Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"

Автор книги: Елена Демьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 6. Демид

Глава 6. Демид

Глава 6. Демид

Когда Вера озвучила брачное условие, я не смотрел на бумаги. Я смотрел на Мирославу. Мне было важно увидеть не только вспышку гнева, которая и так была неизбежна, но и то, как именно она этот гнев понесет. Одни женщины в подобной ситуации бьют посуду, другие плачут, третьи замыкаются и начинают молчать опаснее любого скандала. Мирослава пошла по четвертому пути: у нее сначала заледенел взгляд, а потом в нем вспыхнуло такое бешенство, что воздух в кабинете будто стал острее. Она держалась прямо, не дала себе ни дрогнуть, ни опереться о стол, хотя я видел, как сильно ее качнуло изнутри. В этом было все, что Воронецкий называл ее силой и проблемой одновременно. Такая не станет просить, чтобы ее вели за руку. Такая скорее откусит пальцы тому, кто попытается.

Я заранее знал, что момент объявления станет точкой невозврата. До него я еще мог оставаться для нее просто неприятным союзником отца, человеком из его мира, холодным и неудобным. После – превращался в лицо принуждения, даже если сам этот механизм придумал не я. И все же Воронецкий выбрал именно такую схему, потому что другие были хуже. Совет директоров давно начал гнить изнутри, родственники только и ждали, когда смогут сунуть руки в активы, а внешние игроки уже подтянули людей в контролирующих структурах. Если Мирослава не получала формальный щит в виде брака с человеком, имеющим право экстренной консолидации и силовой поддержки, ее просто сожрали бы за несколько недель. Мне это не нравилось не меньше, чем ей. Но в отличие от нее я давно отучился ненавидеть работающие решения только за то, что они грязные. Чистых в нашем мире почти не существовало.

– Ты действительно думаешь, что я соглашусь? – спросила она, и от ее голоса холодом повело даже Веру.

– Думаю, ты достаточно умна, чтобы понять, зачем это сделано, – ответил я.

– Не льсти мне своим доверием.

– Это не доверие. Это расчет.

Она усмехнулась, но в улыбке не было ничего веселого. Мирослава подошла ближе, остановилась по другую сторону стола и наклонилась вперед, упираясь пальцами в полированную поверхность. Сейчас, с распущенными волосами, светлыми жесткими глазами и бледным от ярости лицом, она выглядела почти болезненно красивой. И именно это было особенно некстати. Я не имел права замечать, как дрожит жилка у нее на шее или как быстро поднимается и опускается грудь под тонкой тканью блузы. Не имел права думать о том, что еще час назад в машине эта женщина сидела так близко, что достаточно было протянуть руку. Не имел права, а потому замечал все с удвоенной четкостью. Нервная система иногда очень любит издеваться в самые неподходящие моменты.

– Значит, слушай мой расчет, Коршунов, – произнесла она тихо, с тем опасным спокойствием, за которым всегда следует удар. – Я не выйду замуж по корпоративному распоряжению, даже если это последнее желание моего отца. Ты можешь обклеить кабинет договорами, но мое «нет» они в «да» не превратят.

– Превратят обстоятельства, – сказал я.

– Не смей разговаривать со мной так, будто я тупая девочка, которая не умеет читать документы.

– Тогда не веди себя как девочка, которая думает, что характер заменяет ресурс.

Эта фраза была жестче, чем следовало. Я понял это сразу по тому, как изменилось ее лицо. Но отзывать слова было поздно, а врать насчет расклада я не собирался. У Мирославы действительно был характер, ум и порода, но против тех, кто уже запустил руки в механизмы власти, этого мало. Она пока не представляла, насколько быстро в таких войнах красивую гордость превращают в слабое место. Впрочем, судя по вспышке в ее глазах, очень скоро могла устроить мне демонстрацию обратного.

