошо выглядела сегодня, чтобы я быстро это забыл.

Слова ударили так неожиданно, что я на секунду просто уставилась на него. Демид почти никогда не говорил прямо. Дразнил, предупреждал, давил, отступал, но не выдавал комплименты в лоб. А тут вдруг – без прикрытия, спокойно и так, будто это не признание, а констатация факта. У меня даже язык не сразу нашелся. И, как всегда в моменты, когда становилось слишком горячо, пришел на помощь юмор.

– Осторожнее, Коршунов. Еще пара таких фраз, и я решу, что тебе нравится быть моим мужем.

– Мне не нравится, – сказал он, делая шаг ближе. – Мне уже опасно нравится слишком многое, что с этим связано.

У меня пересохло во рту. Мы стояли в холле одни, слишком близко к лестнице, слишком близко к ночи, слишком близко друг к другу. Я видела, как у него подрагивает жилка на шее, как медленно опускается на место ослабленный галстук, как тяжелеет взгляд. И впервые за все время мне стало ясно: если сейчас что-то случится, это уже не будет игрой в дразнилки. Это будет честный срыв двух людей, которые слишком долго ходили по краю. Страшно? Да. Хотелось ли мне отступить? Нет. Вот в чем была главная проблема.

Я сделала самую глупую вещь из возможных – не ушла. Более того, сама подошла ближе, сокращая последние сантиметры. Не из покорности, не из женской слабости, а из чистого упрямства. Если и падать, то не пятясь. Если и гореть, то глядя в лицо огню. Демид медленно поднял руку, будто давая мне время передумать, и коснулся пальцами выбившейся пряди у виска. Только убрал ее за ухо. Ничего больше. От этого невинного жеста по мне прошла такая мощная дрожь, что пришлось вцепиться ногтями в собственную ладонь, чтобы не выдать себя голосом. Он заметил, конечно. Этот мужчина замечал все, что касалось меня, и именно поэтому рядом с ним так трудно было притворяться железной.

– Скажи мне отойти, – тихо произнес он.

– А ты послушаешься?

– Не уверен.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Из вежливости.

Я нервно усмехнулась. – У тебя очень специфическое понимание вежливости.

– Зато честное.

Его пальцы задержались у моей скулы на долю секунды дольше, чем требовала вежливость любого государства мира. Я подняла голову, и наши лица оказались совсем близко. Настолько, что я уже ощущала его дыхание на губах. Мир сузился до этой точки. До теплой ладони у моего лица. До моей собственной руки, которая почему-то легла ему на грудь, будто искала опору. До сердца, которое колотилось у нас обоих уже без всякого стыда. В последний миг я еще могла отвернуться. Он – тоже. Никто не отвернулся.

Первый поцелуй оказался совсем не таким, как его рисует воображение в безопасные часы. Не мягким, не нежным, не «наконец-то». Он был как удар спички о коробок – резкий, горячий, почти сердитый от того, как долго мы оба это сдерживали. Демид поцеловал меня так, будто давно знал вкус моей дерзости и только сейчас получил право проверить его на самом деле. Я ответила мгновенно, без правильных пауз и женских церемоний. Наверное, потому что тоже слишком долго была натянута до предела. Его ладонь соскользнула с моей щеки к затылку, удерживая крепче, а вторая легла на талию, притягивая ближе. Я чувствовала все сразу: жар его тела, силу, напряжение, собственное безобразно честное желание, которое наконец получило выход. И, как ни странно, именно в эту секунду мне стало легче. Как будто бесконечная война между разумом и телом ненадолго закончилась перемирием на очень опасных условиях.

Когда он оторвался, мы оба дышали так, словно только что выбрались из глубокой воды. Я не сразу открыла глаза. Слишком страшно было увидеть в его лице что-то, что вернет меня в реальность раньше времени. Но когда все же посмотрела, поняла: вернуться уже не получится. Взгляд Демида был темным, голодным и таким же ошарашенно-честным, как, наверное, мой собственный. Будто он тоже не ожидал, что между нами рванет именно так. И это почему-то дало мне смелость на привычную защиту.

