Текст книги "Наследница. Замуж за хищника (СИ)"

Автор книги: Елена Демьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Глава 13. Мирослава

Глава 13. Мирослава

Глава 13. Мирослава

Если бы неделю назад кто-нибудь сказал, что я буду сидеть в переговорной головного офиса, смотреть в лицо трем мужчинам, привыкшим решать судьбы компаний движением брови, и получать от этого почти хищное удовольствие, я бы рассмеялась. Сейчас мне было не до смеха, но удовольствие действительно присутствовало. Не чистое, не легкое, а злое, острое, с привкусом мести за все те годы, когда меня считали лишь красивым приложением к фамилии Воронецкая. Я сидела во главе длинного стола в графитовом костюме, собранная, как пружина, и очень ясно ощущала на себе чужие взгляды. Они изучали меня, взвешивали, искали слабину, прикидывали, насколько быстро я сорвусь, если прижать сильнее. Ошибка этих людей состояла в том, что они были слишком уверены в своем опыте общения с наследницами. Видимо, в их статистике не хватало одной раздраженной вдовы собственного терпения, которую за последние дни насильно запихнули в брак, корпоративную войну и круглосуточное соседство с опасным мужчиной. После такого переговоры с акционерами уже кажутся почти оздоровительной процедурой.

Слева от меня сидел Демид, и именно это раздражало и помогало одновременно. Он почти не вмешивался в разговор, позволяя мне вести первую часть встречи самой, но его молчание ощущалось так, будто рядом лежит заряженное оружие. Не потому, что я боялась провалиться. Скорее наоборот – знала, что, если что-то пойдет слишком грязно, он без колебаний врежет в нужное место и добьет оппонента за меня. Это бесило, потому что я не хотела нуждаться в подобной подстраховке. И это же подстегивало, потому что рядом с такими мужчинами особенно хочется доказать, что ты не декоративная фигура на их шахматной доске. Один из директоров, пожилой сухой тип с лицом человека, который давно путает опыт с правом на снисхождение, особенно старательно говорил сквозь меня, будто я – временная декорация, а настоящие решения все равно будут приниматься без моего участия. На третьей такой попытке во мне что-то хищно улыбнулось.

– Правильно ли я понимаю, – сказала я, когда он снова начал объяснять мне азы внутреннего контроля так, будто перед ним первокурсница, – что вы уже второй раз за полчаса предлагаете мне не участвовать в управлении компанией, которая по документам принадлежит мне в большем объеме, чем большинству присутствующих?

Он кашлянул, явно не ожидая удара в лоб. – Я лишь хотел предостеречь вас от поспешных выводов, Мирослава Савельевна.

– Замечательно. Тогда и я вас предостерегу, Игорь Матвеевич. Не путайте мою неопытность с удобством. Это разные категории, и я не отношусь ни к одной из тех, что дают мужчине право разговаривать со мной сверху вниз.

В комнате стало тихо. Один из членов совета отвел взгляд в бумаги, скрывая усмешку, Вера опустила ресницы, а Демид даже не повернул головы в мою сторону, но я кожей почувствовала, как в нем что-то довольно, почти лениво, шевельнулось. Этот мерзавец наслаждался. Не мной как таковой – моим попаданием в цель. И от мысли, что я доставила ему удовольствие, мне одновременно захотелось пнуть его под столом и выиграть встречу еще эффектнее.

Дальше стало проще. Стоило один раз показать зубы, и тон разговоров заметно изменился. Мужчины, которые десять минут назад видели во мне уязвимый центр кризиса, начали осторожнее подбирать формулировки. Они все еще сомневались, все еще прикидывали, нельзя ли будет при удобном случае оттеснить меня обратно в красивый светский тыл, но уже перестали считать это гарантированным. Я задавала вопросы по существу, просила конкретику, резала расплывчатые формулировки и, к собственному удовольствию, пару раз ловила их на попытке продать мне полуправду. Демид включился только однажды – коротко, жестко и ровно в тот момент, когда понадобилось закрыть тему внешнего аудита до завершения внутреннего расследования. После его реплики спор моментально сдулся. Пугать людей молчанием – отдельный талант, и, к сожалению, мой фиктивный муж владел им виртуозно. Иногда мне казалось, что если бы он захотел, мог бы взглядом остановить сердцебиение у половины совета директоров. У второй половины – вызвать нервный тик.