Она обошла стол и остановилась почти вплотную, настолько близко, что мне пришлось слегка опустить подбородок, чтобы удерживать ее взгляд. Мирослава никогда не была мелкой, но рядом со мной все равно казалась компактной, собранной пружиной, внутри которой сейчас кипела сталь. Я видел, как она из последних сил держит себя в руках, и понимал, что баланс тонкий. Стоило мне сделать неверный шаг, и эта сцена превратится либо в полноценный скандал, либо во что-то значительно менее безопасное. Потому что гнев, исходящий от нее, уже давно перестал быть только гневом. Между нами с утра тянулся слишком явный ток, который она наверняка ненавидела не меньше моего. И именно поэтому я держал себя на коротком поводке. Одно лишнее движение, один взгляд не в ту точку – и ситуация окончательно уйдет с деловых рельсов.

– Отойди, – сказала она.

– Нет.

– Проверяешь, насколько далеко можешь зайти?

– Проверяю, насколько далеко зайдешь ты.

Секунда тишины натянулась, как проволока. Мирослава подняла руку, и я был почти уверен, что сейчас получу пощечину. Вместо этого она с силой захлопнула лежащую на столе папку, и глухой удар прозвучал в кабинете громче крика. Вера едва заметно побледнела, но не вмешалась. Умная женщина. Любое слово сейчас могло только подлить масла. Мирослава же смотрела на меня так, будто мысленно уже раз десять растерзала на части. И черт возьми, в этом взгляде было больше жизни, чем в половине людей, с которыми я обычно имел дело.

Я позволил себе едва заметно наклониться ближе, сокращая и без того опасную дистанцию. Чистая провокация. Необходимости в ней не было, но что-то внутри требовало проверить, отступит ли она хоть на шаг. Мирослава не отступила. Только вдохнула чуть глубже, и этого оказалось достаточно, чтобы мое собственное самообладание неприятно качнулось. В такие моменты мужчина либо сразу рубит все под корень, либо попадает в игру, где цена быстро перестает быть только деловой. Я давно должен был выбрать первый вариант. Вместо этого смотрел на женщину напротив и слишком ясно представлял, как легко гнев на ее лице может однажды смениться совсем другими эмоциями. Опасная мысль. Совсем не ко времени.

– Ты подпишешь, когда поймешь, что других рабочих вариантов нет, – произнес я.

– Скорее ад замерзнет.

– Проверим.

Ее губы дрогнули в злой усмешке. – Вот теперь я тебя узнаю. Не помощник отца, не спаситель активов, а хищник, который решил, что все интересное должно рано или поздно принадлежать ему.

Я поймал себя на том, что ответить хочется слишком честно. Пришлось проглотить первую реакцию и снова вернуть лицо в нейтральное выражение. Мирослава уже и так видела слишком много. Еще немного – и придется признавать не только необходимость брака, но и тот совершенно лишний мужской интерес, который к ней проснулся не вовремя и не к месту. Этого я допустить не мог. По крайней мере пока.

Глава 7. Мирослава

Глава 7. Мирослава

Глава 7. Мирослава

После разговора в кабинете отца меня трясло так, что я не могла усидеть на месте. Я вышла в пустую переговорную с панорамными окнами, закрыла дверь и несколько минут просто ходила от стены к стене, пытаясь привести мысли в порядок. Плакать не хотелось – слишком злой была боль, слишком живой, слишком унизительной. Отец умер, не поговорив со мной по-настоящему. А в качестве последней защиты оставил брачный капкан с человеком, который раздражал меня до белого каления уже одним своим существованием. Если бы ситуация была чуть менее чудовищной, я, возможно, даже оценила бы изящество его расчета. Демид Коршунов действительно был идеальным щитом для бизнеса: умный, безжалостный, с репутацией, от которой у большинства конкурентов начиналась нервная изжога. Но для моей жизни он был не щитом, а вторжением. Слишком большим, слишком опасным, слишком мужским.