– Ну что, – прошептала я, – теперь хоть не будешь делать вид, что просто оцениваешь риски?

Его губы дрогнули в короткой опасной улыбке. – Нет, жена. Теперь я оцениваю масштаб катастрофы.

– Поздравляю. Ты в эпицентре.

– Ты тоже.

Я почти рассмеялась, хотя колени дрожали совершенно не от веселья. Поцелуй уже случился, мир не рухнул, но стал куда сложнее. Потому что теперь мы оба точно знали, что это не только игра. И не только брак на бумаге. Это была настоящая химия. Без права на невинность и без гарантии, что мы сможем остановиться там, где еще не слишком поздно.

Глава 18. Демид

Глава 18. Демид

Глава 18. Демид

Я ушел в свою спальню только через десять минут после того, как отпустил Мирославу. Не потому, что мне вдруг понадобилась дистанция для приличия. Просто если бы остался рядом хотя бы еще минуту, одним поцелуем дело точно не ограничилось бы. А это уже был бы не срыв, а полноценный обвал всех тех хрупких перегородок, которые я еще пытался удерживать. Я стоял у окна в темноте, расстегнув ворот рубашки, и чувствовал на губах ее вкус так отчетливо, будто Мирослава все еще была вплотную ко мне. Глупо было притворяться, что я шокирован. Шок возникает, когда не ждешь. Я ждал. С того самого момента, как впервые увидел ее в аэропорту и понял, что девочка из прошлого исчезла, а на ее месте появилась женщина, от которой слишком легко потерять привычную холодную голову. Нет, удивило меня другое: насколько это оказалось сильнее, чем я предполагал. Не просто желание. Не просто удачно сложившаяся химия двух упрямцев. В этом поцелуе было слишком много накопленного напряжения, слишком много голода и слишком мало фальши. А значит, отступить к чисто фиктивному сценарию уже не получится.

Я налил себе воды, сделал несколько глотков и все равно не смог вытолкнуть из головы картину последних секунд в холле. Как она сама подошла ближе. Как дрожала под моей рукой, стараясь при этом смотреть так, будто до сих пор держит партию под контролем. Как ответила на поцелуй без тени робости, резко, дерзко, почти вызывающе. Черт возьми, эта женщина умела доводить меня до грани уже одними взглядами, а теперь еще и официально получила доступ к самым опасным моим реакциям. В любой другой ситуации я бы уже давно либо взял то, чего хочу, либо оборвал историю на корню. Но с Мирославой так не работало. Она не была ни случайной любовницей, ни заведомо безопасным увлечением. Она была дочерью Савелия, моей формальной женой, наследницей корпоративной войны и, что хуже всего, человеком, которого я уже начал уважать слишком глубоко. Добавить сюда желание – и получается смесь, от которой взрываются куда более крепкие мужчины, чем я.

Наутро я спустился вниз раньше обычного, надеясь получить хотя бы полчаса на рабочие сводки до того, как столкнусь с ней лицом к лицу. Не вышло. Мирослава вошла в столовую почти сразу за мной – в светлой рубашке, узких брюках и с тем самым выражением лица, которое женщины надевают, когда не собираются показывать, что всю ночь думали о том же, о чем и ты. Выглядела она при этом убийственно хорошо. Слишком свежо для человека, который вчера чуть не расплавил мне выдержку в руках. Я поднял взгляд от телефона, и между нами сразу повисло то новое молчание, которое появляется только после первого настоящего поцелуя. До него люди еще могут делать вид, что напряжение им мерещится. После – уже нет. Оно становится фактом. Таким же очевидным, как кольцо на пальце или злость, смешанная с влечением.

– Доброе утро, муж, – сказала она с таким невозмутимым лицом, будто ночью мы просто обсуждали тарифы на электричество.

– Доброе утро, жена, – отозвался я. – Надеюсь, ты выспалась лучше, чем я.

– Сложно сказать. У меня были отвлекающие факторы.

– У меня тоже.

