Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"

Автор книги: Елена Демьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Глава 33. Мирослава

Глава 33. Мирослава

Глава 33. Мирослава

Когда Арденского увезли, а Инессу передали людям Веры и уже не как члена семьи, а как фигуранта, дом стал казаться одновременно пустым и слишком громким. В нем осталось эхо голосов, старых семейных ужинов, маминых редких визитов, моего подросткового упрямства и отцовского вечного умения быть центром любой комнаты. Я поднялась на второй этаж одна, потому что если бы в тот момент кто-то попытался заговорить со мной слишком мягко, я, возможно, просто не выдержала бы. Остановилась у двери кабинета Савелия – того самого, где он когда-то прятался от мира за сигарами, графиками и убеждением, что все можно удержать силой воли. Дверь была приоткрыта, и я вошла почти не дыша. В темноте угадывались знакомые линии мебели, массивный стол, книжные полки, старое кресло у окна. Как будто он мог в любую секунду вернуться, раздраженно посмотреть на меня и спросить, почему я опять лезу туда, где взрослые вопросы. Только возвращаться было уже некому.

Я села в его кресло и впервые за все это время позволила себе не быть сильной. Не навзрыд, не красиво, не так, как плачут героини на обложках. Тихо. Почти зло. Слезы пошли сами, без разрешения, и я вдруг поняла, что оплакиваю не только смерть отца. Я оплакиваю все, чего у нас не было. Все разговоры, которые так и не случились. Его неумение сказать простое человеческое «я пытался как мог» без папок, трастов и условий. То, что даже любя меня по-своему, он снова и снова выбирал стратегию вместо близости. И все же где-то под этой обидой жила еще одна, куда более тяжелая правда: он действительно пытался защитить. Коряво, жестко, иногда чудовищно, но пытался. Просто был тем мужчиной, который умел выражать любовь только в форме оборонительного плана. От понимания этого становилось не легче. Просто боль меняла цвет.

Я не услышала, как вошел Демид. Только почувствовала – по тому, как изменился воздух в комнате. Он не стал говорить дурацких утешений, не окликнул по имени, не предложил воды, платка и прочей милой ерунды, от которой хотелось бы только выть. Просто подошел, остановился рядом и положил ладонь на спинку кресла, будто спрашивал без слов: можно? Я закрыла глаза на секунду и кивнула. В следующую секунду он развернул меня вместе с креслом к себе, поднял на ноги и прижал так крепко, что у меня снова защипало в груди – на этот раз не от слез, а от того, что рядом с этим мужчиной я больше не стыдилась быть разбитой. Господи, ну кто вообще выдает такие контракты судьбы? Хотелось бы подать жалобу.

– Он был невыносимым, – хрипло сказала я, уткнувшись ему в грудь. – И все равно я по нему скучаю.

– Знаю.

– И ненавижу, что он опять оказался прав насчет тебя.

Демид тихо выдохнул мне в волосы. – Это у вас семейное – раздражать даже после смерти.

Я фыркнула сквозь остатки слез. Вот за это я, кажется, окончательно пропала. За способность втащить шутку даже в момент, когда мир еще пахнет пеплом. Я отступила на полшага, вытерла лицо ладонью и посмотрела на него. Он выглядел уставшим, жестким и красивым той страшной мужской красотой, которая становится только ярче после ночей без сна и чужих падений. В какой-то момент я вдруг поняла: если бы нас сейчас кто-то увидел, уже не было бы смысла играть в фиктивность. Мы стояли слишком близко, смотрели слишком открыто и слишком явно принадлежали друг другу не на бумаге. И это больше не пугало. Наоборот. Впервые за долгое время мне хотелось не защищаться от этого, а просто принять как факт.

