Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"

Автор книги: Елена Демьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 25. Мирослава

Глава 25. Мирослава

Глава 25. Мирослава

Я всегда считала, что самые грязные удары наносят не враги. Враги хотя бы не притворяются своими, не улыбаются тебе за столом и не знают, где у тебя самые тонкие места. Глеб привез информацию по Инессе быстро, жестко и без лишних слов, как он обычно и работал. Мы втроем – он, Демид и я – закрылись в кабинете фонда, где еще несколько минут назад между мной и моим фиктивным мужем искрил совсем другой пожар. Теперь же на стол легли распечатки звонков, снимки с камер и сводка по встречам, от которой кровь у меня медленно превращалась в лед. Инесса действительно контактировала с Арденским напрямую, причем не только в последние дни. Нить тянулась глубже, дальше и, что хуже всего, пересекалась с именем человека, которого я в этом уравнении до последнего не подозревала. Тимур Воронецкий. Мой двоюродный брат. Любимец семейных встреч, улыбчивый золотой мальчик с безобидными шутками и слишком гладкими манерами.

Тимур всегда казался мне скорее пустым, чем опасным. Он любил дорогие часы, громкие вечеринки и рассказы о том, как «семья должна держаться вместе», особенно когда от этой семьи можно было получить выгодный контракт или доступ к фамилии. Я никогда не воспринимала его всерьез. Похоже, это была моя ошибка. Согласно данным Глеба, именно Тимур несколько месяцев назад свел Инессу с одним из юридических консультантов Арденского, а потом выступал посредником в еще двух встречах, где обсуждались схемы по раскачке совета директоров. Не исполнитель. Не мозг. Но важный проводник. Самое мерзкое в таких людях – не масштаб их влияния, а то, как уверенно они чувствуют себя в роли двуликого родственника. Они не считают предательство чем-то драматичным. Для них это просто способ выгоднее устроиться на чужом крушении.

Я долго молчала, глядя на имя Тимура в сводке, будто если смотреть достаточно внимательно, буквы сами сложатся во что-то менее омерзительное. Не сложились. Перед глазами один за другим всплывали эпизоды последних лет: как он хлопал меня по плечу на дне рождения отца, как снисходительно шутил про мой «характер с гарантией брака по расчету», как недавно первым прислал цветы на похороны. Все это вдруг обросло новым смыслом, и от нового смысла захотелось умыться чем-то покрепче холодной воды. Я поймала себя на том, что слишком сильно впилась ногтями в ладонь. Демид заметил это мгновенно и, не говоря ни слова, накрыл мои пальцы своей рукой, заставляя разжать кулак. Нормальная женщина, возможно, в такой момент позволила бы себе слабость. Я же, напротив, ощутила, как во мне поднимается то самое ледяное спокойствие, которого стоит бояться не меньше ярости. Потому что именно в таком состоянии я перестаю думать о последствиях.

– Я хочу видеть его сегодня, – сказала я.

Демид даже не поднял головы от бумаг. – Нет.

– Это не просьба.

– А это не обсуждение.

Я повернулась к нему так резко, что стул заскрипел по паркету. Он уже смотрел на меня, и по этому взгляду было ясно: сейчас мы снова упрёмся в стену из его контроля и моего упрямства. Видимо, судьба решила, что пока у нас недостаточно внутренних пожаров, стоит добавить еще и привычный жанр бытового апокалипсиса под названием «Коршунов запрещает, Мирослава не слушается». Глеб благоразумно сделал шаг назад к двери, оставляя нам пространство для спора. Умный человек. Даже слишком умный для того, чтобы добровольно стоять между двумя заведенными психами в дорогой одежде.

– Он мой родственник, – произнесла я медленно, чтобы голос не сорвался в крик. – И если эта скользкая семейная амеба решила торговать кровью моего отца, я имею право смотреть ему в глаза, когда он будет врать.

– Имеешь. Когда мы подготовим ловушку. А не когда ты на эмоциях ломанешься к нему без страховки.

– Опять твое любимое «не сейчас»?

– Опять твое любимое «я все сама»?

