Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"
Автор книги: Елена Демьян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Глава 9. Мирослава
Глава 9. Мирослава
Глава 9. Мирослава
Утро в доме Коршунова оказалось именно таким, каким я и ожидала: слишком тихим, слишком выверенным и до неприличия организованным. Даже воздух здесь будто подчинялся расписанию. Я проснулась рано, почти не спав ночью, и несколько минут лежала, глядя в потолок, пока в памяти одна за другой не начали всплывать вчерашние события: похороны, бумаги, регистрация, кольцо, библиотека, его голос у двери. Меня одновременно душила усталость и бесила собственная реакция на мужчину, с которым я только что заключила самый холодный союз в своей жизни. Фиктивный брак должен был решать проблему власти, а не превращать меня в комок оголенных нервов. Но стоило вспомнить, как близко он стоял в библиотеке и как спокойно говорил «жена», будто примерял это слово не на бумагу, а на меня саму, внутри все снова начинало искрить. Я честно ненавидела такие состояния. Они мешали думать и делали меня уязвимой, а уязвимость рядом с Демидом казалась особенно опасной.
Я спустилась на кухню в темно-синем домашнем костюме, надеясь застать пустое пространство и хотя бы полчаса нормальной тишины. Наивно. Коршунов уже сидел за длинным столом с ноутбуком, чашкой черного кофе и каким-то отчетом, который просматривал так сосредоточенно, будто весь мир существовал лишь как набор цифр, сроков и угроз. Он поднял на меня взгляд сразу, и это было хуже любого приветствия. Ни суеты, ни удивления, ни дежурной любезности – только внимательность мужчины, который все замечает и ничего не комментирует раньше времени. На нем была светлая рубашка с закатанными рукавами, и в этом чуть небрежном виде он почему-то выглядел опаснее, чем в официальном костюме. Слишком живой. Слишком мужской. Слишком уверенный в собственном месте в любой комнате. Я напомнила себе, что это мой законный муж исключительно по корпоративному недоразумению, и от этого стало только злее.
– Ты вообще умеешь существовать не как угроза? – спросила я, открывая холодильник.
– Доброе утро тоже сойдет, – ответил он, не отрываясь от экрана.
– Для добрых утр у меня закончился ресурс три дня назад.
– Тогда начни с нейтрального поведения и не порть кофе ни себе, ни мне.
Я резко захлопнула дверцу и повернулась к нему. Вот за это я и хотела иногда придушить его чем-нибудь шелковым и дорогим. Он умудрялся говорить так, будто мои вспышки не выводят его из себя, а просто фиксируются как погодное явление: неприятное, но в целом управляемое. С такими мужчинами невозможно честно скандалить. Они или перехватывают инициативу, или смотрят в ответ настолько спокойно, что тебе начинает казаться, будто истерика у тебя одной. И все же именно это спокойствие внезапно захотелось вскрыть. Разломать. Увидеть, как он сорвется хоть раз – по-настоящему.
Я налила себе кофе, нарочно заняла место напротив него и положила ногу на ногу с таким видом, будто собираюсь проходить собеседование на должность его личной неприятности. Демид откинулся на спинку стула и наконец закрыл ноутбук. Взгляд у него был тяжелый, почти ленивый, но я уже знала: за этой ленцой всегда прячется расчет. Он сообщил, что сегодня приедут Вера и глава финансового блока, чтобы ввести меня в курс оперативных решений, а затем у нас запланирована короткая встреча с двумя членами совета директоров. Я сжала чашку чуть крепче. Даже сейчас он произносил «у нас» так, будто это естественная форма существования. Будто мы давно играем в одной команде и вопрос только в том, кто именно ведет. Меня это раздражало сильнее самой повестки.
– Ты забываешь, что я не твоя подчиненная, – сказала я.
– А ты забываешь, что сейчас на нас смотрят не только свои, – отозвался он. – Хочешь бодаться со мной – делай это без свидетелей.