Когда встреча закончилась и гости начали расходиться, я позволила себе медленно выдохнуть. Внутри еще гулял адреналин, пальцы хотелось сжать в кулак, а на губах уже сама собой рождалась довольная усмешка. Я только что не просто выдержала раунд – я забрала его себе. И черт бы побрал Коршунова, именно его взгляд встретил меня первым, когда мы остались в переговорной почти одни. В этом взгляде было слишком много всего сразу: одобрение, интерес, скрытая насмешка и что-то еще, от чего по коже побежали мурашки. Он поднялся, подошел ближе и остановился на опасной дистанции – не интимной, но уже слишком личной для просто делового комментария. Я подняла подбородок, заранее готовая к какому-нибудь колкому замечанию. С ним иначе не бывало.

– Не смотрел, а страховал, – поправил он. – Хотя признаю, зрелище было достойное.

– Можешь не привыкать. Я не цирковой номер.

– Нет, Мира. Цирковые номера обычно куда безопаснее.

Я закатила глаза, но улыбка все равно дернулась в уголке рта. Черт, с ним даже злиться становилось труднее, когда он позволял себе такой редкий, почти сухой юмор. И именно в этот момент я вдруг поняла, что он гордился мной. Не вслух, не нежно, не так, как гордятся близкими. По-своему – жестко, сдержанно, с мужской оценкой боевой эффективности. Это было странно приятно. Настолько странно, что я немедленно захотела сказать что-нибудь гадкое, лишь бы не дать этому ощущению расползтись внутри слишком уютно.

– Если ты сейчас еще и похвалишь меня, я решу, что у тебя температура, – сказала я.

– Не дождешься, жена. Но, возможно, вечером я даже не доведу тебя до бешенства.

– Не обещай невозможного, муж. Ты слишком дорожишь своими вредными привычками.

Он тихо усмехнулся, и это короткое, низкое звучание почему-то ударило мне прямо под ребра. Господи, как же неудобно, что из всех мужчин мира меня тянет именно к этому самодовольному катастрофически опасному типу. И как же подозрительно приятно, что его, похоже, тянет ко мне не меньше.

Глава 14. Демид

Глава 14. Демид

Глава 14. Демид

После переговоров я впервые за долгое время поймал себя на редком для меня ощущении – чистом, почти животном удовольствии от того, как женщина рядом бьет противника его же оружием. Мирослава не просто выдержала раунд. Она вошла в него как раздраженная наследница, а вышла как человек, которого теперь будут учитывать всерьез. Не из вежливости. Из необходимости. Для совета директоров это был неприятный сюрприз, для меня – подтверждение того, что Савелий не ошибся в главном. Его дочь действительно способна учиться на ходу, не теряя зубов. Проблема лишь в том, что чем ярче она раскрывалась в деле, тем сильнее меня тянуло уже не только к ее телу. А это значительно хуже. Желание можно загнать в жесткие рамки. Уважение, интерес и восхищение – уже нет. Они пролезают глубже и начинают действовать тише. Как медленный яд, от которого сначала просто сложно отвести взгляд, а потом оказывается, что поздно отводить.