Я остановилась у окна и прислонилась лбом к холодному стеклу. Внизу тек город – равнодушный, серый, огромный. Где-то там уже шевелились люди, которые, возможно, имели отношение к смерти отца, а где-то внутри этого же города адвокаты и директора наверняка в срочном порядке пересчитывали, кто на чем сможет заработать после его гибели. Мир бизнеса всегда казался мне жестким, но даже я не думала, что удар придет так быстро и так в лоб. И все же самое мерзкое заключалось в другом: часть меня понимала, что Демид, вероятно, прав. Не в праве решать за меня, а в оценке угрозы. Если отец подготовил именно такую схему, значит, дела действительно дрянь. Умная женщина в такой ситуации ищет не только поводы для бунта, но и рычаги. Проблема в том, что рычаг, предложенный мне, носил фамилию Коршунов и смотрел так, будто уже примерял, сколько времени понадобится, чтобы я перестала кусаться.

Когда дверь переговорной открылась, я даже не обернулась. Знала, кто вошел. С ним пространство всегда менялось – будто в нем становилось меньше воздуха и больше скрытого напряжения. Демид подошел почти бесшумно и остановился рядом, оставляя между нами ровно столько расстояния, чтобы его присутствие ощущалось острее прикосновения. Некоторым мужчинам нравится вторгаться в личное пространство грубо. Коршунов делал это иначе: не хватал, не теснил, не нависал демонстративно. Он просто встраивался в твою зону так, будто имел на это естественное право. В результате злость смешивалась с чем-то гораздо более раздражающим. Я ненавидела, когда собственное тело начинало воспринимать угрозу как возбуждающий фактор. Особенно рядом с человеком, которому не собиралась ничего облегчать.

– Если пришел уговаривать, зря тратишь время, – сказала я, по-прежнему глядя на город.

– Я пришел договариваться, – ответил он.

Я повернулась к нему и скрестила руки на груди. Это было уже интереснее. Уговаривать меня бессмысленно, давить – опасно, приказывать – верный способ получить обратный эффект. Видимо, он быстро понял, что придется выбирать третий путь. На лице Демида не было ни тени уступчивости, только собранность и тот тяжелый мужской контроль, который, кажется, стал его второй кожей. Но в глазах мелькало напряжение. Незначительное, почти незаметное для посторонних. Для меня – достаточное. Значит, не только я устала от этой сцены. Значит, не только мне приходилось заставлять себя держать дистанцию.

– Прекрасно, – сказала я. – Тогда начнем с главного. Если этот фарс вообще случится, он будет по моим правилам тоже.

– По нашим, – спокойно поправил он.

– Нет. Своими ты уже наигрался. Теперь слушаешь ты.

Он чуть прищурился, и в этом взгляде промелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с желанием поставить меня на место. Опасная смесь. Я продолжила, не давая ему вставить слово. Брак, если он будет, исключительно фиктивный. Раздельные спальни. Никаких публичных сцен собственничества, кроме тех, что действительно необходимы для внешнего контура. Никакого контроля над моими личными звонками, почтой и перемещениями сверх того, что требуется для безопасности. Никаких прикосновений без необходимости и тем более без моего согласия. На последнем пункте его лицо почти не изменилось, но я заметила, как чуть заметно напряглись скулы. И именно это дало мне понять: удар пришелся не в пустоту.

– Закончилa? – спросил он, когда я замолчала.

– Пока да.

– Тогда теперь слушай мои условия.

Он сделал шаг вперед, и я мысленно усмехнулась. Ну конечно. Стоило мне обозначить границы, как хищник решил проверить, насколько крепко я буду их держать. Демид перечислил свои требования так же ровно, как я свои: на время острого периода я не выхожу из периметра охраны без согласованного сопровождения, не устраиваю самодеятельность в общении с советом директоров, не скрываю от него контакты с теми, кто может иметь отношение к атаке на холдинг, и не использую брак как публичный рычаг против него самого. Последнее я сочла почти оскорблением. Как будто он всерьез допускал, что я буду устраивать цирк с прессой или продавать личные детали ради очков. Видимо, репутация богатых наследниц в его голове была так себе. Это окончательно подогрело мое желание сопротивляться каждой строчке.