– И с каких пор ты начал раздавать мне рекомендации по стилю семейных ссор?
– С тех пор как ты получила мою фамилию и автоматически стала проблемой для тех, кто хочет ударить по мне через тебя.
Его тон оставался сухим, но последняя фраза царапнула сильнее, чем я ожидала. Не сама мысль, а то, как естественно она у него прозвучала. Как будто мой статус рядом с ним уже стал частью его внутренней схемы, а не только вынужденной договоренности. Я хотела ответить колкостью, но в этот момент зазвонил мой телефон. На экране высветилось имя Кирилла Данченко – давнего знакомого по благотворительному фонду, с которым я несколько раз выходила на мероприятия еще до всей этой катастрофы. И не успела я принять вызов, как заметила, что взгляд Демида скользнул по экрану и потемнел едва заметно, но ощутимо.
Я ответила, нарочно удерживая голос спокойным. Кирилл спрашивал о моем состоянии, выражал соболезнования и осторожно интересовался, правда ли слухи о поспешном браке. Разговор был вежливым, даже мягким, но я почти физически ощущала, как с другой стороны стола сгущается недовольство. Коршунов ничего не говорил, не вмешивался, даже не делал замечаний, однако его молчание вдруг стало куда выразительнее любой реплики. Когда я закончила и положила телефон экраном вниз, он посмотрел на меня так, будто мысленно уже допросил Кирилла, его родословную и причины, по которым тот вообще осмелился звонить. Это открытие доставило мне совершенно недопустимое удовольствие. Значит, холодный хищник тоже способен ревновать. Пусть пока без права и без признания, но способен. И если это так, то я внезапно получила в руки маленькое, очень опасное оружие.
– Что? – спросила я, делая глоток кофе.
– В следующий раз включай громкую связь, если кто-то начинает слишком интересоваться твоим браком.
Я медленно поставила чашку на стол и улыбнулась так сладко, что самой стало противно. – Боже мой, Демид, неужели ты ревнуешь?
– Я оцениваю риски.
– Конечно. И именно поэтому у тебя сейчас такой вид, будто ты готов оценить их лично об стену.
Он ничего не ответил, но я уже увидела достаточно. Скулы напряглись, взгляд стал холоднее, в уголке рта исчез даже намек на утреннюю ленивую сдержанность. Вот оно. Вот что прячется под идеальным самоконтролем. Я неожиданно почувствовала прилив чистого злорадного веселья. Если ему нравится провоцировать меня, почему бы не вернуть услугу? Проблема была лишь в том, что игра с огнем редко заканчивается в пользу того, кто первым чиркнул спичкой. А я, кажется, только что это сделала с особенным удовольствием.
Глава 10. Демид
Глава 10. Демид
Глава 10. Демид
К середине дня стало окончательно ясно, что атака на холдинг ведется с нескольких направлений сразу. Один из банков неожиданно запросил досрочную переоценку залогов, двое миноритариев синхронно подняли вопрос о временном внешнем аудите, а в прессу уже аккуратно сливали тезисы о «непредсказуемом кризисе управления после трагической смерти основателя». Слишком быстро, слишком скоординированно и слишком аккуратно для случайной паники. Я сидел в кабинете, который временно использовал как рабочий, и просматривал сводки, пока Глеб по защищенной линии выдавал новые результаты проверки. Нити тянулись к разным людям, но рисунок был один и тот же: кто-то пытался расшатать систему до того, как мы окончательно закроем управленческий контур. Наш брак эту задачу осложнил, но не похоронил. Значит, противник не собирался отступать. Что ж, тем лучше. Чем дольше они лезут, тем легче потом будет ломать им пальцы по одному. В переносном смысле. Иногда.