После обеда у нас была встреча с представителями банка, и я намеренно взял Мирославу с собой, хотя формально мог бы справиться один. Во-первых, ей нужно было видеть, как решаются подобные вопросы не на бумаге, а лицом к лицу. Во-вторых, я хотел проверить, как она поведет себя на территории, где привычные ей словесные пикировки могут не помочь. Мы приехали в стеклянное здание на набережной, прошли через охрану и поднялись в переговорный блок, где воздух всегда пахнет одинаково: дорогим кофе, полировкой мебели и трусостью людей, которые выдают ее за прагматизм. Представитель банка оказался скользким типом лет сорока пяти, с идеально вежливой улыбкой и тем взглядом, которым некоторые мужчины почему-то позволяют себе смотреть на красивых женщин в деловой среде. Не откровенно, не пошло, а с легким избыточным интересом, будто уже мысленно примеряют, как далеко смогут зайти, если оказаться с ней вне протокола. Меня этот взгляд взбесил мгновенно.

Мирослава, похоже, тоже заметила, но отреагировала по-своему. Она вежливо поздоровалась, заняла место за столом и включилась в разговор так, будто подобных слизких самцов съедала на завтрак. В какой-то момент банкир позволил себе слишком мягкий комплимент ее выдержке, слишком затянув паузу на слове «впечатляет». Я видел, как у Мирославы дрогнул уголок губ: она уже приготовилась разрезать его своей фирменной ехидной репликой. Но раньше, чем она успела это сделать, я положил руку на спинку ее стула и произнес, что впечатлять в нашей семье вообще опасно – потом люди слишком долго приходят в себя. Формально это было почти шуткой. Фактически – четким сигналом. Мужчина уловил его сразу. Улыбка осталась, взгляд стал суше, а дистанция – правильнее. Мирослава медленно повернула ко мне голову, и в ее глазах вспыхнуло то самое раздраженное веселье, которое я уже начинал узнавать. Ей понравилось, что я поставил хама на место, но еще больше ее забавляло, что я сделал это с собственническим оттенком. И, черт возьми, она была права: оттенок там был.

Переговоры прошли успешно, хотя и не без подводных камней. Когда мы вышли в коридор, Мирослава остановилась у окна, дожидаясь лифта, и повернулась ко мне с выражением лица человека, который только что обнаружил у противника новое слабое место. Именно такого выражения я опасался больше всего. Умная женщина, почувствовав мужской интерес, редко упускает шанс проверить его на прочность. Особенно если этот мужчина до сих пор держал себя хозяином положения. Я уже видел, как в ней запускается механизм чистого ехидного любопытства, и понимал: сейчас будет больно в самолюбие. Вопрос лишь в том, насколько больно и насколько мне понравится отвечать.

– Ты сейчас метил территорию или это у тебя новая форма делового юмора? – спросила она, складывая руки на груди.

– У тебя завышенное мнение о собственном влиянии, – ответил я.

– Неужели? А я-то думала, ты просто не любишь, когда на твое имущество смотрят слишком долго.

Я подошел ближе, не отводя взгляда. – Запомни одну вещь, Мира. Ты не имущество. И именно поэтому я не люблю, когда на тебя смотрят как на легкую добычу.

Секунда – и воздух между нами стал тяжелее. Она, кажется, не ожидала такого ответа. Ни я, ни она не произнесли ничего откровенного, но в сказанном было больше личного, чем следовало. Мирослава отвела взгляд первой, будто собиралась скрыть то, что промелькнуло в ее глазах, а потом вдруг усмехнулась. Спасительная реакция. Юмор вообще часто служит прекрасной маскировкой для вещей, которые лучше пока не трогать голыми руками.

– Надо же, Коршунов, ты, выходит, еще и благородный?

– Не обольщайся. Я просто жадный.

– До чего?

– До своих решений.

Ее смех прозвучал коротко и тихо, но этого хватило, чтобы я сам едва заметно расслабил челюсть. Смеющаяся Мирослава действовала не лучше ее злости. Даже хуже, если честно. Потому что в смехе из нее на секунду исчезала броня, и тогда особенно отчетливо видно, какая она молодая, живая и чертовски притягательная. Я вдруг остро представил, как она могла бы смеяться, стоя не напротив меня в коридоре банка, а гораздо ближе, почти у самых губ. Мысль была настолько не ко времени, что пришлось мысленно выругаться.