Ее губы дрогнули. Не улыбка, нет. Скорее осторожный намек на нее. Мирослава налила себе кофе, села напротив и на секунду позволила себе задержать на мне взгляд чуть дольше обычного. Этого хватило, чтобы внутри снова неприятно приятно качнуло. Я поймал себя на совершенно диком желании повторить вчерашнее немедленно, прямо здесь, несмотря на стол, утро и здравый смысл. Плохой знак. Очень плохой. Еще хуже было то, что, судя по легкой паузе в ее движениях, похожая мысль посетила не только меня.

Спасением, как ни иронично, стала работа. Глеб прислал срочную сводку: один из людей Арденского засветился в цепочке контактов с пропавшим заместителем Савелия. Это не было прямым доказательством причастности, но уже давало повод начинать более жесткий контрудар. Я быстро переключился в рабочий режим, объяснил Мирославе суть и заметил, как мгновенно меняется ее лицо. От ночного жара почти ничего не осталось. Передо мной снова сидела собранная наследница, готовая вцепиться в горло любому, кто считает ее слабым звеном. И вот тогда я окончательно понял, во что именно вляпался. Меня тянуло к ней не вопреки этой стальной собранности, а вместе с ней. Целиком. Со злостью, с гордостью, с неуместным юмором, с желанием спорить и сжигать меня взглядом, а потом целоваться так, будто сама удивлена не меньше.

Когда завтрак закончился и мы поднялись в кабинет для разбора новой информации, Мирослава остановилась у двери, дождалась, пока я подойду ближе, и тихо произнесла:

– На всякий случай уточню, чтобы у тебя не возникло иллюзий. Один поцелуй не делает тебя победителем.

Я посмотрел на нее и медленно оперся ладонью о дверной косяк рядом с ее плечом. Старая привычка. Опасная дистанция. Ее любимый повод злиться.

– А кто сказал, что я считаю это победой? – спросил я.

– Тогда что это было?

– Ошибка, – сказал я и увидел, как в ее глазах мгновенно вспыхнул холод. Сделал паузу и добавил: – С точки зрения разума.

Тепло вернулось так же быстро, как исчезло. Мирослава тихо фыркнула, закатила глаза и покачала головой.

– Ненавижу, когда ты умничаешь в самый опасный момент.

– Взаимно. Особенно когда ты целуешься лучше, чем следовало бы для моего спокойствия.

Она замерла, потом медленно усмехнулась. – Бедный ты человек, Коршунов. Какая тяжелая у тебя судьба.

– Еще тяжелее она станет, если ты продолжишь так на меня смотреть.

– Не обольщайся. Я просто оцениваю масштаб катастрофы.

– И каковы выводы?

Она шагнула ближе, почти касаясь меня плечом, подняла глаза и тихо сказала:

– Мы оба уже горим. Вопрос только в том, кто первым это признает.

После чего обошла меня и вошла в кабинет, оставив меня на секунду в коридоре с очень простым пониманием: второй блок действительно закончился. И началось нечто значительно хуже для моего самоконтроля. Потому что теперь у нас был не только фиктивный брак, не только война за холдинг и не только опасное влечение. Теперь у нас был первый поцелуй – а значит, и официальное право хотеть продолжения, даже если разум орет, что мы оба идиоты.

Глава 19. Мирослава

Глава 19. Мирослава

Глава 19. Мирослава

Если бы мне кто-то сказал, что после поцелуя с Демидом самой мучительной частью утра окажется не смущение, не злость и не желание немедленно повторить ошибку, а вскрытие отцовского архива, я бы не поверила. Но именно так и произошло. К полудню мы с Верой Соколовой сидели в старом кабинете Савелия Воронецкого, который после его смерти превратили в закрытую зону для семьи и узкого круга доверенных лиц. Здесь по-прежнему пахло тем же деревом, бумагой и холодной собранностью, которой отец заражал все вокруг. На столе лежали два сейф-пакета, папка с пометкой «лично для Мирославы» и маленькая флешка, на которой, по словам Веры, хранились копии тех материалов, которые Савелий не рискнул доверить даже корпоративному контуру. У меня с самого утра было ощущение, что я иду не к документам, а к очередной форме предательства. Наверное, потому что отец никогда не умел просто говорить. Он всегда предпочитал оставлять после себя схемы, инструкции и условия, будто жизнь – это шахматная доска, где дочери тоже полагается двигаться по заранее утвержденной траектории.