Внизу раздались шаги, потом голос Веры. Нас ждали. Нужно было решать, что делать с советом директоров, как фиксировать новый расклад по активам и когда именно запускать юридическую процедуру, позволяющую в перспективе расторгнуть наш контрактный брак без последствий для управления. Именно на последней мысли что-то неприятно кольнуло внутри. Я слишком быстро поняла почему и разозлилась на себя мгновенно. Потому что расторжение теперь означало уже не просто окончание формальности. Оно означало риск потерять то, что между нами выросло поверх этой формальности. Прекрасно. Просто прекрасно. Я, которая всегда закатывала глаза на женщин, страдающих по мужчинам с замашками диктатора, теперь стояла в кабинете покойного отца и думала о том, как не хочется официально переставать быть женой Коршунова. Карма, ты редкая дрянь.

Мы спустились вниз вместе. Вера изложила все сухо и по делу: Арденский надолго выведен из игры, Тимур дал первые показания после ночи в изолированном общении с фактами, часть активов защищена, часть придется отвоевывать еще несколько месяцев. И да, как только острая фаза закончится и пройдет нужный цикл юридических подтверждений, условие брака потеряет статус необходимого контура. То есть мы сможем развестись без удара по структуре владения. Я стояла у стола, слушала это как нормальный взрослый человек, а внутри все нехорошо сжималось. Демид смотрел в бумаги, слишком спокойно для человека, у которого, возможно, только что вежливо обозначили срок действия нашей вынужденной официальности. Хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжелым просто за это спокойствие. Или, еще лучше, заставить признаться первым, что перспектива расторжения ему нравится не больше моего. Но мы оба слишком хорошо умели держать лицо в присутствии посторонних. Пришлось ограничиться убийственным молчанием и мысленным обещанием, что потом он мне за него ответит.

Глава 34. Демид

Глава 34. Демид

Глава 34. Демид

Финальный совет директоров проходил через три недели после ночи на даче, и к тому моменту мы с Мирославой уже научились существовать как единый фронт не только в кризисе, но и в повседневной драке с реальностью. Не без скандалов, конечно. И не без того, что каждое второе утро начиналось либо с ее ехидной реплики, либо с моего желания прижать ее к кухонной стойке за слишком умный взгляд. Но главное изменилось: мы перестали играть в временность. Даже когда вслух ничего не говорили, в мелочах это было видно слишком отчетливо. В том, как она автоматически искала меня глазами в людной комнате. В том, как я машинально тянулся поправить ей воротник или забрать из рук слишком тяжелую папку, за что потом выслушивал лекцию о моем патологическом стремлении командовать. В том, как мы спорили уже не как союзники по контракту, а как люди, которым не все равно, что будет дальше. И вот это «дальше» наконец подступило слишком близко.

Совет прошел жестко, но в нашу пользу. Часть старых фигур дрогнула, двое миноритариев сменили тон, а после показаний Тимура и первых официальных действий по линии Арденского даже самые скользкие члены совета резко вспомнили, как они всегда ценили стабильность и силу фамилии Воронецких. Мирослава в этот день была безупречна. Не холодна, не надменна – именно безупречна. Она говорила так, как должна говорить наследница, которая уже перестала быть девочкой у чужого стола и сама стала центром комнаты. Я наблюдал за ней и в какой-то момент с почти болезненной ясностью понял: горжусь ею сильнее, чем чем-либо в этой истории с активами. Горжусь тем, как быстро она выросла в огне, который не выбирала. Горжусь тем, что рядом со мной не сломалась, а стала только точнее. И, что уж совсем разрушительно для моего привычного внутреннего устройства, мне этого гордого чувства было мало. Мне хотелось всего – ее злости, смеха, упрямства, утренних выпадов, ночных признаний, кольца на пальце уже не по условию, а по выбору. Короче, я влип окончательно и без права на апелляцию.

После совета Вера отвела меня в сторону и спокойно сообщила, что формально теперь ничто не мешает инициировать процедуру расторжения брака. Правовой контур закреплен, активы переведены в безопасную фазу, Мирослава официально консолидировала контроль, а дальнейшее сохранение брака уже не является обязательным пунктом защиты. Я выслушал, кивнул и вдруг поймал себя на совершенно первобытном желании сжечь все бумаги, где есть слово «расторжение». Не потому, что мне нужна была формальность сама по себе. А потому, что сама идея снова отпустить ее в юридическую свободу, будто между нами просто закончился срок аренды взаимного безумия, вызывала во мне не раздражение даже – бешеное отторжение. Плохой знак для мужчины, который всю жизнь уважал свободу выбора. Еще худший – то, что я не собирался ему сопротивляться.