Вечером, когда мы вернулись домой, я застал ее в гостиной в компании Киры Мельник, нашей острой на язык PR-директрисы. Они обсуждали стратегию публичного выхода после брака, но едва я вошел, обе замолчали. У Киры на лице мелькнула очень понятная женская усмешка. Эта чертовка умела считывать людей слишком быстро, а потому была опасна не только для прессы, но и для личного комфорта. Она попрощалась с Мирославой и, проходя мимо меня, как бы между делом заметила, что наша молодая жена выглядит куда опаснее для рынка, чем все негативные публикации конкурентов. Я ответил, что рынку давно пора привыкать к сильным женщинам. А вот себе ничего не ответил, хотя мысль крутилась простая и неудобная: привыкать мне уже поздно. Я уже втянулся. Вопрос лишь в том, как далеко позволю себе зайти.

Глава 15. Мирослава

Глава 15. Мирослава

Глава 15. Мирослава

Если бы дьявол работал в ивент-индустрии, он наверняка придумал бы именно такой вечер: закрытый благотворительный прием, обязательные улыбки, флэш-камеры, шелк, бриллианты, акулы бизнеса в смокингах и я – свежезамужняя наследница, которая должна выглядеть так, будто все происходящее под полным контролем. На деле под контролем у меня было только выражение лица и степень яда в репликах. Все остальное слишком напоминало игру на публику, а я не любила играть по чужим правилам. С другой стороны, если уж судьба и мой покойный отец решили устроить из моей жизни дорогое реалити-шоу, стоило хотя бы выглядеть в нем безупречно. Я стояла перед зеркалом в черном платье, которое облегало фигуру ровно настолько, чтобы раздражать ханжей и радовать мой собственный вкус, и застегивала серьги, когда в дверь постучали. Не нужно было гадать, кто это. Только один человек в этом доме умел стучать так, будто и без того давно уже вошел в твое пространство.

Демид остановился на пороге и несколько секунд молчал. Я подняла на него глаза через зеркало и внезапно поняла, что выбрала слишком хорошее платье. На его лице почти ничего не изменилось, но взгляд стал таким тяжелым и откровенно мужским, что у меня под лопатками прокатилась медленная горячая волна. Он был в черном смокинге, идеально собранный, опасно красивый и настолько неуместно притягательный, что хотелось немедленно испортить момент какой-нибудь гадостью. Желательно остроумной. Особенно потому, что этот мерзавец даже не пытался скрыть: увиденное его задело. Не как мужа на публике. Как мужчину. И от этого мне одновременно хотелось самодовольно расправить плечи и сбежать из комнаты подальше от его взгляда, пока мое тело окончательно не решило, что мы уже не играем.

– Если ты так смотришь на меня, чтобы я споткнулась еще до выхода, у тебя почти получилось, – сказала я, разворачиваясь к нему.

– Я просто думаю, сколько инфарктов ты устроишь за вечер, – ответил он.

– Ревнуешь?

– Планирую расходы на похороны тех, кто слишком долго будет пялиться.

Я фыркнула, но сердце все равно ударило сильнее. Господи, ну почему этот человек даже шутит так, будто обещает и угрозу, и поцелуй одновременно. Демид подошел ближе, взял с туалетного столика маленький клатч и протянул мне. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, и этого короткого контакта хватило, чтобы воздух в комнате стал опасно густым. Я видела, как он это почувствовал. Он тоже видел, что почувствовала я. И никто из нас, конечно, не собирался признавать вслух, что пара сантиметров между ладонями действуют на нас хуже прямого прикосновения.

В машине мы обсуждали план вечера, распределение контактов и то, кому из спонсоров стоит уделить больше внимания. Я старалась держаться в рабочем режиме, но рядом с ним это становилось все сложнее. Смокинг ему, кажется, шили не на человека, а на мужское преступление против женской нервной системы. Он сидел расслабленно, говорил по делу и иногда мельком смотрел на меня так, что у меня в голове путались не только светские фамилии, но и собственное имя. Видимо, в какой-то момент я слишком явно зависла на его профиле, потому что уголок его рта едва заметно дрогнул. Самодовольный хищник. Я немедленно отвернулась к окну и мысленно пообещала себе, что не доставлю ему удовольствия увидеть меня окончательно растаявшей. Пусть сначала сам помучается.