Мирослава весь день держалась достойно, и это удивляло даже меня. Она не ныла, не срывалась на пустяках, не пыталась демонстративно хлопать дверями в присутствии посторонних. Напротив, на совещании с финансистами быстро схватывала суть, задавала точные вопросы и уже к обеду явно поняла, где именно у компании самые уязвимые точки. Ей не хватало опыта, но точно не хватало не ума. Пару раз я ловил на себе ее сердитый взгляд, когда намеренно резал лишние пояснения и переводил разговор в предметную плоскость, но она быстро адаптировалась и отвечала не эмоцией, а ударом в нужное место. Для совета директоров это будет неприятным сюрпризом. Они, вероятно, рассчитывали увидеть красивую растерянную наследницу, которой можно внушить что угодно. Вместо этого получили острую, как битое стекло, молодую женщину, которая еще не научилась играть в их долгие игры, но уже умеет кусать в ответ. И, как назло, это снова вызывало во мне не только профессиональное одобрение.
После тяжелого разговора с банком я вышел в коридор и увидел Мирославу у окна в конце галереи. Она стояла, разговаривая по телефону, и по выражению лица было ясно: беседа ей неприятна. Я не собирался подслушивать, но достаточно было нескольких слов, чтобы понять – звонил кто-то из старой светской тусовки, кому очень хотелось узнать подробности ее нового статуса. Мирослава отвечала холодно и уверенно, однако я все равно ощущал вспышку раздражения. Мне не нравилось, когда к ней тянулись любопытные руки. Не потому, что я вдруг решил стать образцовым мужем. Просто слишком быстро и слишком глубоко во мне закрепилось ощущение, что к этой женщине теперь нельзя приближаться без фильтра. Глупо. Несвоевременно. Неудобно. Но факт. Осознание собственной ревности пришло без пафоса и ударило ровно туда, куда не следовало. Я всегда презирал мужчин, которые теряют холодную голову из-за женщины. Теперь пришлось признать, что близок к тому, чтобы пополнить их ряды.
Она закончила разговор и, заметив меня, моментально прищурилась. По лицу скользнула та самая ехидная полуулыбка, которая означала: да, она все поняла и теперь не упустит случая ткнуть меня носом в собственную реакцию. Мирослава подошла ближе, держа телефон в пальцах как невинный аксессуар, а не как источник потенциальной провокации. Я уже видел этот блеск в ее глазах утром на кухне. Видел и знал, что сейчас она нажмет туда, где у меня неожиданно обнаружилось слабое место. Умная. Быстрая. И слишком довольная тем, что вообще смогла вызвать во мне подобное.
– Неужели ты снова оцениваешь риски? – спросила она с мягкой, почти ласковой насмешкой.
– Если хочешь сохранить телефон в целости, не испытывай мое терпение, – ответил я.
– Вот теперь звучит уже интереснее. Значит, терпение у тебя все-таки конечное.
– У всех конечное.
– Просто у тебя оно, видимо, заканчивается, когда рядом другие мужчины.
Она сказала это негромко, но точно. Я смотрел на нее и понимал, что вместо разумного отступления делаю шаг вперед. В коридоре никого не было, камеры здесь не писали звук, а охрана держала периметр достаточно далеко, чтобы у нас оставалось пространство для неофициальных разговоров. Опасное сочетание. Мирослава, похоже, тоже это почувствовала, потому что перестала улыбаться так открыто. Осталась только искра в глазах и слишком ровное дыхание для человека, которому вроде бы все равно. Я остановился рядом, достаточно близко, чтобы она уперлась спиной в оконную раму, если бы решила не отступать. Она не решила.
– Тебе нравится дразнить меня, – произнес я.
– Тебе нравится командовать мной. Мы квиты.
– Нет.
– Нет?
– Не квиты.
Слово вышло ниже и темнее, чем я хотел. Я заметил, как у нее дрогнули ресницы, как она чуть сильнее сжала телефон и одновременно упрямо не отвела взгляд. Вот что в ней было самым опасным – она могла бояться, злиться, путаться в ощущениях, но все равно не делала шаг назад, если чувствовала нажим. В другой жизни, в другом контексте, при других обстоятельствах это давно привело бы нас совсем не к спору у окна. И осознание этой простой правды ударило по телу почти болезненно. Мне вдруг слишком ясно представилось, как легко можно прижать ее ладонью к стеклу, заставить замолчать поцелуем, сорвать с лица это дерзкое выражение и посмотреть, чем оно сменится. Настолько неправильная мысль, что я внутренне выругался.