Вера работала спокойно, точно и без лишней драматизации. Я за это ей даже была благодарна. Если бы кто-то начал сочувственно мяться, подбирать формулировки и утешать меня фразами о том, как «сложно бывает сильным людям», я бы, вероятно, вышвырнула человека за дверь. Вместо этого она просто вскрыла первый пакет, разложила бумаги и сообщила, что часть материалов касается не бизнеса напрямую, а семейных обстоятельств, которые Савелий считал принципиально важными на случай своей смерти. Фраза прозвучала сухо, но меня уже кольнуло под ребрами. Я не любила сюрпризы от мертвых. Особенно от мертвых родственников, которые при жизни умели лучше контролировать, чем любить. Первые страницы оказались копиями старых договоров, трастовых распоряжений и нотариальных подтверждений по активам. Потом пошли распечатки переписки, фото, банковские выписки, и очень быстро стало ясно: отец готовил не просто юридическую защиту. Он собирал досье на человека из собственной семьи.

Этим человеком оказалась его вторая жена, Инесса. Формально – моя мачеха, хотя слово это никогда не ложилось мне на язык естественно. Мы и так не были близки, но до откровенной войны дело не доходило. Она всегда держалась безупречно: элегантная, тихая, корректная, умеющая исчезать из комнаты ровно в тот момент, когда в ней становилось слишком жарко. Я считала ее ледяной декорацией к жизни отца, не более. Судя по бумагам, была идиоткой. На столе лежали копии переводов на счета офшорной компании, аккуратно замаскированные под консультационные услуги, переписка с посредником, чье имя уже всплывало в нашем расследовании, и отдельная пачка фотографий, на которых Инесса входила в закрытый ресторан с тем самым Артемьевым, которого Глеб проверял как одного из каналов утечек. Не доказательство убийства, но слишком грязная картинка для случайного совпадения. Мой желудок неприятно сжался. Отец все это знал. Не все, возможно, но достаточно, чтобы следить, собирать, готовить папку. И при этом продолжал держать рядом женщину, которая могла работать против него. Или против нас обоих.

Я несколько минут просто молчала, переваривая увиденное. В таких ситуациях слезы не приходят. Сначала приходит тупое недоверие, потом злость, потом желание найти в документах ошибку, подделку, хоть какую-то лазейку, объясняющую, что все не так ужасно. Но бумаги были слишком точными, слишком методично собранными. Савелий не стал бы держать подобное в личном пакете, если бы сомневался в уровне угрозы. И тогда во мне поднялось самое мерзкое чувство из возможных – ощущение, что отец снова вел свою игру, в которой мне отводилась роль позднего читателя. Он не рассказал. Не предупредил. Не дал выбрать, что делать с женщиной, которая сидела со мной за одним столом на семейных ужинах и, возможно, уже тогда торговала кусками нашей жизни. Вместо разговора он снова оставил мне последствия и надежду, что умная девочка сама соберет себя по частям и поймет, как жить дальше.

– Есть еще, – тихо сказала Вера, протягивая мне запечатанный конверт. – Это письмо. Для вас.

Почерк отца я узнала сразу и, к собственному унижению, почувствовала, как дрогнули пальцы. В письме не было нежности, извинений или запоздалых откровений о любви, которую он плохо умел выражать. Савелий писал коротко, почти по-деловому, но между строк проступало то, от чего становилось только хуже: он признавал, что слишком долго не замечал угрозу рядом, потому что привык считать себя самым опасным человеком в любой комнате. Ошибка обошлась дорого. Он просил меня не доверять внешней мягкости Инессы, не вступать с ней в прямой конфликт без доказательной базы и, главное, доверять только тем, кого он обозначил отдельно. Среди этих имен было имя Демида. Разумеется. В конце письма отец написал фразу, от которой у меня внутри что-то болезненно надломилось: «Ты, возможно, возненавидишь меня за способ защиты, но я давно понял: тебя нельзя спасать слабыми мужчинами и пустыми обещаниями». Вот и все. Ни «прости». Ни «я люблю тебя». Только последнее хладнокровное признание, что он и после смерти продолжил решать за меня.

