Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"
Автор книги: Елена Демьян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Глава 21. Мирослава
Глава 21. Мирослава
Глава 21. Мирослава
Я ненавижу объятия, когда не просила их сама. Ненавижу момент, когда чьи-то руки замыкаются вокруг тебя раньше, чем ты успеваешь решить, хочешь ли этого вообще. Но в том, как обнял меня Демид, было нечто до неприятного точное: ни капли жалости, ни одной дурацкой попытки укачать боль как младенца, ни единого слова из тех, от которых хочется выколоть людям глаза чайной ложкой. Он просто держал меня так, будто видел, что я уже стою на последней опоре и если сейчас сделаю шаг, то не факт, что в ту сторону. Наверное, именно поэтому я не вырвалась сразу. Точнее, вообще не вырвалась. Стояла, уткнувшись лбом ему в грудь, слышала ровный сильный стук его сердца и чувствовала себя одновременно защищенной и ужасно злой за то, что в мире вообще существует человек, рядом с которым мне может стать легче именно так. Это раздражало сильнее, чем предательство Инессы. Потому что с предателями все понятно: их ненавидишь и идешь дальше. А что делать с мужчиной, от которого тебя одновременно хочется оттолкнуть и не отпускать, – уже вопрос без красивого ответа.
Первой я все-таки отступила сама. Не резко, но достаточно отчетливо, чтобы вернуть между нами хотя бы иллюзию дистанции. Демид не удерживал, только посмотрел так внимательно, что я снова ощутила знакомое желание сказать ему что-нибудь язвительное, лишь бы скрыть собственную растерянность. Обниматься с этим человеком после всего, что уже произошло между нами, было опасно не меньше поцелуя. Даже хуже. Поцелуй можно списать на страсть, на срыв, на ночной гормональный сбой. А вот объятие, в котором ты не разваливаешься и не играешь, а просто позволяешь себе не быть железной две минуты подряд, – это уже не ошибка. Это трещина. А трещины в браках вроде нашего могут быстро стать проломами.
– Никому не говори, что это сработало, – сказала я, отходя к окну. – У меня репутация.
– У меня тоже, – отозвался он.
– Тебе-то чего бояться? Что люди узнают, что под смокингом у тебя случайно обнаружились человеческие функции?
– Скорее что они узнают, кто именно эти функции включает.
Я закатила глаза, но губы все равно дернулись. Проклятый человек умудрялся иногда быть смешным именно в те моменты, когда мне особенно хотелось разбить ему нос. Видимо, так и выглядит извращенная форма совместимости. Я вдохнула глубже, пытаясь вернуть мысли в порядок, и наконец спросила, что мы будем делать с Инессой. Теперь, когда часть нитей стала видна, сидеть сложа руки я не собиралась. Открытый скандал действительно был бы глупостью, но и изображать невинную скорбящую падчерицу, пока эта женщина, возможно, доедает последствия смерти моего отца серебряной вилкой, я тоже не намеревалась.
Демид развернул на столе схему контактов и коротко объяснил, что ближайшие дни мы продолжаем наблюдение. Инессу нельзя спугнуть, иначе она уйдет в глухую защиту или вообще попытается исчезнуть. Нам нужно понять, является ли она самостоятельным игроком или лишь посредником между кем-то из семьи и внешним контуром атаки. Я слушала, кивала и в какой-то момент поймала себя на том, что снова слишком внимательно смотрю на его руки. На длинные пальцы, на спокойные уверенные движения, на то, как легко он перекладывает папки и выделяет маркером нужные строки. Господи, мое тело выбрало худшее время для своих интересов. У меня мачеха, возможно, продает остатки семейной лояльности, холдинг трещит под давлением, а я, как последняя гормональная катастрофа, зависаю на мужских кистях. Великолепно.
Он заметил. Конечно. И, как любой уважающий себя мерзавец, не упустил шанса.
– Если ты и дальше будешь смотреть на меня так сосредоточенно, я начну думать не о расследовании, – произнес он, не поднимая головы от бумаг.
– Не обольщайся. Я просто проверяю, не прячешь ли ты в рукаве еще один сюрприз из категории «выйди замуж и будь благодарна».
– Сюрпризы закончились.
– Жаль. Я уже привыкла к высокому уровню сервисного насилия.
Демид тихо усмехнулся и наконец поднял на меня взгляд. От этой усмешки по спине снова скользнуло что-то очень неделовое. В последнее время так происходило слишком часто. Мы как будто разучились находиться в одной комнате без скрытого второго слоя под каждым словом. Он стоял у стола, я – у окна, между нами были бумаги, схема расследования и все еще живое воспоминание о поцелуе и объятии. Опасная комбинация.