Мы стояли почти вплотную, и я уже чувствовала, как привычный ритм нашей войны начинает выходить за пределы комнаты. Если бы дело касалось чего угодно другого, я бы, возможно, еще попыталась съязвить, перевести в остроумную пикировку. Но сейчас во мне кипело не то состояние. Я хотела рвать. Тимура, Инессу, всех, кто посмел превратить смерть отца в бизнес-план. И часть этой ярости автоматически пришлась по Демиду просто потому, что он стоял ближе всех и снова пытался решать за меня момент удара. Может, он был прав. Но быть правым рядом со мной – не всегда самый безопасный выбор.

– Ты не понимаешь, – тихо сказала я.

– Я понимаю слишком хорошо. Именно поэтому не пущу тебя к нему одну.

– А если я скажу, что пойду без твоего разрешения?

Его лицо стало жестче. – Тогда я тебя остановлю.

Вот на этом месте во мне что-то щелкнуло. Не громко, без сцены, без разлетающихся предметов. Просто щелкнуло. И я вдруг поняла, что не буду спорить дальше. Не потому, что сдалась. А потому, что спорить – значит предупреждать. А предупреждать Демида о том, что я собираюсь сделать, было бы слишком великой щедростью. Я медленно кивнула, позволила ему решить, будто разговор закончен, и даже отвела взгляд первой. Он, конечно, насторожился. Но, видимо, не настолько, чтобы понять: я уже приняла решение. И это решение ему не понравится.

Глава 26. Демид

Глава 26. Демид

Глава 26. Демид

Мирослава слишком легко отступила. Именно это и насторожило меня сильнее любого открытого скандала. За последние недели я успел достаточно изучить ее реакции, чтобы понимать: когда она действительно сдается, в ее глазах появляется холодная отрешенность. Когда же делает вид, будто успокоилась, напротив, становится почти слишком спокойной. Будто хищная кошка, которая легла, но не перестала считать расстояние до прыжка. После разговора о Тимуре она выглядела именно так. Слишком собранной. Слишком ровной. И, к сожалению, у меня не было возможности немедленно заняться только ею. В тот же вечер нам прилетел еще один удар по управленческому контуру: один из ключевых внешних подрядчиков внезапно приостановил исполнение по двум контрактам, сославшись на регуляторную проверку, о которой мы узнали последними. Следом за этим банк заблокировал часть транзакций до «дополнительной верификации источников полномочий». Кто-то наверху двигал фигуры быстрее, чем мы успевали их фиксировать.

К полуночи у нас в доме собрался почти полевой штаб: Глеб со своими, Вера, два человека из финансовой безопасности и руководитель внутреннего аудита. Я раздавал задачи, параллельно отслеживая несколько линий через защищенные каналы, и не выпускал из головы мысль, что за одним из столов в доме может находиться женщина, которая уже просчитывает собственный нелегальный маневр. Мирослава ушла к себе сразу после короткого ужина, сославшись на усталость. Для любой другой это выглядело бы логично. Для меня – как красная лампа. Но выдернуть ее сейчас и запереть в комнате означало бы окончательно добить остатки доверия, которое между нами все же существовало. Я ненавидел выбор между контролем и уважением. Особенно когда рядом была женщина, способная превратить любую слабину в открытую дверь.

К двум часам ночи стало ясно, что удар по счетам – не просто давление, а попытка устроить краткосрочный кассовый разрыв и на этом фоне продавить совет директоров на экстренное голосование. Старый, грязный, но рабочий трюк. В обычной ситуации я бы уже ехал ломать чью-то уверенность очными переговорами. Сейчас же у нас параллельно висел семейный контур с Инессой и Тимуром, а значит, ресурсы приходилось делить. Я поднялся в спальню ненадолго – переодеться и взять папку с частью документов – и первым делом заметил, что дверь в восточное крыло приоткрыта. Слишком тихо. Слишком пусто. На кровати Мирославы лежал брошенный халат, а телефон, который она обычно не выпускала из рук, остался на прикроватной тумбе. В ту секунду во мне не просто вскипела злость. Во мне что-то резко обрушилось в живот и тут же взлетело обратно к горлу ледяным бешенством. Она ушла. Без телефона. Значит, сознательно не хотела, чтобы ее отследили стандартно. Умная девочка. Безрассудная девочка. Моя проблема в том, что обе эти характеристики действовали на меня одинаково убийственно.

