Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"

Автор книги: Елена Демьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Наследница. Замуж за хищника

Пролог. Мирослава

– Повтори, – говорю я так тихо, что собственный голос кажется чужим.

В кабинете стоит мертвая тишина.

Такая тишина бывает не в пустых комнатах, а после приговоров.

За панорамными окнами медленно плывет вечерняя Москва. Огни, стекло, высота, безразличие. Внизу живут, торопятся, кого-то любят, кого-то теряют. А здесь, на сорок втором этаже, только что вскрыли последнее решение моего отца, и оно пахнет не защитой, а ловушкой.

Я перевожу взгляд с адвоката на мужчину, стоящего у окна.

Он не двигается.

Будто и без того знал, чем все закончится.

Будто не сомневался, что я услышу именно это.

– Согласно приложению к трастовому соглашению, – безупречно ровным голосом произносит Вера Соколова, – контрольный пакет акций, право решающего голоса и полномочия по экстренному управлению группой активируются после регистрации вашего брака с Демидом Александровичем Коршуновым.

У меня в висках начинает стучать кровь.

Громко. Тупо. Рвано.

– Брака? – переспрашиваю я. – С ним?

Соколова ничего не отвечает.

Ей и не нужно.

Все уже сказано.

Я медленно поворачиваю голову к Коршунову.

Черный костюм сидит на нем как вторая кожа. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, будто у него был длинный день и чужие истерики – лишь одна из задач в ежедневнике. Лицо жесткое, собранное, взгляд темный и спокойный до бешенства.

Меня всегда раздражали мужчины, которые в любой ситуации выглядят так, будто контролируют даже воздух вокруг.

Демид был из таких.

Нет. Хуже.

Он был из тех, кто привык подчинять.

– Ты знал, – выдыхаю я.

Не спрашиваю.

Утверждаю.

Он отталкивается от окна и идет ко мне неторопливо, без суеты. В нем нет ни капли раскаяния, и именно это сильнее всего подливает масла в огонь.

– Знал, – отвечает он.

– Давно?

– Достаточно.

Я коротко усмехаюсь.

Настолько коротко, что сама едва это чувствую.

Потому что если не усмехнусь сейчас – швырну в него первым, что попадется под руку.

На столе лежит тяжелая серебряная ручка отца. Толстая папка документов. Стакан воды, к которому никто не притронулся. Мой телефон с десятком пропущенных. Чужая аккуратность. Чужой контроль. Чужое решение о моей жизни.

– То есть мой отец умер, а ты решил добить меня контрольным выстрелом? – спрашиваю я, поднимаясь с кресла.

– Твой отец не добивал тебя, Мира. Он тебя прикрывал.

– Не смей называть меня Мирой.

– Тогда не заставляй меня повторять дважды.

Я вскидываю на него взгляд.

Вот так просто.

Вот так холодно.

Словно это не меня только что поставили перед фактом, что для получения доступа к собственному наследству я должна расписаться с мужчиной, которого хочется одновременно ударить и...

Я обрываю мысль.

Слишком поздно.

Опасно даже пускать ее в голову.

Потому что Коршунов сегодня особенно невыносим: собранный, жесткий, с этой своей убийственной невозмутимостью. Будто специально встал так близко, чтобы я чувствовала его присутствие кожей.

Я делаю шаг вперед.

Он – нет.

Но расстояние между нами почему-то все равно сокращается до предела.

– Ты всерьез думаешь, что я подпишу это? – приподнимаю подбородок. – Что послушно надену белое платье, чтобы совет директоров не подавился от счастья?

– Белое платье можешь оставить для фантазий прессы, – ровно произносит он. – Мне достаточно подписи.

– А мне – нет.

– У тебя нет пространства для капризов.

Я медленно моргаю.

Потом еще раз.

И улыбаюсь.

Опасно.

– Капризов? – переспрашиваю я. – Ты сейчас назвал капризом отказ выйти замуж по распоряжению из гроба?

Соколова едва заметно меняется в лице, но благоразумно молчит.

Демид тоже молчит пару секунд.

Смотрит на меня так, что по позвоночнику проходит горячая, злая дрожь.

Он умеет делать это без прикосновений – будто кладет ладонь мне на шею и заставляет не отводить глаз.

Ненавижу.

– Я назвал капризом попытку сделать вид, что у тебя есть время на бунт, – говорит он наконец.

– А у меня его нет?

– Нет.

– Или ты просто решил, что можешь распоряжаться мной так же, как папиными активами?

Его взгляд темнеет.

Почти незаметно.

Но я замечаю.