Прием оказался именно таким, как я ожидала: дорогим, утомительным и переполненным людьми, которые улыбаются глазами реже, чем своими ювелирами. Но в одном была своя прелесть – роль жены Коршунова работала на публику почти безотказно. Мужчины смотрели на меня с интересом, женщины – с тонким любопытством, а пресса уже наверняка строила конспирологические версии нашего поспешного брака. Я держала спину прямой, улыбку дозированной и руку Демида на талии как нечто само собой разумеющееся. Вот только тело, предательски, вовсе не считало это обычным. Его ладонь лежала чуть ниже лопаток уверенно, горячо, собственнически ровно настолько, чтобы никто не назвал жест слишком интимным, но я ощущала его кожей весь вечер. Иногда он наклонялся ко мне, чтобы что-то сказать, и тогда меня накрывало знакомым раздражающе-сладким током. Если он делает это нарочно, я его однажды укушу. Если не нарочно – тем более.

На середине вечера к нам подошел Лев Арденский – человек, о котором я уже слышала достаточно, чтобы не обманываться его дорогой улыбкой. Конкурент, инвестор, хищник другого типа: не такой жесткий снаружи, как Демид, но, возможно, даже опаснее внутри. Он поцеловал мне руку чуть дольше допустимого и отпустил комплимент, от которого меня едва не передернуло. Все было в рамках приличий, но тон у него был такой, будто он уже решил, что знает, как со мной разговаривать. Я еще только открыла рот, чтобы поставить его на место красиво, когда почувствовала, как ладонь Демида на моей талии слегка сместилась, притягивая меня ближе к себе. Не грубо. Не театрально. Но так, что вопрос о дистанции закрылся мгновенно.

– Лев Сергеевич, – произнес Демид почти дружелюбно, – рад, что вы наконец научились здороваться с чужими женами, не задерживаясь на вступительной части.

Улыбка Арденского стала тоньше. – Ваша жена слишком заметна, чтобы не задержаться.

– Это ваша проблема, не наша, – отрезал Демид.

Я стояла между ними, ощущая мужское напряжение почти как электричество, и внезапно поняла, что меня это не пугает. Наоборот. В глубине души что-то горячее, женское, совершенно неполиткорректное довольно мурлыкнуло. Ревность Демида была не мягкой, не смешной, не картинной. Она была темной, хищной и почти неприлично мужской. И, к стыду своему, мне это нравилось. Настолько, что, когда Арденский отошел, я не удержалась.

– Не знала, что ты умеешь так красиво рычать, – шепнула я ему.

Он склонился к моему уху, и от близости у меня мгновенно подогнулись колени где-то внутри, не снаружи. – А я не знал, что тебе это понравится, жена.

Я повернула к нему лицо слишком резко и встретилась с таким взглядом, что на секунду забыла, где мы вообще находимся. Нет, этот вечер точно придумал дьявол. Причем с отличным вкусом.

Глава 16. Демид

Глава 16. Демид

Глава 16. Демид

Я знал, что выводить Мирославу в свет после столь скорого брака – решение одновременно полезное и рискованное. Полезное, потому что рынку нужно было показать ясный сигнал: защитный контур активирован, наследница не сломалась, рядом с ней не вакуум, а очень конкретный муж с очень конкретной репутацией. Рискованное, потому что публику всегда тянет проверить чужие границы, особенно если в центре внимания молодая красивая женщина и мужчина, который явно не похож на счастливого молодожена из рекламы банковских вкладов. Они смотрели на нас как на историю, которую хочется разобрать на составляющие: где правда, где сделка, где слабость, где химия. Если бы кто-нибудь спросил меня прямо, я бы ответил, что сделка и химия друг другу не мешают. Просто в нашем случае эта химия уже начинала напоминать взрывоопасное вещество без маркировки.