Чтобы не дать себе сорваться дальше, я перехватил ее телефон и положил на подоконник сбоку. Не грубо, но без права на спор. Мирослава мгновенно вспыхнула взглядом, однако в следующее мгновение я уже уперся ладонью в оконную раму рядом с ее плечом, перекрывая ей часть пространства. Никакого физического насилия, никакого касания, которого нельзя оправдать близостью разговора. И все же напряжение между нами стало почти осязаемым. Я видел, как быстро бьется жилка у нее на шее, как губы чуть приоткрываются на вдохе, как злость в глазах смешивается с чем-то гораздо более опасным. В такие моменты мужчина либо отходит немедленно, либо признает, что уже втянут слишком глубоко. Я, похоже, выбрал второе, хотя разум орал, что это идиотизм.
– Если хочешь играть, Мира, выбирай ставки осторожнее, – сказал я совсем тихо.
– А если не хочу?
– Тогда не провоцируй меня.
– И что будет, если провоцировать?
Она произнесла это почти шепотом, и вопрос был хуже любого прикосновения. Я смотрел на нее, чувствуя, как собственный контроль трещит по швам. Хотелось проверить, сколько еще она сможет выдержать, прежде чем первая опустит глаза, отвернется или хотя бы перестанет дышать так, будто сама ощущает каждый сантиметр между нами. Но я видел и другое: если сейчас перейти черту, назад не вернемся. А у нас и так слишком много причин ненавидеть этот брак и слишком мало возможностей пережить еще и открытый срыв. Поэтому я медленно убрал руку, сделал полшага назад и сказал, что будет то, к чему она пока не готова. Ее взгляд вспыхнул еще ярче, будто отступление разозлило ее сильнее продолжения. Она схватила телефон с подоконника, обошла меня, едва задев локтем, и ушла, не сказав больше ни слова. А я остался у окна с отчетливым пониманием, что ситуация вышла из зоны комфорта окончательно. И что отступать мне уже хочется все меньше.
Глава 11. Мирослава
Глава 11. Мирослава
Глава 11. Мирослава
В тот вечер я заперлась в своей комнате и впервые за последние дни позволила себе признать очевидное: меня влечет к Демиду Коршунову так сильно, что это уже невозможно списывать только на стресс, злость и близость опасности. Конечно, все это тоже играло свою роль. Тело вообще любит выбирать самые неподходящие объекты в моменты, когда мозг занят выживанием. Но проблема была глубже и унизительнее. Меня тянуло не просто к его внешности или этой вызывающей мужской силе, которую он даже не пытался прятать. Меня цепляло то, как он держит пространство, как смотрит, как отступает в последний момент, будто нарочно дает мне почувствовать грань и не дает перейти ее первой. В этом было что-то безумно раздражающее и почти нечестное. Он не ломал меня в открытую, не требовал, не давил руками, не пытался купить банальной настойчивостью. Он делал хуже: оставлял мне ощущение выбора там, где на самом деле уже втягивал в свою орбиту.
Я села на край кровати, сняла серьги и уставилась на свое отражение в зеркале. В лице все еще оставалось напряжение дня: слишком прямой взгляд, чуть сжатые губы, усталость, которую не скрыть ни осанкой, ни привычной собранностью. Если смотреть честно, я была не в себе с самого возвращения в Москву. Смерть отца, похороны, совет директоров, нападение, этот абсурдный брак – все это свалилось сразу и с такой силой, что любая нормальная женщина имела бы право треснуть и разлететься на куски. Но я не собиралась быть нормальной в понимании этого мира. Не собиралась плакать в подушку, умолять о защите и цепляться за мужчину только потому, что он оказался сильнее всех в комнате. Вот только беда в том, что мое упрямство никак не отменяло реакции тела. А тело, как назло, запомнило его слишком хорошо: его ладонь на моих пальцах во время регистрации, жар близости в библиотеке, темный голос в коридоре у окна. Этого было достаточно, чтобы внутри поселилось неприятное, живое ожидание.