Когда я вышла из кабинета, мир казался еще более чужим, чем прежде. Коридор был пуст, свет слишком ярким, а в груди пульсировала смесь злости, боли и глухого унижения. Мне хотелось немедленно кого-нибудь ранить словами, просто чтобы выпустить пар. И, как назло, первым человеком, которого я увидела, был Демид. Он шел навстречу, сосредоточенный, в темной рубашке с расстегнутым воротом, и при виде моего лица тут же замедлил шаг. Именно это мгновенное изменение в нем и стало последней каплей. Потому что я знала: сейчас он посмотрит слишком внимательно, поймет слишком много и, возможно, скажет что-то правильное. А я не хотела правильного. Я хотела быть злой.

– Что? – резко спросила я, не дожидаясь его вопроса.

– Ты белая как стена, – ответил он. – Что там было?

– Очередное доказательство, что мужчины в моей жизни обожают все решать заранее. Один – в гробу, другой – при галстуке.

Я видела, как у него на мгновение темнеет взгляд. Не от обиды. От понимания, что ударила я не наугад. И все же он не отступил, а подошел ближе. Вот за это я его и ненавидела сильнее всего. За то, что он не боялся подойти в момент, когда я была готова кусаться насмерть.

Глава 20. Демид

Глава 20. Демид

Глава 20. Демид

Когда я увидел Мирославу после разговора с Верой, мне не понадобились слова, чтобы понять: вскрылось что-то личное. Не просто новое звено корпоративной схемы, не очередной банковский хвост или грязная связка с миноритариями. Личное всегда меняет человека иначе. У Мирославы в такие моменты взгляд становился еще прямее, но как будто стекляннее, а ирония в голосе – злее и тоньше, словно она обтачивала ее до состояния ножа. Я знал этот тип реакции. Так держатся люди, которые не хотят позволить боли ни миллиметра пространства и потому мгновенно превращают ее в оружие. Проблема в том, что оружие иногда режет и того, кто его держит. Мирослава, судя по всему, как раз подошла к этой грани. А я, как назло, слишком быстро начал реагировать на ее внутренние трещины не холодным расчетом, а почти физической потребностью закрыть их собой. Чрезвычайно неудобный инстинкт.

Я отвел ее в свой кабинет не спрашивая. Просто взял за локоть и повел, игнорируя тот яростный взгляд, который она на меня бросила. Она могла сколько угодно считать это очередной попыткой контроля, но обсуждать подобные вещи в коридоре было бы глупо. Когда дверь закрылась, Мирослава резко высвободила руку и отошла к окну, словно между нами срочно требовалось нарастить несколько лишних метров воздуха. Я не мешал. Подошел к бару, налил ей воды и поставил стакан на край стола, не навязывая. Она несколько секунд смотрела на стекло так, будто подумывала швырнуть его в меня, потом все же сделала пару глотков и наконец сказала, что документы из отцовского архива указывают на Инессу. На мачеху. На женщину, которая много лет была рядом и, возможно, сливала информацию, помогая тем, кто теперь рвет холдинг на части. В тот же момент в голове у меня сложились сразу несколько неприятных пазлов. Если Инесса действительно работала против Савелия, то у врага был доступ не просто к деловой информации. У него был доступ к ритму семьи.

– Ты знал? – спросила Мирослава, поворачиваясь ко мне.