– Ты забыл еще один пункт, – сказала я, когда он замолчал. – Не смей считать, что кольцо на пальце дает тебе право играть в хозяина.

– А ты не смей считать, что можешь провоцировать меня без последствий, – ответил он.

От неожиданности я на секунду застыла. Слова прозвучали тише обычного, но именно поэтому ударили точнее. Между нами резко стало слишком много всего, что не имело права выползать на поверхность в такой момент. Я смотрела на него и понимала, что он тоже это почувствовал. Вопрос был только в том, кто первым сделает вид, будто ничего не произошло. Я не собиралась уступать. Поэтому шагнула к нему сама, сокращая расстояние почти до упора, и подняла подбородок.

– Это угроза, Демид?

– Это предупреждение, Мирослава.

– Меня плохо пугают предупреждения.

– Я заметил.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах всего на миг, но этого хватило, чтобы внутри что-то предательски сжалось. Черт бы его побрал. Ненавижу мужчин, которые умеют молчанием создавать больше напряжения, чем другие – руками. Я улыбнулась ему так, как улыбаются только перед тем, как вонзить нож в самолюбие. И сказала, что согласна рассмотреть фиктивный брак только как деловую сделку, в которой ни один из нас не получит лишних прав. Если ему нужен юридический щит – он его получит. Но никакой личной победы над собой я ему не подарю. Ни за акции, ни за власть, ни за спасение империи. И судя по тому, как чуть темнее стали его глаза, именно это обещание задело его сильнее, чем все мои предыдущие отказы.

Глава 8. Демид

Глава 8. Демид

Глава 8. Демид

Регистрация прошла через три дня после похорон, без белых цветов, улыбок и семейного театра. Я организовал все так, чтобы у прессы не осталось ни шанса превратить происходящее в шоу раньше времени, хотя слухи все равно уже поползли по рынку. Утечка о смерти Воронецкого вызвала достаточно паники в отрасли, а новость о поспешном браке наследницы с человеком, который давно ассоциировался с жесткими антикризисными схемами, должна была либо остудить горячие головы, либо спровоцировать их на поспешные ошибки. Меня устраивали оба варианта. Чем быстрее они начнут дергаться, тем проще будет вычислить, кто именно так торопится дорваться до распила. Внешне все выглядело как холодный расчет – и это было правдой. Но под этой правдой уже неприятно шевелилось что-то более личное, что я предпочел бы вообще не видеть. Слишком уж не к месту оно возникло и слишком быстро приобрело плоть.

Мирослава приехала в закрытый зал регистрации в светлом брючном костюме вместо платья, и это решение я оценил мгновенно. Никакой невесты, никакой игры в романтический фарс. Передо мной стояла женщина, которая пришла подписывать временное перемирие, а не дарить кому-то мечту. Волосы были собраны, лицо – почти без косметики, а серые глаза смотрели так, будто если дать ей малейший повод, она сожжет этот зал вместе с чиновницей и мной заодно. И все же в ней было что-то настолько резкое и чистое, что взгляд невольно задерживался дольше допустимого. Я давно работал с красивыми женщинами, рядом со мной их хватало с избытком, но Мирослава действовала иначе. Не расслабляла. Не манила мягкостью. Она цепляла сопротивлением, умом и тем самым внутренним пламенем, которое пока было направлено целиком против меня. Наверное, именно поэтому интерес к ней ощущался почти как вызов. Очень дурная основа для любого мужского желания.