Я злилась на себя так сильно, что хотелось принять ледяной душ и стереть с кожи саму память о нем. Вместо этого я медленно расстегнула молнию платья и поймала в зеркале собственный взгляд. Странный, чужой, слишком честный. Мне пришлось признать и еще одну вещь, не менее досадную: Демид не просто играет. Он тоже втянут. Пусть скрывает это лучше, пусть держит лицо так, что другие ничего не увидят, но между нами нет одностороннего напряжения. Я видела, как меняется его взгляд, как он сдерживается на долю секунды дольше, чем нужно, как иногда нарочно отходит именно в тот момент, когда мог бы дожать. Это не поведение равнодушного мужчины. Это поведение хищника, который сначала развлекается охотой, а потом вдруг понимает, что добыча ему нужна уже не только ради победы. И если я права, то игра становится вдвойне опаснее. Потому что я тоже не уверена, чего хочу сильнее – отбиться или дожать его до срыва.
С этими мыслями я вышла в ванную, умылась, переоделась в шелковую пижаму и вернулась в спальню. За дверью было тихо. Дом спал или хотя бы делал вид. Я легла, выключила лампу и несколько минут лежала в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию. Тишина постепенно переставала быть нейтральной и становилась звенящей. В такие ночи особенно ясно чувствуешь чужое присутствие в доме, даже если между вами стены, лестницы и здравый смысл. Я уже почти провалилась в вязкую дрему, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя Веры Соколовой. Время было далеко за полночь. Сердце неприятно кольнуло еще до того, как я ответила.
Новости оказались хуже, чем хотелось даже на фоне последних дней. Один из заместителей отца, человек, считавшийся безусловно лояльным, исчез, а перед исчезновением вывел часть конфиденциальных файлов из внутреннего контура. Вера говорила быстро и сухо, а я уже накидывала халат поверх пижамы, понимая, что ночь закончилась. Когда я вышла в коридор, дверь напротив открылась почти одновременно. Демид уже был одет, собран и в том самом опасном состоянии, когда его внешняя сдержанность становится почти страшной. Он спросил, что именно сказала Вера, хотя, судя по лицу, уже знал большую часть. Я пересказала коротко, и чем дальше говорила, тем отчетливее ощущала, как сильно меня бесит собственное облегчение от того, что в этот момент рядом именно он. Надежный. Жесткий. Не задающий лишних вопросов. Неприлично успокаивающий одним фактом своего присутствия.
– Ты едешь со мной? – спросил он.
– Даже не надейся оставить меня дома.
– Это не обсуждается.
– Вот и чудесно. Мы наконец в чем-то согласны.
Я шла рядом с ним по лестнице вниз, затягивая пояс халата чуть туже, и ощущала на себе его взгляд. Не наглый, не раздевающий, но слишком внимательный, чтобы его можно было не замечать. Видимо, шелк и сонная растрепанность действовали на него не хуже, чем его собранность – на меня. Эта мысль была почти неприлично удовлетворяющей. Значит, не только я хожу по краю. Значит, если сорвусь, падать придется не одной. Утешение, конечно, сомнительное. Но в нашем браке, похоже, даже утешения уже имели привкус вызова.
По дороге в офис мы почти не разговаривали. Я смотрела в темное окно, на редкие огни и мокрый асфальт, а внутри упрямо крутилась одна и та же мысль: либо я возьму себя в руки и научусь использовать это притяжение, не позволяя ему использовать меня, либо однажды просто проиграю, даже не заметив момента. С Демидом нельзя было позволить себе роскошь наивности. Он не тот мужчина, рядом с которым безопасно растворяться. Если он действительно попал в ту же ловушку желания, что и я, значит, тем более нельзя первой путать влечение с капитуляцией. Пусть думает, что контролирует ход. Пусть играет. Я тоже умею играть, когда ставка достаточно высока. Вопрос только в том, выдержит ли мое тело ту войну, которую разум уже объявил.