И, наверное, впервые за этот бесконечный день чувствую что-то похожее на удовлетворение.

Задела.

– Я распоряжаюсь только тем, что должен удержать от распада, – говорит он. – А ты сейчас входишь в этот список.

– Как трогательно. Я, значит, приложение к нефтяному терминалу?

– Не драматизируй.

– А ты не командуй.

– Поздно.

Я даже не понимаю, в какой момент оказываюсь так близко к нему, что приходится запрокинуть голову.

Это неразумно.

Неосторожно.

Но отступать я не собираюсь.

– Запомни одну вещь, Коршунов, – произношу четко, глядя ему прямо в глаза. – Ни один мужчина не будет решать за меня, с кем мне спать, жить и делить фамилию. Ни мой отец. Ни ты. Ни кто-либо еще.

В уголке его рта мелькает что-то слишком похожее на усмешку.

Не веселую.

Хищную.

– Хорошая речь, – тихо говорит он. – Жаль, что она ничего не меняет.

Я чувствую, как меня простреливает ярость.

Такую чистую, такую горячую, что хочется разбить ею стекло.

– Ты самодовольный, невыносимый...

– Осторожнее.

– ...властный ублю... человек, который окончательно перепутал контракт с правом собственности.

Он делает еще полшага.

Теперь между нами нет почти ничего.

Только воздух, который внезапно становится слишком плотным.

– А ты, – произносит он так же тихо, – избалованная наследница, которая до сих пор не поняла, что на нее уже открыли охоту.

Я замираю.

Ненадолго.

Ровно на один удар сердца.

Этого достаточно, чтобы он заметил.

– Не смотри на меня так победно, – шиплю я. – Страх на мне не работает.

– Я и не пытаюсь тебя напугать, Мира.

– Еще раз назовешь меня так – пожалеешь.

– Нет.

– Что – нет?

– Не пожалею.

Он говорит это с такой спокойной уверенностью, что меня едва не подбрасывает от злости.

Я хватаю со стола ручку отца и, не думая, швыряю ее в папку с документами.

Глухой удар режет тишину.

Соколова вздрагивает.

Демид – нет.

Конечно, нет.

Таких, как он, наверняка и выстрелом не удивишь.

– Я не выйду за тебя, – произношу я. – Даже если совет директоров сожрет друг друга заживо. Даже если все ваши акции обвалятся к утру. Даже если это последнее условие отца на земле.

Демид смотрит на меня несколько долгих секунд.

Потом медленно берет со стола ручку.

Ту самую.

Отцовскую.

Прокручивает между пальцев и кладет передо мной.

– Выйдешь, – говорит он.

Без нажима.

Без повышения голоса.

От этого еще хуже.

– Это не предложение, Мирослава.

– А что же?

– Единственный ход, который оставляет тебя в игре.

Я чувствую, как в груди что-то натягивается до предела.

– Ты мне угрожаешь?

– Нет. Пока еще объясняю.

Он упирается ладонью в край стола, слегка склоняясь ко мне.

Слишком близко.

Непозволительно близко.

Мне бы сделать шаг назад.

Оттолкнуть его.

Сбить с лица эту хищную уверенность.

Но вместо этого я стою на месте и ненавижу себя за то, что замечаю все: тепло его тела, запах дорогой кожи и холода, темный блеск глаз, твердую линию рта.

Опасный мужчина.

Опасная дистанция.

Опасная реакция моего собственного тела.

– Если это игра, Коршунов, – тихо говорю я, – ты выбрал не ту соперницу.

Он смотрит на мои губы.

Буквально мгновение.

Но я успеваю это увидеть.

И от этого внутри все вспыхивает еще сильнее.

– Это и есть твоя ошибка, – произносит он. – Я никогда не играю в то, что не собираюсь выиграть.

– Тогда готовься проиграть.

– Попробуй заставить меня.

Наши взгляды сцепляются, как лезвия.

И в этом молчании слишком много всего, чему сейчас не место: ярость, вызов, взаимное раздражение и что-то еще, от чего сердце начинает биться не так, как должно.

Первой отвожу взгляд я.

Не потому что сдалась.

Потому что если нет – либо ударю его, либо сделаю еще большую глупость.

Сжимаю пальцы в кулак, хватаю сумку со спинки кресла и иду к двери.

У самого выхода останавливаюсь.

Не оборачиваюсь.

– Запомни, Демид, – говорю ровно. – Фиктивный брак еще не делает меня твоей.

– А ты запомни, Мирослава, – доносится мне в спину его голос. – Я и не собирался довольствоваться фикцией.