Я спустился вниз так быстро, что один из охранников едва успел убратьcя с лестничной площадки. Глеб, увидев мое лицо, не стал задавать лишних вопросов. Я только бросил, что Мирославы нет в доме, и приказал поднять камеры, машины, все внешние выходы и возможные точки перехвата. Через три минуты мы уже знали достаточно: она вышла через служебную дверь, переодетая в темное пальто, села в машину каршеринга, вызванную с чужого номера, и направилась в сторону центра. Цель угадывалась слишком легко. Тимур. Я выругался так, что Глеб даже не поднял брови. Он знал меня давно и понимал, что в этом состоянии я думаю не только как человек, отвечающий за безопасность. Я думаю как мужчина, которого сейчас тянет не просто вернуть беглянку. Хочется встряхнуть, прижать к стене, поцеловать так, чтобы забыла собственную фамилию, а потом еще час орать за этот фокус. Отвратительная смесь чувств. Очень неуправляемая.

Мы перехватили первые следы уже на Садовом. Машина, которой она воспользовалась, остановилась не у клуба и не у ресторана, как можно было ожидать от Тимура, а у закрытого особняка в старом переулке, который числился за фирмой-прокладкой, связанной с Арденским. Все стало еще хуже. Мирослава не просто поехала устраивать семейную сцену. Она, возможно, случайно или намеренно, вышла на место встречи людей, которых мы только собирались аккуратно вести. И теперь у меня было два варианта: ждать подкрепления и рисковать, что внутри все закончится раньше, чем мы успеем войти, или идти сразу. Я выбрал второе еще до того, как мысль оформилась до конца. Иногда стратегия обязана уступить чистому инстинкту. Особенно если речь о женщине, которую ты уже не можешь воспринимать как абстрактную задачу.

Когда мы вошли в особняк через черный ход, внизу было почти тихо. Один охранник у входа, двое на внутренней лестнице, слишком много самоуверенности и недостаточно ожидания сопротивления. Это их ошибка. Мои люди сняли внешний контур быстро, без шума, а я поднялся на второй этаж, ориентируясь на голоса за закрытой дверью. И то, что услышал за секунду до входа, заставило меня сжать челюсти так, что в висках отдало болью. Тимур смеялся. А Мирослава говорила тем самым ледяным голосом, который появляется у нее, когда она уже не просто зла – когда готова вонзить нож и повернуть. Значит, не заплакала, не сломалась, не потерялась. Конечно, нет. Слишком упрямая, чтобы быть легкой добычей. Но это не делало ситуацию менее опасной. Напротив. Потому что мужчины вроде Тимура и Арденского любят именно таких – тех, кого хочется сломать ради удовольствия и статуса.

Я вошел без стука. Комната замерла на полувдохе. Мирослава стояла у стола, прямая, бледная, с огнем в глазах и папкой документов в руках. Напротив нее был Тимур, на диване – Арденский, а у окна еще один незнакомый мне человек с типичным лицом серого посредника. В первый момент я увидел только ее. И только потом – все остальное. Это был очень плохой знак для моего профессионализма. Но в ту секунду мне было плевать.

Глава 27. Мирослава

Глава 27. Мирослава

Глава 27. Мирослава

Я знала, что он разозлится. Даже не так – я знала, что Демид придет в ярость, если поймет, что я ушла без разрешения, без охраны и без красивого рапорта на тему «дорогой муж, я решила немного испортить тебе ночь». Но в тот момент, когда я выходила из дома через служебную дверь, меня уже не интересовал уровень его будущего бешенства. Меня интересовал Тимур. Точнее, выражение его лица, когда он поймет, что я знаю. Все оказалось даже проще, чем я рассчитывала. Через старую знакомую из фонда я получила наводку на место, куда братец обычно ездил после официальных ужинов, когда хотел говорить без лишних ушей. Риск был огромный, и я это понимала. Но иногда боль и злость создают ту самую безумную ясность, при которой страх не исчезает, а просто перестает иметь вес. Я приехала в особняк с одной задачей – посмотреть, как он будет врать, когда я назову вещи своими именами. Папку с копиями части материалов я взяла не для спектакля. Мне нужно было увидеть, кто именно дрогнет первым.