После сцены с Арденским я держал себя на коротком поводке, хотя желание вывести Мирославу из зала и запереть где-нибудь подальше от чужих глаз становилось все менее абстрактным. Не потому, что я не доверял ей. Проблема была в другом: я слишком остро реагировал на то, как на нее смотрят другие мужчины. Не просто с интересом. С предвкушением. Будто ее острый язык, громкая фамилия и черное платье – это приглашение на конкурс самоубийц. И ладно бы только Арденский. Один молодой политтехнолог, крутившийся возле организаторов, тоже позволил себе на нее задержаться дольше положенного. Потом какой-то сын нефтяника явно пытался поймать ее взгляд через весь зал. Все это в обычной ситуации прошло бы мимо меня как фоновый шум. Сейчас же каждый такой взгляд воспринимался почти как личная провокация. Я давно не испытывал такой примитивной, иррациональной мужской реакции. И если честно, это бесило меня не меньше, чем возбуждало.

Мирослава, конечно, заметила. Ей вообще не нужно было много времени, чтобы вычислить мой внутренний сбой и начать ходить по нему тонкими каблуками. В какой-то момент, когда мы остановились у барной стойки взять воду, она наклонилась ко мне с невинным лицом и спросила, не нужен ли мне список всех присутствующих мужчин, чтобы я мог заранее составить график собственнических припадков. Я посмотрел на нее и понял, что хочу одновременно засмеяться, встряхнуть ее как следует и впиться ртом в эту ехидную улыбку, пока она не скажет еще что-нибудь столь же убийственное. Вместо этого я спокойно ответил, что график не нужен – я и без него прекрасно вижу, кого стоит сразу хоронить без отпевания. Она фыркнула, а потом, чертова провокаторша, положила ладонь мне на предплечье, будто это был просто супружеский жест для публики. Формально – да. Фактически мой организм воспринял это как атаку.

Я накрыл ее пальцы своей рукой и чуть сжал. Легко, но достаточно, чтобы она подняла на меня глаза. В них плескалось то самое лукавое пламя, которое уже слишком хорошо умело меня поджигать. Если бы мы были одни, я бы, возможно, сказал что-нибудь куда менее приличное. Но вокруг кружили люди, вспыхивали камеры, звенели бокалы, а потому пришлось ограничиться взглядом и тихой фразой о том, что жене опасно трогать меня без предупреждения. Мирослава едва заметно улыбнулась и шепнула, что тогда мужу опасно смотреть на жену так, будто он сейчас забудет о хорошем воспитании. Я и забыл бы, если бы не десятки свидетелей. Черт знает, как этой женщине удается сочетать язвительность, ум и такую почти преступную естественность в роли моего искушения. Даже когда она издевается надо мной, выглядит так, будто создана специально для того, чтобы ломать мне выдержку.

Проблема усугубилась позже, когда организаторы решили сделать совместную фотосессию для партнеров вечера. Нас поставили ближе к центру, как одну из самых обсуждаемых пар месяца, и Мирослава, конечно, моментально превратила формальность в издевательски красивое выступление. Она встала рядом, положила ладонь мне на грудь и подняла на меня лицо с такой безупречной полуулыбкой, что фотографы едва не захлебнулись от восторга.

Любой со стороны сказал бы, что мы идеально подходим друг другу: темный хищный муж, светлоглазая дерзкая жена, оба слишком красивые, слишком собранные и слишком опасные, чтобы быть случайной парой. Для публики это был почти подарок. Для меня – испытание на самоконтроль, потому что ладонь Мирославы на моей груди лежала слишком естественно, а ее взгляд снизу вверх был слишком хорошо сыгран, чтобы не начать выглядеть правдой. Я положил руку ей на талию, как и требовал кадр, но пальцы сомкнулись чуть крепче, чем следовало. Не для фотографов. Для себя. Мирослава это почувствовала мгновенно. Ее ресницы дрогнули, а потом она чуть заметно вскинула подбородок, будто молча бросала: «Ну давай, покажи, насколько ты у нас выдержанный». Провокаторша. Изощренная, ехидная, чертовски красивая провокаторша.