Я выхожу, не дав себе права замедлить шаг.

Только в коридоре понимаю, что дышу слишком быстро.

И что война, которую отец зачем-то начал за меня, только что стала моей.

А хуже всего – у этой войны глаза Коршунова.

Темные.

Спокойные.

И слишком хорошо знающие, как именно меня сломать.

Глава 1. Демид

Глава 1. Демид

Глава 1. Демид

Незадолго до смерти Савелия Воронецкого я понял, что привычный порядок начал трещать, хотя внешне все выглядело безупречно. В его центральном офисе всегда пахло дорогим деревом, кофе и чужими нервами, которые сотрудники старательно прятали за ровными лицами и выверенными интонациями. Я поднимался на сорок второй этаж, просматривая сообщения на телефоне, и уже по количеству пропущенных вызовов от Савелия понимал: разговор будет не из приятных. Он никогда не дергал меня по пустякам, а если делал это трижды за утро, значит, либо где-то всплыла крупная утечка, либо кто-то решил вскрыть ему брюхо на глазах у совета директоров. Когда двери лифта разъехались, меня встретила не его секретарь, а Вера Соколова, семейный адвокат, и одно это уже было плохим знаком. Вера не занималась текущей текучкой, не носила кофе и не провожала гостей в кабинет, если дело касалось обычного аврала. Ее присутствие означало, что Савелий готовится не к ссоре, а к войне.

Она молча кивнула мне и, не тратя времени на любезности, повела в кабинет коротким коридором, отрезанным от общего офиса стеклом и системой контроля доступа. Воронецкий стоял у окна спиной ко входу, заложив руки за спину, и даже без слов было видно, насколько он напряжен. Я знал его больше десяти лет и видел в разных состояниях: после удачных сделок, после тяжелых переговоров, после ударов, от которых другие долго собирали бы себя по частям. Но сейчас в нем было что-то другое – не злость и не раздражение, а холодная расчетливая спешка человека, который наконец признал, что время уходит быстрее, чем он рассчитывал. Когда он повернулся, я заметил, что за последние недели он заметно осунулся, а у рта залегла жесткая складка, которой раньше не было. Он кивнул Вере, дождался, пока она закроет дверь, и только потом посмотрел на меня так, будто решал, сколько именно правды можно выдать за один раз. Мне это не понравилось сразу.

– Ты сказал, что вопрос срочный, – произнес я, снимая перчатки и бросая их на край стола. – Надеюсь, не ради того, чтобы я любовался твоей новой системой безопасности.

– Ради того, чтобы ты перестал шутить и послушал внимательно, – отрезал он. – У нас завелась крыса. Не мелкий вор, не болтливый менеджер, а человек, который сливает наружу ключевые решения до того, как они проходят по внутреннему контуру.

Я сел в кресло напротив и скрестил руки на груди, не сводя с него взгляда. За последние месяцы мы уже ловили утечки, но ни одна из них не выглядела настолько опасной, чтобы Воронецкий сам звучал так сухо и зло. Он бросил на стол папку, затем вторую, а следом планшет, на котором были открыты графики, маршруты платежей и сводки по цепочке аффилированных лиц. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: кто-то не просто подворовывал информацию, а системно готовил почву для передела активов. И делал это не снаружи, а изнутри.

Воронецкий коротко прошелся по кабинету и остановился у бара, но наливать себе ничего не стал. Это было на него не похоже: обычно в конце тяжелого разговора он позволял себе пару пальцев виски, но сейчас держал себя так, словно даже лишнее движение могло ослабить контроль. Он объяснил, что в последние недели начались странные движения вокруг двух дочерних структур, затем кто-то попытался раскачать совет через миноритариев, а параллельно в министерских кабинетах активизировались люди, давно мечтавшие откусить у него самые жирные куски. Слишком синхронно, слишком грамотно и слишком вовремя. Я слушал молча, выстраивая в голове схему, и с каждым новым фактом понимал: здесь не просто деловое давление, а подготовка к силовому захвату под видом корпоративной турбулентности. Они хотели не шумного скандала, а управляемого обрушения, после которого нужные активы перейдут в правильные руки. Классическая грязная работа, только исполнители были явно не из любителей.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил я, когда он наконец замолчал. – Чтобы я нашел, кто продает тебя по частям, или чтобы заранее перекрыл им кислород?

– И то, и другое, – ответил Савелий. – Но главное – чтобы ты взял под контроль то, что не должно достаться никому из них.

– Говори прямо.