Глава 12. Демид
Глава 12. Демид
Глава 12. Демид
Ночной вызов подтвердил худшее: утечка внутри контура была серьезной, а исчезновение заместителя Савелия означало не просто панику, а чью-то заранее подготовленную страховку. В офис мы приехали за пятнадцать минут, и все это время я чувствовал рядом напряжение Мирославы так же отчетливо, как собственное. Она держалась собранно, но я видел, насколько усталой стала ее линия рта, как глубже залегла тень под глазами и как злость уже почти вытеснила из нее шок. Это хороший знак для войны и плохой для души. Я знал немало людей, которых злость спасала в кризис и калечила после. Мирослава пока держалась на первой стадии, но слишком ярко, слишком остро. Если все пойдет так и дальше, ей придется быстро научиться не только кусать, но и переживать удары без внутреннего самосожжения. Чужой опыт этому не учит. Только собственная кровь. Желательно в переносном смысле. Хотя в нашем круге и это не всегда гарантия.
В кабинете уже ждали Вера, Глеб и двое моих людей из финансовой безопасности. На столе были разложены распечатки логов, схемы маршрутов доступа, выписки по внутреннему архиву и фотографии с камер, на которых исчезнувший заместитель покидал здание через служебный выход. Мирослава просмотрела бумаги быстрее, чем я ожидал, и почти сразу ткнула пальцем в одну из папок, заметив нестыковку по времени выгрузки файлов. Умно. Очень умно для человека, которого еще неделю назад держали вдали от оперативной кухни. Вера посмотрела на нее с легким одобрением, а я – с раздражающей примесью гордости, которой у меня вообще не должно было быть. Но была. Потому что видеть, как она не ломается, а включается в бой, оказалось почти физически приятно. И это уже выходило далеко за рамки делового сотрудничества.
Когда обсуждение зашло в тупик, я предложил разделить задачи и лично поехал проверить одну из внешних связок, которая могла вывести нас на посредника. Мирослава, разумеется, заявила, что поедет со мной. Я сказал «нет» раньше, чем дослушал формулировку. Она вскинулась немедленно, так резко, будто я оскорбил ее не отказом, а самим правом отказывать. В комнате повисла та особая тишина, которую мои люди давно научились распознавать как сигнал не вмешиваться. В такие моменты Мирослава всегда становилась еще красивее и опаснее: глаза светлели от злости, голос понижался, движения обретали точность удара. Она не умоляла и не спорила ради шума. Она шла на таран. Обычно я это уважал. В данный момент это еще и дико заводило, что было совершенно лишним.
– Я не останусь здесь в роли мебели, пока ты будешь решать, что мне можно знать, а что нет, – сказала она.
– А я не повезу тебя на встречу, где может начаться грязь, – ответил я.
– Ты мне не отец.
– И слава богу.
Последняя фраза сорвалась резче, чем я планировал. Мирослава шагнула ко мне, уперлась ладонью в стол между нами и тихо, но отчетливо произнесла, что если я еще раз попробую посадить ее под стеклянный колпак, она устроит мне такую жизнь, что внешние враги покажутся детским утренником. Глеб отвел взгляд в сторону, Вера с каменным лицом перелистнула страницу, а я смотрел только на женщину напротив и понимал, что уже не уверен, чего во мне больше – злости или желания прижать ее к себе, чтобы она перестала сверкать на весь мир этими убийственными глазами.