– Вы смотритесь потрясающе, – восторженно сказала фотограф, попросив нас стать еще ближе. – Чуть-чуть, буквально на полшага. Да, идеально.

– Она сейчас нарочно наслаждается, – тихо проговорила Мирослава, не двигая губами.

– Кто именно?

– Эта женщина. И половина зала. У них коллективный экстаз от нашей красивой катастрофы.

Я едва удержал улыбку. – Не только у них.

Она подняла на меня глаза, и в следующую секунду между нами проскользнуло то самое опасное молчание, которое в последнее время случалось все чаще. Без слов, без касаний сверх допустимого, но с таким плотным током, что казалось, воздух вокруг нас вот-вот задымится. Фотограф что-то еще командовала, щелкали камеры, кто-то смеялся в стороне, а я смотрел на Мирославу и понимал: еще немного – и игра на публику начнет отзываться слишком реальными последствиями. Отвести взгляд первым означало признать слабость. Оставаться так – проверять, у кого раньше сдаст тело. Судя по тому, как углубилось ее дыхание, не только у меня были проблемы с самоконтролем.

Когда фотосессия наконец закончилась, я почти насильно увел ее с центра зала к боковой галерее, где было тише и меньше лишних глаз. Формально – чтобы дать ей передохнуть от прессы. Фактически – чтобы самому перестать улыбаться как цивилизованный человек и вернуть голову на место. Галерея выходила высокими окнами на ночной город, в нишах горели бра, а музыка из основного зала доносилась приглушенно, будто из другой жизни. Мирослава остановилась у перил, повернулась ко мне и сложила руки на груди. В черном платье, со вспыхнувшими глазами и этой своей язвительной полуулыбкой она выглядела как роскошная неприятность, за которую мужчина с дурной головой готов драться, даже если она сама же эту драку и устроит.

– Что, Коршунов, не выдержал собственного образа идеального мужа? – спросила она.

– Не льсти себе, жена. Я всего лишь спасаю гостей от твоего разрушительного обаяния.

– Слишком поздно. Судя по тому, как ты скрипел зубами из-за Арденского, спасать уже надо не гостей.

Я подошел ближе. – Ты специально это делаешь?

– Что именно?

– Проверяешь, насколько меня можно дожать.

Она усмехнулась. – А ты специально делаешь вид, будто я одна играю в эту игру?

Честный удар. И именно в этом была ее опасность: Мирослава редко промахивалась, когда дело касалось моих слабых мест. Я остановился почти вплотную, оставляя ей последний шаг для отступления. Она не сделала его, конечно. Лишь чуть сильнее вцепилась пальцами в локти, будто держала не позу, а саму себя. Я видел, как в ее зрачках уже плавится вызов, как под тонкой кожей у шеи быстро бьется пульс, и понимал, что сам выгляжу не лучше. Страсть, злость и ирония – ужасное сочетание. Особенно когда рядом женщина, которая умеет превращать каждую колкость в прелюдию к срыву.

– Ты мне нравишься такой, – сказал я тише, чем собирался.

– Какой? Несносной?

– Опасной.

Она замерла ровно на долю секунды, но этого хватило. Потом вскинула брови и попыталась снова спрятаться за своей фирменной насмешкой. – Боже, Демид, да ты, оказывается, умеешь делать комплименты. Запишу дату.

– Не ерничай.

– А если мне нравится?

– Мне тоже много чего нравится.