Он открыл нижний ящик стола, достал темно-синюю папку и положил передо мной с таким выражением лица, будто вручал не бумаги, а запал от боевой гранаты. Внутри лежали проекты решений, трастовые документы, доверенности и отдельный запечатанный конверт с пометкой «вскрыть только при необходимости». Я пролистал первые страницы и медленно поднял глаза на Воронецкого. Он не отвел взгляда.

– Ты хочешь повесить все на нее, – сказал я.

– Я хочу, чтобы моя дочь осталась жива и не стала разменной монетой, – жестко ответил он. – А если для этого придется повесить на нее империю, значит, так и будет.

Имя Мирославы прозвучало вслух всего один раз, но этого хватило, чтобы разговор приобрел совсем другой смысл. Я помнил ее подростком – колючую, слишком наблюдательную для своего возраста, с глазами, в которых постоянно горело упрямство. Последние годы я почти не пересекался с ней и не интересовался, во что превратилась та девчонка, которая когда-то могла смотреть на меня с восторгом, а через минуту обозвать бессердечным чудовищем, если я не обращал внимания. Тогда это казалось забавным. Сейчас перестало.

Савелий опустился в кресло, сцепил пальцы и впервые за весь разговор выглядел не как хозяин положения, а как отец, который опоздал с защитой. Он коротко признал, что почти не занимался дочерью так, как следовало бы, слишком долго пряча ее от грязи своего мира и одновременно держа в слепой зоне. Мирослава знала достаточно, чтобы не быть пустой наследницей, но недостаточно, чтобы отбиться от акул, если те пойдут на нее в лоб. Он собирался исправить это постепенно, аккуратно, за несколько месяцев, но события ускорились. Слишком многие почуяли слабину, а один неверный шаг мог превратить ее в идеальный рычаг давления: молодая, официальная наследница, красивая, упрямая, без реального опыта внутри корпоративной мясорубки. Для хищников – подарок. Для меня – дополнительная проблема, которую я не просил.

– Если со мной что-то случится, ты станешь тем, кто удержит конструкцию до тех пор, пока она не научится стоять сама, – сказал Савелий. – Не совет, не юристы, не охрана. Ты.

– Это плохая идея, – спокойно заметил я. – Для тебя, для нее и для меня тоже.

– У меня не осталось хороших идей, Демид. Есть только рабочие.

Он произнес это без пафоса, и оттого слова прозвучали тяжелее. Я снова посмотрел на папку и на запечатанный конверт, понимая, что внутри уже лежит решение, которое мне не понравится. Савелий умел просчитывать людей. Он знал, кому доверить активы, кому – силовой блок, а кому – грязную зачистку. Если он выбрал меня как последний предохранитель, значит, уже перебрал варианты и отбросил все мягкие схемы. Меня это бесило, но еще больше раздражало, что он, скорее всего, был прав.

Глава 2. Мирослава

Глава 2. Мирослава

Глава 2. Мирослава

Самолет приземлился в Москве под мелкий серый дождь, и первое, что я почувствовала, когда спустилась по трапу, было не облегчение, а злость. Мне не нравилось возвращаться по требованию, особенно когда требование исходило от человека, который месяцами держал меня на расстоянии, а потом внезапно вспоминал, что у него есть дочь. Еще вчера я была на побережье, где воздух пах солью и свободой, а сегодня стояла в мокром холодном городе и смотрела на телефон, в котором висело одно короткое сообщение от отца: «Нужно поговорить. Срочно. Водитель встретит». Ни объяснений, ни даже попытки сделать вид, что это не очередной приказ вежливым тоном. В такие моменты я всегда особенно ясно понимала, что у Савелия Воронецкого были безупречные отношения со всеми, кроме меня. Для прессы – блестящий стратег, для партнеров – железный переговорщик, для сотрудников – харизматичный руководитель. Для родной дочери – человек, который упорно путал заботу с контролем.

Вип-выход встретил меня привычной вычищенной безликостью: стекло, свет, тишина, люди в дорогих пальто, которые делали вид, будто не оценивают друг друга с первой секунды. Я шла быстро, не желая растягивать возвращение в то пространство, где мне всегда было слишком тесно, даже если квадратных метров там хватало на маленький дворец. Меня должен был встретить водитель, но вместо него у черного седана стоял мужчина в темном пальто и безупречно сидящем костюме, которого я узнала раньше, чем успела себя к этому подготовить. Демид Коршунов почти не изменился – если не считать того, что черты стали жестче, а взгляд еще тяжелее. Такие мужчины с возрастом не теряют форму, а превращаются в опасную версию самих себя. И как назло, в памяти сразу всплыло все, что не должно было всплывать: как я подростком бесилась из-за его холодной снисходительности, как старалась вывести его на эмоции, как терпеть не могла женщин, которые рядом с ним вдруг начинали говорить тише и улыбаться мягче.