Но именно в этот момент в кабинет вошла Кира Мельник с планшетом и выражением лица женщины, которая уже знает: сейчас всех ждет еще один неприятный раунд. Она сообщила, что в сеть ушел новый вброс – анонимные телеграм-каналы разгоняют версию о том, что мой брак с Демидом фиктивен и оформлен исключительно ради манипуляции рынком. Я сначала даже не удивилась. После всего, что уже произошло, эта грязь выглядела почти логичным шагом. Проблема была в том, что подобный слух, если его быстро не задавить, мог ударить не только по репутации, но и по юридической устойчивости защитной схемы. Кира сказала это прямо, а потом перевела выразительный взгляд с меня на Демида. Я слишком хорошо знала такой взгляд. У нее уже был готов план. И, судя по легкой издевке в уголках губ, план мне не понравится.
– Вам нужно дать публике картинку, – сказала она. – Настоящую. Убедительную. И желательно до того, как это сделают за вас.
Я медленно повернулась к Демиду. Он тоже посмотрел на меня. Долго. Спокойно. Почти лениво.
– Даже не думай, – предупредила я.
– Я еще ничего не сказал.
– Но уже подумал. И мне это заранее не нравится.
Кира кашлянула, скрывая усмешку, и сухо сообщила, что через два дня у нас юбилейный вечер фонда Воронецкого, где будут пресса, партнеры и половина деловой столицы. И если мы хотим закрыть вопрос фиктивности хотя бы внешне, нам придется сыграть более убедительно, чем на прошлом приеме. Я перевела взгляд на Демида и отчетливо поняла: игра только что стала куда опаснее. Потому что одно дело – танец и случайный поцелуй без свидетелей. Другое – сознательно выходить на сцену, зная, что между нами уже слишком много настоящего.
Глава 22. Демид
Глава 22. Демид
Глава 22. Демид
Я не любил объясняться. Тем более на темы, где честность обычно работает против тебя. Но после разговора про Инессу, после объятия, после нового медийного удара стало ясно: Мирослава и так уже видит слишком много, чтобы продолжать кормить ее только функциональной информацией. Она заслуживала хотя бы часть правды о том, почему я вообще согласился на этот брак без долгих торгов, хотя любой другой на моем месте десять раз пересчитал бы риски. Юбилейный вечер фонда требовал от нас продуманной внешней стратегии, но прежде чем обсуждать, как именно держать публику за горло красивой картинкой, нам с ней нужно было прояснить кое-что внутри. Иначе любое слишком личное прикосновение на сцене могло превратиться в еще одну мину под ногами.
Мы остались в кабинете вдвоем уже под вечер, когда Кира уехала, а поток рабочих звонков наконец схлынул до терпимого уровня. Мирослава сидела на подоконнике с бокалом минеральной воды, закинув ногу на ногу, и выглядела опасно спокойной. Я давно научился распознавать этот ее режим. Самый неудобный. Когда злость уже не рвется наружу, а превращается в точный инструмент. В такие моменты она не кричит. Она задает вопросы, на которые лучше отвечать честно или не отвечать вовсе. И, как по заказу, первый вопрос прозвучал почти сразу.
– Почему ты согласился? – спросила она, не сводя с меня глаз.
– На брак?
– Не притворяйся глупее, чем ты есть. Да, на брак. На меня. На всю эту прекрасную корпоративную агонию с бонусом в виде моей невыносимой натуры.
Я медленно выдохнул и оперся ладонями о спинку кресла. Ответов было несколько. Формальный – долг перед Савелием, необходимость удержать холдинг, работающая схема защиты. Более неприятный – то, что я действительно не мог отдать ее судьбу в руки кого-то слабее, мягче или глупее. Самый неприятный – интерес к ней возник раньше, чем я успел его задавить, и уже в момент встречи в аэропорту выбор перестал быть для меня чисто деловым. Я мог солгать. Сказать только первую часть и оставить остальные за кадром. Но Мирослава слишком хорошо чувствовала фальшь, особенно теперь. Поэтому я начал с долга, а потом, почти против собственной воли, добавил, что это был не единственный мотив.
Она не моргнула. Только чуть наклонила голову, будто ловила интонацию.
– Продолжай, – сказала тихо.