Эти слова повисли между нами слишком откровенно, чтобы делать вид, будто мы оба не поняли их второго смысла. Мирослава прикусила внутреннюю сторону щеки – я заметил это слишком ясно – и отвела взгляд в сторону окна. Не капитуляция. Передышка. Я бы и сам с удовольствием сделал шаг назад, дал нам обоим воздух и вернул разговор в безопасные рамки. Но проблема в том, что безопасные рамки давно закончились. Мы слишком долго ходили вокруг, слишком часто оказывались на расстоянии вдоха и слишком настойчиво делали вид, что все это случайный побочный эффект стресса. Ложь начала раздражать меня почти так же сильно, как собственное желание.

Она повернулась обратно, и именно в этот момент из зала донеслась громкая музыкальная перебивка – начались танцы. Несколько пар уже двигались в центральной части, кто-то из организаторов смеялся, приглашая гостей присоединиться. Мирослава бросила короткий взгляд в сторону света и музыки, потом снова на меня. В серых глазах вспыхнуло нечто отчаянно веселое и очень плохое для моего самообладания.

– Только не говори, что сейчас пригласишь меня танцевать, – сказала она. – Я не переживу такой уровень лицемерия.

– Почему лицемерия? – спросил я.

– Потому что ты двигаешься, как человек, который рожден не для танцев, а для захвата территорий.

Я все-таки усмехнулся. – Удивишься, жена.

– Даже интересно, чем именно.

– Иди сюда.

– Это не приглашение.

– Это экономия времени.

Она закатила глаза так выразительно, что я едва не рассмеялся в голос, но все же протянула руку. Точнее, сделала вид, будто подает руку исключительно из желания доказать мне очередную мою неправоту. Я переплел наши пальцы и повел ее обратно в зал. Мирослава шла рядом с видом женщины, которая только что добровольно согласилась на крайне сомнительный эксперимент. И, честно говоря, так оно и было.

Музыка оказалась медленнее и интимнее, чем хотелось бы для моей душевной безопасности. Я положил ладонь ей на талию, притягивая ближе, чем это требовалось приличиями, а она устроила руку на моем плече, не отрывая от меня прищуренного внимательного взгляда. Первые несколько движений мы оба скорее проверяли друг друга, чем действительно танцевали. Потом тело само поймало ритм, и все стало еще хуже. Потому что Мирослава идеально вписывалась в меня. Не только по росту, не только по шагу – по какой-то совершенно неправильной внутренней логике. Ее близость перестала быть случайностью и превратилась в ощущение, что так опасно удобно, что хочется либо немедленно прекратить, либо никогда уже не отпускать. Судя по тому, как медленно она выдохнула и как пальцы на моем плече едва заметно сжались, эта мысль посетила не только меня.

– Ну надо же, – прошептала она. – Ты правда умеешь танцевать.

– Разочарована?

– Немного. Я надеялась увидеть у олигархического хищника хотя бы один недостаток.

– Их у меня много. Просто не все так быстро тебе показывают.

– Звучит как обещание.

– Смотря чего ты ждешь.

Она посмотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее было столько искрящейся дерзости, что я почти физически почувствовал, как трещит моя выдержка. На очередном повороте ее бедро скользнуло слишком близко, платье едва уловимо шуршало, дыхание касалось моей шеи. Все это было совершенно недопустимо для мужчины, который еще недавно убеждал себя, что сумеет держать дистанцию. Но сейчас дистанции не осталось вовсе. Только музыка, тело женщины в моих руках и понимание, что еще пара таких минут – и я начну забывать, почему вообще должен останавливаться.

Когда композиция закончилась, Мирослава не отстранилась сразу. И я тоже. Мы замерли на последнем движении, слишком близко, слишком тихо, слишком явно забыв о том, что вокруг по-прежнему люди. Ее губы были в нескольких сантиметрах от моих, взгляд – уже без привычной насмешки, только с настороженным жаром, который я ощущал кожей. Я мог поцеловать ее в эту секунду. Абсолютно точно мог. И, скорее всего, она не оттолкнула бы. Но тогда точка невозврата была бы пройдена здесь, среди чужих глаз и музыки, как часть красивой публичной картинки. А я не собирался брать ее первый настоящий срыв как элемент светской программы.