Он шагнул ко мне, взял из рук чемодан так естественно, будто это было давно решено за нас обоих, и коротко кивнул вместо приветствия. Никаких объятий, дежурных фраз, лишней вежливости – только собранная деловитость, от которой у меня мгновенно свело челюсть. Я терпеть не могла, когда мной начинали распоряжаться до того, как я хотя бы успевала обозначить границы. С ним это ощущение всегда усиливалось вдвое, потому что Коршунов не суетился, не давил открыто и не повышал голос. Он просто брал пространство под контроль, как будто иначе и быть не могло. Наверное, именно поэтому окружающие называли его человеком, с которым лучше не вставать в клинч, если не хочешь проиграть еще до начала боя.

– Отец решил, что водитель для меня недостаточно представителен? – спросила я, когда он открыл передо мной заднюю дверь.

– Твой отец решил, что тебя должен встретить я, – ответил он так спокойно, что захотелось немедленно сказать что-нибудь колкое.

– Какая честь. И в чем причина внезапного внимания?

– Садись, Мирослава. По дороге поговорим.

Я вскинула брови, но села, потому что устраивать сцену у терминала было бы слишком дешево даже для меня. Коршунов занял место рядом, дверь мягко закрылась, и машина двинулась с места. Снаружи по стеклу медленно потянулись полосы дождя, а внутри стало слишком тихо для двух людей, у которых никогда не складывалось ничего простого.

Я отвернулась к окну и несколько секунд молчала, чувствуя на себе его спокойное присутствие почти физически. Это раздражало так же сильно, как раньше, только теперь добавилось кое-что еще, от чего становилось совсем не по себе. Я не видела его много лет, но тело отреагировало на эту близость быстрее, чем разум успел выставить защиту. Резкие линии лица, темный внимательный взгляд, сдержанная сила в каждом движении – все это било по нервам предательски точно. В восемнадцать я бы назвала его слишком взрослым, слишком опасным и слишком самоуверенным. В двадцать четыре могла бы повторить то же самое, только теперь это звучало не как обвинение, а как предупреждение самой себе. Мне следовало держаться от таких мужчин как можно дальше. Проблема была в том, что они обычно первыми сокращали дистанцию.

– Ты изменился, – сказала я наконец, не глядя на него.

– Люди обычно это делают.

– Не все становятся еще более невыносимыми.

– А ты стала еще язвительнее, чем я помню.

Я повернулась к нему и встретилась с его взглядом. В нем мелькнуло что-то похожее на насмешку, но слишком слабое, чтобы я могла быть уверена. Он смотрел не как человек, случайно встретивший дочь старого знакомого, а как тот, кто уже успел составить свое мнение и не собирается его менять. Это задевало. Я ненавидела, когда меня читали раньше, чем я сама решала, что показать.

– Так зачем ты здесь, Демид? Только не говори, что соскучился по моему обществу.

– Не скажу, – невозмутимо отозвался он. – У Савелия проблемы. И он хочет, чтобы ты была рядом.

– Проблемы в бизнесе или проблемы настоящие?

– Ты скоро узнаешь.

Я прищурилась. Уклончивые ответы были фирменной привычкой мужчин из круга моего отца. Они всегда считали, что женщины должны получать информацию дозированно, в упаковке, удобной для мужского контроля. Наверное, именно это бесило меня больше всего: не сама опасность, а манера делать из меня красивое приложение к чужим решениям. Коршунов, похоже, придерживался той же логики. И это означало, что поездка из аэропорта пройдет так же мерзко, как и мой настрой.

Когда мы подъехали к дому отца, у ворот уже дежурили две дополнительные машины охраны. Я заметила это сразу и ничего хорошего из увиденного не вывела. Воронецкий никогда не усиливал периметр без причины, а если усиливал – причина была скверной. Коршунов первым вышел из машины, подал мне руку, и я, назло себе, ощутила, насколько теплыми и твердыми были его пальцы. Мгновенное прикосновение, ничего особенного, но внутри почему-то коротко дрогнуло. Это взбесило меня сильнее, чем его невозмутимость. Я высвободила ладонь чуть резче, чем требовалось, поправила плащ и направилась к входу, не оборачиваясь. Если он что-то и заметил, то оставил при себе. Но я уже понимала: мой приезд в Москву будет куда сложнее, чем обычной семейной разборкой.