Вопрос был задан тихо, но опаснее любого крика. Именно поэтому я ответил сразу и без маневров. С частичным подозрением на Инессу я сталкивался еще при жизни Савелия, но подтверждений тогда было недостаточно, а сам он потребовал наблюдать, не поднимая шума. Я не считал правильным врать ей сейчас даже ради смягчения удара. Мирослава выслушала, не моргнув, и очень медленно поставила стакан на стол. Ее пальцы дрожали совсем слегка, но я заметил. Она, конечно, тоже поняла, что я заметил, и это вывело ее из равновесия сильнее, чем мои слова. Гордая женщина ненавидит не только саму боль, но и чужое точное попадание в момент, когда она эту боль несет. Особенно если этот кто-то – мужчина, которого она уже позволила к себе слишком близко.

– Замечательно, – произнесла она. – То есть отец, мачеха и ты жили в каком-то клубе великого мужского недоговаривания, а я, как всегда, должна была радостно получить правду последней.

– Не последней. Когда пришло время.

– О, не начинай, – вспыхнула она. – Если ты сейчас снова скажешь мне про безопасность, про ресурсы и про то, что меня берегли, я клянусь, Демид, у нас в офисе станет на один телевизор меньше.

Она была на грани, и я это видел. Видел, как злость уже почти вытеснила здравый ритм дыхания, как плечи стали жестче, как весь ее тонкий контроль готов треснуть в любую секунду. Любой другой на моем месте, возможно, дал бы ей выговориться, отойти, пережечь эмоцию в одиночку. Но Мирослава не была «любой другой». Слишком умная, чтобы просто кричать. Слишком упрямая, чтобы просить паузу. Если оставить ее одну сейчас, она не успокоится – она начнет действовать. А действовать в таком состоянии означало повышать риск в разы. Я подошел ближе и сказал, что не собираюсь читать лекции. Собираюсь только одно: не позволить ей сгоряча влезть в открытую конфронтацию с Инессой или еще кем-то из этой цепочки, пока у нас нет полной доказательной базы.

Она вскинула голову и шагнула ко мне сама, будто мои слова только подлили масла. Так обычно и бывало. Когда я пытался ее удержать, Мирослава воспринимала это не как защиту, а как вызов. И, если честно, в обычной ситуации меня это скорее раздражало бы. Сейчас же в ней было столько чистого огня, что часть меня откликнулась совсем неразумно. Гнев делал ее невероятно живой. А знание, что еще вчера вечером эта женщина целовалась со мной так, будто воюет и сдаётся одновременно, превращало любой наш спор в минное поле.

– Не смей решать, что мне можно делать с женщиной, которая предавала моего отца у меня на глазах, – сказала она.

– Я решаю не это. Я решаю, как не дать им добраться до тебя раньше, чем мы доберемся до них.

– Ты все время говоришь так, будто я одна большая уязвимость.

– Ты моя самая сложная точка риска.

Фраза вырвалась прежде, чем я успел ее отредактировать. Мирослава замолчала. На секунду или две. Потом медленно прищурилась. Она, конечно, услышала в сказанном больше, чем формальный смысл. Как и я сам. В комнате повисло опасное молчание. Я видел, как у нее поднимается грудь на вдохе, как она пытается понять – это было признание, оговорка или просто очередная жесткая формулировка из моего профессионального словаря. На самом деле – все сразу. И, пожалуй, впервые за долгое время мне не хотелось брать слова назад.

– Точка риска? – тихо переспросила она. – Очень романтично.

– Я не обещал романтики.

– Заметно.

Она попыталась уйти в свою фирменную насмешку, но голос дрогнул на долю тона. Это и стало моментом, когда я понял: сейчас не время для споров. Мирослава уже почти треснула изнутри, а значит, либо укусит меня сильнее, либо сломается сама. Я сделал то, чего, наверное, не должен был. Подошел вплотную и просто обнял ее. Без слова, без театральности, без права на отказ, но и без грубости. На секунду ее тело стало каменным. Потом я почувствовал, как она выдыхает мне в грудь что-то злое, бессильное и очень человеческое. Не плакала. Не прижималась доверчиво. Просто стояла в моих руках, напряженная, яростная и уставшая, и это было куда интимнее любого поцелуя. Потому что здесь не было игры. Только правда, которой мы оба, кажется, уже не могли избежать.