Церемония заняла считанные минуты. Вера стояла чуть в стороне с документами и лицом человека, который уже давно вычеркнул из своей системы координат понятия «неловко» и «слишком лично». Когда чиновница монотонно зачитывала стандартный текст, Мирослава смотрела не на нее, а прямо перед собой, словно мысленно повторяла, что делает это ради контроля над компанией, а не потому что позволила кому-то загнать себя в угол. Я не мешал ей в этом убеждении. Самообман иногда полезен, особенно в первые дни. Когда настал момент подписи, она взяла ручку так резко, будто собиралась сломать ее в пальцах, и поставила свою фамилию стремительным уверенным росчерком. Ни тени сомнений в руке. Хороший знак. Значит, срываться и разваливаться на части она не собирается. Значит, будет драться. А это, как ни странно, облегчало мне задачу и одновременно делало ее значительно интереснее.

Кольца я выбрал самые простые, без лишней вычурности. Не для романтики – для картинки и факта. Когда чиновница предложила обменяться ими, Мирослава посмотрела на меня так, будто этот короткий ритуал раздражал ее едва ли не сильнее самого документа. Я взял ее левую руку, и в ту же секунду весь зал будто исчез. Ее пальцы были прохладными, тонкими, но напряженными, и под этой напряженностью чувствовалась живая пульсация. Ничего интимного в жесте не было. Формальность. Обязательная деталь. Но мое тело, похоже, уже давно плевало на формулировки. Слишком отчетливо я ощутил эту кожу под своими пальцами, слишком быстро представил, какой она может быть в совсем других обстоятельствах. Пришлось собрать всю привычную дисциплину, чтобы лицо осталось ровным. Мирослава тоже заметно напряглась, хотя немедленно вскинула подбородок и посмотрела на меня с прежним вызовом. Упрямая. Гордая. Опасная. И чем сильнее я это понимал, тем очевиднее становилось: фиктивность нашего брака существует только на бумаге. Внутри же уже началась совсем другая игра.

После регистрации мы не обменялись ни поздравлениями, ни дежурными фразами. В машине она села у окна и почти всю дорогу молчала, но это молчание было не пустым, а заряженным. Я чувствовал его физически. Мирослава то и дело смотрела в телефон, отвечала кому-то коротко и резко, потом снова убирала его, будто раздражалась даже на сам факт, что вокруг нее образовалось слишком много людей с вопросами. Я не вмешивался. Пусть лучше злится на сообщения, чем на меня. Хотя, если судить по тому, как иногда скользил по мне ее взгляд, злости у нее хватало на всех. И в какой-то момент я поймал себя на том, что мне нравится наблюдать за этим огнем. Нравится видеть, как она удерживает себя в рамках, хотя внутри явно бушует буря. Это было плохим, очень плохим симптомом. Интерес к женщине, с которой тебя связывает вынужденный контракт, еще можно считать раздражающей помехой. Интерес к ее характеру – уже началом зависимости.

Когда мы приехали в дом, я распорядился подготовить для нее восточное крыло второго этажа. Формально там было достаточно места, чтобы мы почти не пересекались, если того захотим. На практике я прекрасно понимал, что пересечения неизбежны. Слишком много общих задач, слишком тесно переплетены риски, слишком мало времени на церемонии вежливого избегания. Мирослава поднялась по лестнице первой, не дожидаясь, пока кто-то проводит ее до комнаты, и даже в этой поспешной резкости было что-то притягательно неправильное. Не хрупкая наследница, которую нужно брать под локоть и осторожно проводить сквозь шок. Нет. Маленький шторм на каблуках, который скорее сам кого угодно опрокинет, чем позволит себя жалеть. Я смотрел ей вслед чуть дольше, чем следовало, и это заметил Глеб, молча стоявший у входа. Его взгляд был достаточно нейтральным, чтобы не перейти границу, но я все равно мысленно выругался. Еще не хватало, чтобы мои люди начали догадываться о вещах, которые я и сам не хотел признавать.