– Твой отец доверил тебя мне не потому, что считал меня удобным. Он знал, что я не отступлю, если ситуация станет грязной. И он знал, что я не позволю использовать тебя как разменную монету.
– Как благородно. Почти можно прослезиться.
– Не перебивай.
Она закатила глаза, но замолчала. Я подошел ближе и остановился в двух шагах. Достаточно, чтобы видеть, как у нее меняется дыхание, когда разговор заходит в зону, где заканчиваются шутки. Достаточно, чтобы самому ощущать, как становится теснее в груди от необходимости говорить то, что я обычно никому не говорю. Мирослава имела странную способность вытаскивать из меня не только злость и желание, но и правду, которую проще держать запертой. Опасное качество для женщины, с которой у тебя контрактный брак.
– И еще он был прав в одном, – сказал я. – Тебя нельзя спасать мягкими методами. Рядом с тобой бесполезны вежливые мальчики, пустые комплименты и обещания «все решить». Ты их разорвешь раньше, чем они договорят.
На этот раз уголок ее рта все же дернулся. – То есть ты женился на мне, потому что у меня плохой характер?
– В том числе.
– Боже, какая романтика.
– Я же предупреждал.
Я сделал еще шаг, и теперь между нами осталось совсем немного воздуха. Мирослава не соскочила с подоконника, не отвернулась, не попыталась снова спрятаться за юмором. Только смотрела на меня с тем самым вниманием, от которого хочется либо закрыться наглухо, либо сказать уже до конца. Я выбрал второе.
– А потом стало хуже, – произнес я.
– Для кого?
– Для меня.
В ее глазах вспыхнуло нечто очень тихое и очень острое. Мне не нужно было уточнять, что именно я имею в виду. Она и так поняла. Поняла раньше, чем я договорил про то, что интерес к ней перестал быть контролируемой помехой. Что рядом с ней я впервые за долгое время начал не только просчитывать риски, но и реагировать как мужчина, которому мало держать дистанцию. Что желание защитить ее уже давно перестало быть только долгом перед мертвым другом. И, наверное, самое неприятное – что я не уверен, когда именно пересек эту черту. В аэропорту? В библиотеке? В момент, когда она поставила на место совет директоров? Или когда после отцовского архива не оттолкнула меня сразу? Вероятно, все началось раньше, чем я хотел заметить.
Мирослава медленно спустилась с подоконника и оказалась передо мной. Ее голос, когда она заговорила, стал ниже, мягче, но в нем по-прежнему оставался стальной каркас.
– А если я скажу, что мне тоже хуже? – спросила она.
Это было почти признание. Не в любви – мы оба не настолько сумасшедшие и не настолько наивные. Но в чем-то не менее опасном: в одинаковом уровне вовлеченности. Я смотрел на нее и понимал, что должен остановить разговор до того, как он скатится в зону, где уже не останется даже попытки держать себя в руках. Вместо этого поднял руку и коснулся большим пальцем ее подбородка. Очень легкое движение. Очень плохая идея.
– Тогда нам обоим придется быть умнее, чем хочется, – сказал я.
– Звучит ужасно скучно.
– Зато безопасно.
Она тихо рассмеялась. – С тобой безопасно не бывает, Демид. Ты как дорогая авария. Вроде понимаешь, что нельзя, а глаз не отвести.
Я почти улыбнулся. Почти. Потому что если бы улыбнулся по-настоящему, то следом наверняка сделал бы то, чего нам пока еще лучше избегать. Вместо этого я предложил обсудить завтрашнюю стратегию на фондовом вечере. Мирослава закатила глаза так выразительно, будто я только что прервал особенно удачную сцену ради совещания по бухгалтерии. Возможно, так и было. Но иногда остановиться на полшага до катастрофы – единственный способ сделать ее еще более сладкой в следующий раз.
Глава 23. Мирослава
Глава 23. Мирослава
Глава 23. Мирослава
Подготовка к юбилейному вечеру фонда Воронецкого превратилась в изощренную форму психологической пытки. Все утро вокруг меня крутились стилисты, организаторы, PR-люди, флористы и прочие представители красивой индустрии контроля над чужой картинкой. Каждый хотел чего-то: одни – идеальную посадку платья, другие – правильное время выхода, третьи – безупречный ракурс для прессы, который уничтожит слухи о фиктивности брака быстрее, чем любая пресс-конференция. Я терпеть не могла, когда мной так плотно занимаются, и держалась исключительно на том, что если выживу этот день без убийства, то смогу официально считать себя зрелой женщиной. Ближе к вечеру меня почти отпустило, но тут в дверях гардеробной появился Демид. И все мои усилия по сохранению ровного пульса немедленно пошли прахом. Этот мужчина обладал поразительным талантом портить мне выдержку одним фактом присутствия.