В итоге я взял ее с собой, но посадил во вторую машину и усилил сопровождение. Она расценила это как личное оскорбление и всю дорогу демонстративно не смотрела в мою сторону. Я сидел напротив, слушал короткие доклады по гарнитуре и ловил себя на том, что половина внимания все равно уходит на нее. На то, как она сцепила пальцы, скрывая напряжение. На то, как упрямо смотрит в окно, будто один лишний взгляд в мою сторону будет уже уступкой. На то, как плотно сжаты ее губы, которые несколько раз за последние сутки оказывались в опасной близости от того, чтобы я просто перестал быть разумным человеком. Все это раздражало до бешенства. Я привык контролировать среду, риски, людей, собственные импульсы. Мирослава же оказалась фактором, который не вписывался в привычную сетку управления. Слишком живая. Слишком непредсказуемая. Слишком желанная для того контекста, в котором вообще не должно быть места желанию.
Встреча ничего не дала, кроме подтверждения, что против нас работает не один внешний игрок, а сразу несколько заинтересованных сторон, сцепленных общей выгодой. Когда мы вернулись в машину, было уже под утро, и усталость наконец начала проступать даже сквозь ее упрямство. Мирослава откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза на пару секунд, видимо решив, что я этого не замечу. Я заметил. И внезапно ощутил не раздражение, а почти болезненную потребность убрать с ее лица эту жесткую усталость, дать ей выдохнуть хоть на час, закрыть от всего. Не как бизнес-актив, не как наследницу, не как проблему. Как женщину, за которую у меня уже включились совершенно неправильные инстинкты. Вот тут стало по-настоящему опасно. Желание – это одно. Оно честно и примитивно. А вот когда к нему примешивается желание защищать не по контракту, а по личному внутреннему праву, ситуация выходит на другой уровень. На тот, где фиктивный брак начинает трещать под реальными чувствами. Я таких трещин в своей жизни не допускал. И уж точно не собирался допускать сейчас.
У дома она открыла дверь раньше, чем водитель успел обойти машину, и, конечно, зацепилась каблуком за мокрый край дорожки. Инстинкт сработал быстрее мысли. Я оказался рядом в ту же секунду, подхватил ее за талию, удерживая от падения, и впервые за эти дни коснулся так, как нельзя было не почувствовать всем телом. Тонкая ткань пальто, теплое напряженное тело под ней, резкий вдох у самых моих губ – слишком много для одной секунды. Мирослава замерла, ладонью упершись мне в грудь, и подняла голову. Мы стояли совсем близко, под бледным рассветным небом, среди мокрого воздуха и тишины, в которой слышалось только наше дыхание. У меня хватило ума не сделать глупость. Почти хватило. Большой палец все же невольно скользнул по ее талии, будто проверяя, реальна ли она вообще. По ее глазам я понял, что этот жест не остался незамеченным.
– Осторожнее, жена, – сказал я хриплее, чем следовало.
– Руки убери, муж, – ответила она, и голос у нее тоже был не таким ровным, как ей хотелось бы.
Я не убрал сразу. Секунда. Может, две. Достаточно, чтобы между нами вспыхнуло все, что мы оба так старательно держали на цепи. Потом все-таки отпустил. Мирослава отступила на шаг, поправила пальто и вскинула подбородок, будто только что не дрогнула от одного моего прикосновения. Я почти усмехнулся. Упрямая до безумия. И именно эта упрямость, кажется, окончательно добивала мой здравый смысл.
Когда она развернулась и пошла к дому, я остался стоять под моросящим рассветом, глядя ей вслед. Первый блок войны был только начат: удар по Савелию, срочный брак, первые утечки, первые открытые ходы против нас. Но настоящая проблема уже давно была не в документах и не в совете директоров. Настоящая проблема поднималась по ступеням, не оглядываясь, и носила на пальце мое кольцо. Я слишком долго считал, что контролирую правила этой игры. Теперь приходилось признать неприятное: Мирослава Воронецкая не просто вошла в мою жизнь по контракту. Она уже влезла куда глубже. И если я не возьму себя в руки, следующим пробоем станет не бизнес. Им стану я сам.