Тимур дрогнул почти сразу, хотя старался улыбаться. Он открыл мне дверь лично, явно уверенный, что я приехала по семейной линии – пьяная от горя, готовая искать поддержки у «родной крови». Когда же я без приветствия показала ему распечатки переводов и фото с Инессой, его лицо на миг стало почти забавным. Как будто ему сообщили, что шампанское внезапно закончилось на всей планете. Правда, приходил в себя он быстро. В этом, видимо, и состояла его настоящая опасность: под всей легковесной оболочкой жил не стратег, конечно, но человек без тормозов и совести. Он тут же начал уводить разговор в сторону – мол, у всех бывают странные контакты, бизнес требует компромиссов, Инесса могла сама влезть в какие-то игры, а я, бедная девочка, просто ищу виноватых там, где их удобнее найти. Я слушала его ровно две минуты. Потом назвала подонком, который продал семью по скидке, и это, кажется, наконец пробило гладкую маску.

Арденский появился из соседней комнаты как раз тогда, когда я уже почти добилась нужного. Он не удивился, увидев меня. Это насторожило больше всего. Значит, Тимур успел дать сигнал или они вообще были здесь вместе с самого начала. Что ж, еще лучше. Иногда судьба сама упрощает задачу тем, кто достаточно зол, чтобы ее взять. Арденский говорил мягче, умнее, холоднее. Он не отрицал ничего прямо, но и не подтверждал. Вместо этого начал предлагать мне нечто, от чего у меня внутри поднялось чистое омерзение: договориться. Дать мне часть информации о «настоящих врагах» в обмен на спокойствие по линии активов. По сути, он хотел купить мое молчание и, возможно, мое участие в новом раскладе, где я играла бы роль удобной наследницы с красивой обложкой и ограниченным влиянием. Видимо, они все еще плохо понимали, что именно со мной не так. Я не умею договариваться с теми, кого хочу швырнуть лицом в стекло.

– Вы оба, похоже, перепутали меня с кем-то без позвоночника, – сказала я. – И если Тимур еще может притворяться моральным йогуртом с вышедшим сроком годности, то от вас, Лев Сергеевич, я хотя бы ожидала более дорогой подлости.

Арденский усмехнулся, а Тимур прошипел что-то о том, что у меня истерика. О, как же мужчины любят это слово, когда женщина начинает видеть их насквозь. Я сделала вид, что не услышала, и положила на стол флешку, которую успела стащить из папки у отца раньше, чем Демид успел бы запереть меня в очередном круге своей благоразумной безопасности. На флешке были копии части переписки посредников. Не вся картина, но достаточно, чтобы посмотреть на реакцию. И реакция пришла. Арденский впервые за весь разговор перестал улыбаться глазами. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я поняла: попала. Если бы у меня в запасе было еще пять минут, я, возможно, вытащила бы из них куда больше. Но мужчины вроде этих редко дают женщинам лишние минуты после того, как понимают, что недооценили их.

Именно поэтому момент появления Демида был одновременно худшим и лучшим за вечер. Я услышала шаги за спиной, резкое движение у двери и почти физически ощутила, как в комнату входит другой тип опасности. Не слизкий. Не вежливо-подлый. Прямой, тяжелый и очень личный. Когда я повернулась и увидела его в проеме – мрачного, с каменным лицом и взглядом, от которого Тимур побледнел заметнее, чем от моих обвинений, – у меня внутри что-то дернулось так сильно, что пришлось вцепиться пальцами в край стола. От облегчения? От злости? От желания одновременно? От всего сразу. Потому что, черт бы его побрал, рядом с Демидом даже в самой идиотской ситуации переставало быть по-настоящему страшно. И это было почти унизительно. Я ведь хотела доказать, что справлюсь сама. Вместо этого в момент его появления первой мыслью было не «черт, меня поймали», а «слава богу».