Он остановился у двери и посмотрел на меня так, что стилистка, умница, под благовидным предлогом испарилась из комнаты за три секунды. Я осталась одна в темно-бордовом платье, которое обнимало фигуру гораздо откровеннее, чем требовала моя душевная безопасность, и в компании мужчины, с которым накануне мы слишком честно поговорили о взаимной катастрофе. Демид был в темном смокинге, безупречный, тяжелый, опасно спокойный. Я поймала себя на том, что в очередной раз слишком долго смотрю на его рот, и мысленно пообещала себе когда-нибудь выжечь эту пагубную привычку каленым железом. Желательно после того, как еще пару раз ей воспользуюсь. Чисто для науки.
– Если ты пришел сказать, что мне нужно быть убедительнее на публике, разворачивайся, – предупредила я. – У меня и так чувство, будто меня собираются презентовать рынку как ограниченную серию катастрофы.
– Я пришел убедиться, что у публики сегодня не случится коллективная смерть от красоты, – ответил он.
Я фыркнула, но удовольствие все равно теплой волной скользнуло под кожу. От этого человека комплименты действовали особенно подло. Потому что он не разбрасывался ими, а значит, каждый звучал почти как прикосновение. Демид подошел ближе и остановился за моей спиной, глядя на меня через зеркало. Его ладонь легла на спинку стула рядом, не касаясь меня, но от близости тело все равно мгновенно включилось, будто знало: сейчас опасно. Он мог просто поправить сережку, застежку, выбившуюся прядь. Мог сделать что-то невинное. И именно эта возможность выбивала почву сильнее всего. Потому что с некоторых пор даже невинные жесты между нами уже не были невинными.
– Ты нервничаешь, – заметил он.
– Неправда. Я внутренне убиваю половину организационного комитета. Это не нервы, а оздоровительная фантазия.
– Я о другом.
Я встретилась с ним взглядом в зеркале и поняла, что он действительно видит глубже. Не сцену, не платье, не подготовку. Меня. Это стало настолько редким и опасным удовольствием, что на секунду захотелось перестать шутить. Совсем ненадолго.
– Немного, – призналась я. – Если сегодня что-то пойдет не так, они используют это против нас.
– Не пойдет.
– Ты слишком уверен в себе.
– Нет. В тебе.
Я резко выдохнула и отвела взгляд. Иногда этот человек умел сказать фразу, после которой оставалось только молчать, потому что любой сарказм уже выглядел бы жалко. К счастью для моего самолюбия, именно в этот момент он все-таки коснулся меня – поднял с шеи выбившуюся прядь и медленно провел пальцами по затылку, собирая волосы на одну сторону. От этого почти невесомого движения у меня по спине прошла такая волна, что пришлось вцепиться в край стола, чтобы не выдать ее голосом. Демид заметил. Конечно, заметил. И, как любой хищник, мгновенно стал еще внимательнее.
– Очень опасно, когда ты молчишь, – тихо сказал он.
– Почему?
– Потому что в такие моменты я начинаю думать не о публике.
Господи, ну за что мне такой человек в мужья даже фиктивно. Я медленно повернулась к нему, не разрывая дистанцию до конца, и подняла бровь.
– Бедняга. Тяжело тебе живется.
– Ты не представляешь.
– Представляю. Я, между прочим, тоже не железная.
Последняя фраза прозвучала честнее, чем я собиралась. Мы оба это поняли. Взгляд Демида тут же стал темнее, ближе, почти болезненно сосредоточенным. Еще секунда – и он поцеловал бы меня прямо здесь, у зеркала, среди шпилек, коробок с украшениями и полуразобранного вечера. Я даже, кажется, не собиралась ему мешать. Но дверь в гардеробную распахнулась, и на пороге возникла Кира с планшетом, списком гостей и совершенно бесстыдным профессиональным чутьем.
– Если вы двое закончили молча поджигать помещение, можно я напомню, что через семь минут ваш выход? – сказала она.