Мирослава ждала меня в пустой переговорной у окна. Стояла, скрестив руки на груди, и выглядела так, будто уже знает все и заранее готовится кусаться. Я вошел, закрыл дверь и несколько секунд просто смотрел на нее. На тонкую линию подбородка, на упрямо поджатые губы, на знакомый свет в глазах, который означал: сейчас будет удар. И черт меня дери, если я не хотел именно этого – ее честности, пусть даже завернутой в ехидство. Она не стала тянуть.

– Ну что, муж, – сказала она, – поздравляю. Твой годовой абонемент на невыносимую наследницу можно аннулировать досрочно.

– Не начинай.

– Почему? Это же логично. Контракт сработал, врагов пощипали, папина схема добежала до финиша. Можно цивилизованно развестись и снова делать вид, будто мы с тобой не устраивали друг другу нервный Армагеддон на ежедневной основе.

Каждое слово она произносила ровно, почти насмешливо, но я слишком хорошо ее знал, чтобы не услышать под этим фоном другое. Ей больно. Ей страшно, что я сейчас скажу «да, так и сделаем». И она, как всегда, атакует первой, чтобы не дать мне увидеть эту уязвимость без боя. Видимо, все-таки зря она думает, что я до сих пор плохо читаю ее. Я подошел ближе. Не слишком быстро, чтобы не сбить момент. Не слишком медленно, чтобы не дать ей спрятаться глубже в слова.

– Хочешь развод? – спросил я.

Она вскинула брови. – А ты?

– Я спросил первым.

– Как благородно. Нет, Коршунов, я не хочу развода. Доволен? – выпалила она почти зло. – И да, меня саму это раздражает. Потому что еще месяц назад я мечтала, чтобы ты провалился обратно в свою ледяную нору, а сейчас одна мысль, что мы можем превратиться в бывших, вызывает у меня желание поджечь что-нибудь официальное. Желательно у Веры на столе.

На этом месте я не выдержал и усмехнулся. Слишком моя женщина, чтобы признаваться без угрозы поджога. Слишком честная в этой своей злости, чтобы можно было не ответить тем же. Я подошел вплотную, поймал ее лицо ладонью и заставил смотреть на меня.

– Тогда слушай внимательно, жена, – сказал я тихо. – Я не собираюсь с тобой разводиться. Ни цивилизованно, ни драматично, ни под музыку.

Она моргнула, будто на секунду не поверила. – Это сейчас было что? Романтическое предложение остаться в браке от человека, который звучит как приказ о мобилизации?

– Это было единственно возможное объяснение на моем языке.

– Ужасный язык.

– Зато ты на него отлично реагируешь.

– Самодовольный ты…

Я не дал ей договорить. Поцеловал. Глубоко, жадно, без права на дальнейшие глупые формулировки. Мирослава ответила мгновенно, вцепилась в лацканы моего пиджака и, кажется, окончательно перестала делать вид, будто еще где-то существует путь назад. Когда мы оторвались друг от друга, она тяжело дышала и смотрела так, будто готова одновременно придушить меня и остаться навсегда. И, если честно, обе перспективы уже давно не пугали.

– То есть это твое признание? – хрипло спросила она.

– Если тебе нужно слово, пожалуйста. Я тебя люблю. И это самая неудобная правда в моей взрослой жизни.

Ее глаза вспыхнули так ярко, что у меня перехватило воздух. Потом она медленно, почти опасно улыбнулась.

– Отлично, муж. Потому что я тебя тоже. И это катастрофически портит мне характер.

– У тебя был испорченный характер задолго до меня.