Поздно вечером Мирослава спустилась в библиотеку, уже переодетая в темное домашнее платье с длинными рукавами. Она явно не ожидала застать там меня, и раздражение на ее лице сменилось тем выражением, которое я уже начал узнавать: смесь настороженности и злого любопытства. Я сидел в кресле с папкой по внутреннему аудиту, но чтение в этот момент перестало иметь значение. Она остановилась у полок, как будто раздумывала, стоит ли разворачиваться и уходить, а потом, конечно же, осталась. Слишком гордая, чтобы избегать меня на собственной территории. Слишком упрямая, чтобы уступать даже в мелочи. Я отложил документы, наблюдая, как она подходит к столику, наливает себе воду и делает вид, будто мое присутствие ее совершенно не задевает. Вид, надо сказать, был убедительный ровно до тех пор, пока не стало очевидно, что и она избегает смотреть слишком долго.

– Ты специально выбрал библиотеку? – спросила она. – Решил, что книги добавят тебе интеллекта в моих глазах?

– Мне всегда казалось, что у меня с этим и так неплохо, – ответил я.

– У тебя неплохо только с уверенностью в собственной неотразимости.

– Ревнуешь к моей уверенности?

Она тихо фыркнула и поставила стакан на столик чуть резче, чем нужно. Я видел, как быстро вспыхнуло в ней раздражение, и понимал, что намеренно провоцирую. Вопрос был не только в том, чтобы держать ее в тонусе и не дать провалиться в беспомощность. Честнее было бы признать: мне нравилось, как она загорается в ответ. Нравилось смотреть, как у нее темнеют глаза, как с губ слетает очередная ехидная фраза, как она всем своим видом обещает войну, лишь бы не показать слабость. Это была опасная мужская глупость в чистом виде. И я, кажется, уже ступил в нее обеими ногами.

Мирослава шагнула к выходу, но я успел подняться первым и оказался у двери раньше. Ничего агрессивного – просто встал, опершись ладонью о косяк, перекрыв ей самый короткий путь. Она остановилась почти вплотную, вскинула голову и посмотрела так, будто мысленно выбирала, укусить меня или ударить. От нее пахло чем-то легким, теплым и совсем не подходящим для той острой сцены, которая вспыхнула между нами. Я видел, как быстро у нее бьется пульс у основания шеи, и понимал, что не один я ощущаю это напряжение. Мирослава могла сколько угодно делать вид, что наш брак – сухая схема, но тело упрямо выдавало правду. Впрочем, мое – тоже.

– Отойди, – сказала она негромко.

– Вежливо попроси.

– Не дождешься.

– Тогда постой так.

Ее дыхание стало чуть глубже, и эта мелочь ударила по мне почти неприлично сильно. Если бы я сейчас коснулся ее запястья, талии или хотя бы убрал с плеча прядь волос, назад дороги уже не было бы. Я это понимал слишком ясно. Поэтому не тронул. Только наклонился чуть ближе, достаточно, чтобы она почувствовала угрозу и мою сдержанность одновременно. Мирослава сузила глаза, но не отступила. В этой женщине было что-то безрассудочно честное: она могла злиться, спорить, колоть словами, но пятиться – почти никогда. И, черт возьми, именно это окончательно затягивало меня туда, куда мне нельзя.

– Запомни, жена, – тихо сказал я. – Я могу играть очень жестко.

– Прекрасно, муж, – так же тихо ответила она. – Только не забудь, что я не игрушка.

Она обошла меня, задев плечом нарочно или случайно – уже неважно. Этого короткого касания хватило, чтобы в теле вспыхнуло слишком многое. Я остался у двери, стиснул челюсти и несколько секунд смотрел ей вслед, понимая, что Воронецкий, сам того не желая, подсунул мне проблему куда серьезнее корпоративной войны. Его дочь не была ни приложением к наследству, ни удобной фикцией. Она была живым огнем. А я, похоже, уже подошел к нему слишком близко.