Я прикрыла глаза на секунду и пробормотала, что когда-нибудь уволю ее за идеальную пунктуальность. Кира ответила, что тогда мне придется уволить и здравый смысл, потому что он у нас с ней сегодня один на троих. Демид сухо заметил, что если Кира немедленно не исчезнет, он пересмотрит бюджет PR-отдела в пользу тишины. Она рассмеялась и, уходя, бросила, что, судя по градусу между нами, слухи о фиктивности скоро умрут естественной смертью. Дверь закрылась, но момент уже был потерян. Наверное, к лучшему. Наверное. Только тело со мной явно не соглашалось.
Глава 24. Демид
Глава 24. Демид
Глава 24. Демид
Юбилейный вечер фонда Воронецкого должен был стать демонстрацией устойчивости, а для меня стал окончательным доказательством того, что игра давно вышла за рамки даже самой смелой симуляции. Мы с Мирославой спустились по широкой лестнице в главный зал под вспышки камер и слаженный шум деловой публики, и я буквально ощущал, как на нас одновременно обрушиваются десятки взглядов. Большинство из них были предсказуемы: интерес, расчет, любопытство, зависть, осторожность. Но было и другое – общее ощущение, что зал ждет от нас спектакля, а мы, к несчастью или к счастью, уже не совсем играем. Мирослава шла рядом с идеально прямой спиной, в бордовом платье, которое делало ее одновременно роскошной и опасной, и держала мою руку так естественно, будто делала это всю жизнь. На секунду мне пришла совершенно лишняя мысль: если бы обстоятельства были другими, я бы все равно выбрал именно такую женщину – яркую, неудобную, язвительную, не умеющую быть фоном для чьей-либо власти. Мысль была крайне не ко времени. Следовательно, прилипла крепче остальных.
Первый час прошел почти безупречно. Мы принимали соболезнования, говорили с попечителями, улыбались правильным людям, намекали на стабильность там, где нельзя было раскрывать детали, и давали публике ровно столько эмоционального тепла, чтобы убить версию о чисто техническом браке. Мирослава держалась блестяще. Иногда она чуть сильнее сжимала мою руку, когда подходил особенно неприятный собеседник, и каждый такой жест отзывался во мне слишком глубоко. Не потому, что я считал его приглашением. Просто в нем было доверие, пусть и замаскированное под светскую необходимость. Для такого мужчины, как я, этого уже опасно много. Чем дольше длился вечер, тем сильнее я понимал: мне мало быть ее прикрытием, ее силовым контуром, ее мужем по документам. И это было очень плохое понимание. Потому что за ним неизбежно следует желание большего.
Удар пришел не из бизнеса и не от прессы, а изнутри семьи, как это часто и бывает в самых грязных историях. Инесса появилась ближе к середине вечера – в жемчужном платье, с идеально холодным лицом и той выверенной скорбью, которую умеют носить только женщины, слишком много времени тренировавшие себя перед зеркалом. Зал, разумеется, заметил ее сразу. Мирослава тоже. Я почувствовал, как напряглась ее ладонь в моей. Совсем слегка, но для меня этого хватило. Инесса подошла с мягкой полуулыбкой и произнесла что-то корректное о важности сохранения памяти Савелия и семейного единства, после чего перевела взгляд на меня. У нее были глаза женщины, привыкшей использовать тишину как инструмент. Таких нельзя недооценивать. Но сегодня у меня почти не было пространства для вежливых многоходовок. Я слишком хорошо знал, что перед нами, возможно, один из внутренних каналов предательства. А Мирослава слишком едва удерживала себя в рамках, чтобы я позволил разговору растянуться.
– Рада видеть, что вы оба так быстро освоились в новых ролях, – сказала Инесса.
– Рада за вас, – ответила Мирослава с улыбкой, от которой у меня самого по коже прошел холодок. – Не всем удается так быстро сохранить лицо после чужой смерти.
Удар был точный, но еще в пределах допустимого. Инесса почти не изменилась, только взгляд у нее стал чуть суше. Она уже открыла рот для ответа, когда к нам подошел Арденский. И это совпадение было слишком своевременным, чтобы мне понравиться. Он поздоровался, обменялся с Инессой взглядом, который длился меньше секунды, но оказался достаточным для моего внутреннего сигнала тревоги, а затем слишком вежливо обратился к Мирославе. Я отметил все сразу: микропаузу, тон, угол поворота тела, то, как Инесса вдруг решила оставить нас на минуту. Они знали друг друга лучше, чем следовало случайным участникам светского вечера. Еще один грязный кусок пазла лег на место. И это означало, что сегодняшний выход может оказаться куда полезнее, чем мы планировали.