Он не сказал мне ни слова. Сначала – нет. Его внимание прошло по комнате как нож. По Тимуру, по Арденскому, по флешке на столе, по бокалу, к которому никто не притронулся, и только потом снова вернулось ко мне. В этом взгляде было столько всего, что я не смогла бы разобрать по слоям даже при желании: ярость, облегчение, собственничество, оценка риска и то самое темное мужское чувство, которое в последнее время между нами только крепло. Меня чуть не качнуло от его концентрации. Видимо, именно в такие моменты и понимаешь, почему женщины иногда совершают глупости сознательно. Просто чтобы потом вот так посмотреть на мужчину, который пришел за тобой в ад и выглядит при этом так, будто аду сейчас станет неуютно.

– Отойди от стола, Мира, – произнес он.

Только тогда. Только мне. И я почти усмехнулась, несмотря на всю абсурдность ситуации. Конечно. Даже спасает он так, будто приказывает отойти от открытого люка.

– Как скажешь, муж, – ответила я нарочно спокойно, подхватывая флешку раньше, чем кто-то еще успел.

Тимур дернулся было ко мне, но Глеб, возникший за плечом Демида, остановил его одним движением. Арденский уже понял, что раунд проигран, но все еще пытался держать лицо. Он начал что-то говорить про недопустимость вторжения, частную территорию, эмоциональную нестабильность скорбящей родственницы. Я слушала вполуха. Потому что видела только одно: рука Демида едва заметно сжалась в кулак. И в этот момент стало ясно – если еще кто-то сейчас скажет про мою нестабильность, кому-то в этой комнате резко станет очень больно.

Глава 28. Демид

Глава 28. Демид

Глава 28. Демид

Я редко испытываю желание ударить человека не как часть расчета, а как простую и понятную мужскую реакцию. Тимур добился этого за двадцать секунд. Может быть, за десять. Особенно когда попытался шагнуть к Мирославе, будто все еще имел право говорить с ней сверху вниз, снисходительно и липко. Глеб перехватил его вовремя, а я даже не повернул головы. Все мое внимание было на женщине у стола. На том, как она держится. На том, как храбро делает вид, будто полностью контролирует ситуацию, хотя я слишком ясно видел: еще немного – и адреналин начнет брать с нее свой процент. Мирослава была великолепна и безрассудна. Эта комбинация сводила меня с ума уже не первую неделю. Сегодня она почти довела меня до точки, где я готов забыть о приличиях, профессионализме и юридических последствиях одновременно. Очень неудачный вечер для тех, кто решил играть против нас.

Арденский быстро понял, что прямым давлением сейчас ничего не добьется, и попытался перейти в режим интеллигентной гадюки. Он говорил о недопонимании, о семейных трагедиях, о моей якобы чрезмерной реакции, о том, как «неосмотрительно» позволять молодой женщине самостоятельно расследовать то, что требует тонкости. Последнее слово стало ошибкой. Мирослава рядом со мной коротко фыркнула, и я едва не усмехнулся. Даже на грани она умудрялась колоть так, будто родилась со встроенной системой унижения подлецов. Но моя собственная выдержка уже трещала слишком громко, чтобы продолжать светскую дискуссию. Я сказал Арденскому, что тонкости он будет обсуждать со следователями или со своими адвокатами – в зависимости от того, насколько быстро до нас доедет оперативный материал с флешки. Он не моргнул, но по напряжению у рта я понял: попали глубже, чем ожидали.

Дальше все пошло быстро. Мои люди забрали часть бумаг из комнаты, Глеб вывел посредника и Тимура вниз, а я подошел к Мирославе. Только тогда по-настоящему близко. Она подняла на меня глаза, и в них было не раскаяние, как должно было бы быть у любой здравомыслящей женщины после такого номера, а тот самый безумный огонь, за который ее, наверное, и нельзя спасать мягкими мужчинами. У меня даже в злости дрогнуло что-то темное и почти нежное. Почти. Я взял ее за локоть и вывел в коридор, закрыв дверь кабинета перед лицом чужих взглядов. Как только мы остались вдвоем в длинной полутемной галерее особняка, мое самообладание наконец дало трещину.

– Ты окончательно сошла с ума? – спросил я низко, резко, удерживая ее чуть крепче, чем следовало.

– Если бы окончательно, не догадалась бы взять флешку, – парировала она.

– Ты ушла из дома одна, ночью, без телефона, на встречу к людям, которые могут быть связаны с убийством твоего отца.