– Неправда. До тебя он был просто перспективный.

Я рассмеялся в голос, и, наверное, именно в этот момент все окончательно встало на место. Без сахарной глазури. Без красивых клятв на фоне заката. Просто двое упрямых, слишком живых людей, которые прошли через кровь, предательство, чужую жадность и собственное нежелание признавать очевидное – и все-таки выбрали остаться. Не потому, что так велел контракт. Потому что по-другому уже не получалось.

Эпилог. Мирослава

Эпилог. Мирослава

Эпилог. Мирослава

Через четыре месяца после совета я официально вступила в должность председателя правления группы, окончательно перестала пугаться собственного отражения на первой полосе деловых изданий и научилась пить кофе, одновременно читая утреннюю сводку, отвечая юристам и отбиваясь от мужа, который считает, что любая моя поездка без двух машин сопровождения – это личное оскорбление его нервной системе. Мы с Демидом так и не развелись, чем привели в легкий шок половину светской Москвы и в тяжелую изжогу – вторую половину. Формально никто уже не мог назвать наш брак необходимой юридической схемой. Неформально все и без объяснений видели слишком многое: как он смотрит на меня на переговорах, как я режу взглядом женщин, которые слишком долго стоят рядом с ним, как мы умеем ссориться на парковке так, будто это наш особый вид прелюдии к миру.

Инесса дала показания, часть из которых оказалась полезнее, чем я ожидала, хотя прощать ее я не собиралась и не собираюсь. Тимур, к величайшему стыду своей идеально уложенной биографии, теперь гораздо реже произносит слово «семья». Арденский пытается торговаться с реальностью через лучших адвокатов, но даже его деньги не всегда лечат от последствий самоуверенности. Холдинг все еще приходится собирать, чистить и перестраивать, но теперь я делаю это уже не как испуганная наследница, а как человек, который знает цену слабине и вес собственных решений. Иногда по вечерам, сидя в кабинете отца, я все еще злюсь на него за способ, которым он меня в это втолкнул. Иногда – скучаю. Чаще всего – делаю и то, и другое одновременно. Видимо, взрослая любовь к родителям именно так и выглядит: без иллюзий, но с памятью.

Что касается Демида, с ним все предсказуемо ужасно и прекрасно. Он все такой же властный, ревнивый и временами невыносимо уверенный, что мир рухнет, если я не возьму трубку с первого раза. Я все такая же ехидная, гордая и крайне недружелюбная к любым попыткам слишком уж очевидного контроля. Мы спорим о графиках, людях, рисках, маршрутах и о том, кто из нас первым начал этот безнадежный цирк с фиктивным браком. Он утверждает, что я соблазнила его еще в аэропорту одним взглядом и дурным характером. Я напоминаю, что это он стоял над душой с договором и лицом человека, который привык побеждать без права на отказ. Истина, как всегда, где-то посередине. Хотя, если честно, мне нравится версия, где виноват именно он. У жены должны быть маленькие радости.

Сегодня вечером у нас прием в честь закрытия крупнейшей сделки года. Я стою у зеркала в темно-зеленом платье, застегиваю серьги и слышу знакомый стук в дверь. Конечно. Коршунов, как и беда, всегда приходит вовремя. Он входит, останавливается на пороге и смотрит так, будто за годы совместной жизни до сих пор не устал удивляться. Я поднимаю бровь и спрашиваю, не собирается ли он опять устроить публике сердечный приступ своей собственнической физиономией. Он подходит, обнимает меня за талию и отвечает, что публика переживет, а вот он – не факт, если я еще хоть раз надену это платье без предварительного уведомления. Я смеюсь, поворачиваюсь к нему и поправляю галстук. Потом говорю, что если он продолжит ревновать меня к каждому живому мужчине в радиусе ста метров, мне придется выставлять счета за его терапию. Демид смотрит на меня сверху вниз, целует в висок и спокойно произносит:

– Выставляй, жена. Я все равно тебя не отпущу.

И, честно говоря, это лучшая угроза в моей жизни.