Мирослава тоже что-то уловила. Я видел по глазам. Она смотрела на Арденского уже не просто как на неприятного конкурента, а как на человека, за спиной которого может стоять часть правды о смерти ее отца. Именно поэтому мне особенно не понравилось, когда он позволил себе задержаться рядом дольше нужного и слишком мягко предложил ей обсудить «наследственные сложности» в менее шумной обстановке. Женщина, стоящая рядом со мной, мгновенно вспыхнула изнутри, но не от страха. От ярости. А ярость, соединенная с любопытством и болью, делает людей прекрасными мишенями для манипуляторов. Я не собирался позволять Арденскому даже секунды лишнего контроля над ситуацией. Поэтому вмешался раньше, чем Мирослава успела ответить сама.
– Мою жену не интересуют частные консультации от мужчин, которые не умеют вовремя отступать, – произнес я.
Арденский усмехнулся. – Вы слишком напряжены, Демид Александрович.
– А вы слишком смелы для человека, который путает вежливость с правом.
Между нами на секунду повисла тишина, от которой даже музыка в зале стала казаться дальше. Мирослава стояла рядом, и я чувствовал, как в ней кипит ответная реакция. Она бы не позволила говорить за себя, если бы не понимала, что сейчас я бью не только из ревности. Я бил потому, что видел угрозу. И именно в этот момент окончательно осознал еще одну неприятную правду: если кто-то из них попробует использовать ее как наживку, я сорвусь куда жестче, чем позволяет разум. Уже без всякой игры.
Позже, когда официанты сменили подачу и основная толпа сместилась в центральную часть зала, Мирослава вытащила меня в боковой кабинет фонда якобы для короткой передышки. На деле ей просто нужно было выпустить яд. Едва дверь закрылась, она развернулась ко мне с горящими глазами и сообщила, что Арденский и Инесса точно связаны. Я ответил, что тоже это видел, и попросил ее не делать резких движений до тех пор, пока мы не закрепим наблюдение и не получим прямое подтверждение. В ответ она вспыхнула ровно так, как я и ожидал: мол, все всегда упирается в мои инструкции, мою осторожность и мое вечное «не сейчас». Я выслушал первые две фразы спокойно, но на третьей она подошла слишком близко, ткнула мне пальцем в грудь и сказала, что устала жить в режиме чьих-то разрешений. Это был не просто спор. Это была боль, замешанная на бессилии. И, как назло, боль эта шла от женщины, которую мне уже хотелось не только защитить, но и взять себе целиком – со всем огнем, язвительностью и кошмарным умением выводить меня из равновесия.
Я перехватил ее за запястье не грубо, но жестко достаточно, чтобы она замолчала на полуслове. Второй рукой уперся в край письменного стола рядом с ее бедром, почти отрезая путь. Мы оказались слишком близко. Настолько, что ее дыхание цепляло мне подбородок, а мой контроль – последние нитки. Мирослава вскинула голову, и в ее глазах не было ни капли страха. Только ярость, вызов и то самое невыносимое знание, что я тоже уже на грани. В такие секунды мужчины либо отступают навсегда, либо признают, что поздно. Я смотрел на нее и понимал: игра умерла окончательно. Осталось только решить, кто первый назовет то, что уже происходит между нами, своим настоящим именем.
– Не смотри на меня так, будто имеешь право мной командовать, – прошептала она.
– А ты не стой так близко, если не хочешь, чтобы я забыл о приличиях, – ответил я так же тихо.
– Это угроза?
– Нет. Последнее предупреждение.
Ее губы дрогнули, но не от усмешки – от напряжения. Я видел, как быстро поднимается ее грудь, как пульсирует тонкая жилка на шее, как в зрачках плавится упрямство во что-то гораздо более опасное. Мне стоило отпустить ее в ту же секунду. Вместо этого я наклонился ближе и остановился в миллиметре от ее рта, позволяя ей самой решить, будет ли следующий шаг. Мирослава не отступила. Не отвернулась. Только хрипло выдохнула мне в губы: «Черт тебя возьми, Демид». И именно в этот момент дверь кабинета с тихим стуком распахнулась. На пороге застыл Глеб с выражением лица человека, который очень хотел бы оказаться где угодно, только не здесь. Я медленно выпрямился, отпустил Мирославу и повернулся к нему, чувствуя, как внутри все еще горит незавершенный срыв. Глеб коротко сообщил, что у нас есть срочная информация по Инессе. И, возможно, прямой выход на того, кто заказал первую фазу атаки.
Катастрофа снова отложилась. Но теперь уже не отменялась вовсе.