– Зато теперь мы знаем, что Тимур не просто дрянь по крови, а дрянь с подтверждающими документами.

– Я сейчас не про документы.

– А зря. Они того стоили.

Ее упрямство было почти восхитительным. И почти доводило меня до желания встряхнуть ее так, чтобы весь этот безрассудный героизм высыпался из карманов вместе с принципами. Я шагнул ближе, прижимая ее спиной к стене коридора. Не потому, что хотел напугать. Потому что иначе сам не был уверен, что удержу дистанцию. Мирослава вскинула подбородок, как всегда, и посмотрела на меня так, будто сейчас влепит еще одну остроту. А потом внезапно дрогнула ресницами. Совсем чуть-чуть. И вот тогда до меня дошло: ее тоже трясет. Она просто держит лицо из последних сил.

– Тебе страшно, – сказал я.

– Уже нет, – ответила она.

– Потому что я пришел?

На долю секунды она замолчала. Потом тихо, почти зло выдохнула:

– Не будь таким самодовольным.

Вот и ответ. Не прямой, конечно. Но мне хватило. В эту секунду ярость во мне сменилась чем-то еще хуже – той самой оглушающей смесью облегчения и желания, которая делает мужчин особенно опасными. Она поехала сюда одна, едва не влезла под прямой удар, но в момент, когда увидела меня, страх отпустил. Я понимал, что должен отчитать ее до конца, заставить услышать, запомнить, никогда больше не повторять. Вместо этого поймал себя на том, что смотрю на ее губы и думаю о вещах, совершенно не подходящих ни месту, ни моменту. Катастрофически неподходящих.

Мирослава тоже это поняла. Я увидел по тому, как изменился ее взгляд – из яростного в настороженно-жаркий. Между нами снова натянулась та самая нить, которая вечно возникала в худших обстоятельствах. И, наверное, именно потому срывала крышу так эффективно. Она только что рисковала собой, я только что едва не пришиб двух мужчин голыми руками, адреналин еще гулял по крови, а мы стояли в темном коридоре старого особняка как две проблемы с очень дурным самоконтролем. Кто-то из моих людей проходил внизу, где-то хлопнула дверь, но здесь, между нами, мир снова сузился до нескольких сантиметров.

– Если ты еще раз так сделаешь, – произнес я хрипло, – я тебя запру.

– И где ты найдешь комнату, которая меня удержит?

– Найду.

– Самоуверенный.

– Безрассудная.

Она почти улыбнулась. Почти. И это стало последней каплей. Я накрыл ее рот поцелуем – жестким, злым, абсолютно несвоевременным и честным до опасности. Мирослава ответила так же резко, будто сама ждала именно этого продолжения. Одна моя ладонь ушла ей на затылок, вторая легла на талию, прижимая ближе, потому что держаться на расстоянии уже было поздно. В этом поцелуе не было ни нежности, ни вежливой проверки границ. Только ярость, облегчение и накопленное желание, которое наконец нашло повод вырваться. Она вцепилась пальцами мне в плечи, и в этом жесте было все – и упрямство, и злость на меня, и то неприлично честное чувство, что мы оба уже давно не играем.

Когда мы оторвались друг от друга, у меня перед глазами на секунду потемнело. Мирослава тяжело дышала, прижавшись спиной к стене, и смотрела на меня так, будто сама не знала, хочет сейчас ударить или повторить. Я понимал это чувство слишком хорошо. Поэтому вместо новой атаки просто прижался лбом к ее виску и несколько секунд молчал, давая нам обоим вернуться в более-менее человеческий режим.

– Ненавижу, когда ты прав, – прошептала она.

– Я тоже, когда ты крадешься из дома как маленькая диверсантка.

– Зато я очень эффектная диверсантка.

Вот за это я ее и потерял окончательно. За способность после всего происходящего все равно шутить так, что хочется смеяться и целовать одновременно.

– Чертовски, – ответил я.

Потом выпрямился, взял ее за руку и повел вниз к машине. На этот раз уже не как актив, не как наследницу, не как проблему. А как женщину, которую едва не потерял по глупости и больше, кажется, не собирался отпускать даже мысленно.