Текст книги "Статья о любви (СИ)"

Автор книги: Елена Анохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 23: Статья 106 (Убийство, совершенное в состоянии аффекта... влюбленности)

Ночь для Алика выдалась беспокойной и странной. Он ворочался на своем огромном, слишком мягком матрасе, в котором тонул, как в пуху. Сны были обрывистыми и тревожными: то он пытался надеть на Цезаря не седло, а свой старый малиновый пиджак, и тот не сходился на лошадиной спине; то Елена в судейской мантии заставляла его сдавать экзамен по «Мастеру и Маргарите», а у него вместо ручки в руке была скребница для копыт.

Он проснулся затемно, в пять утра, с ощущением, будто не спал вовсе. Но это была не привычная усталость от ночных «разборок» или пересчета денег. Это было нервное, лихорадочное ожидание. В голове стучала одна навязчивая мысль: «Конюшня. Шесть утра. Скребница».

Обычный его подъем сопровождался бы парой крепких слов, чашкой обжигающего эспрессо и просмотром криминальных сводок на телефоне. Сегодня же он просто лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном просыпается город. Впервые за много лет ему не надо было никому доказывать свою силу, не надо было «решать вопросы». Нужно было просто прийти и почистить лошадь. Это было одновременно пугающе и блаженно.

Он встал, не включив яркий свет, и в полумраке квартиры, пахнущей дорогим парфюмом и одиночеством, собрался. Надел простые джинсы и темную футболку – свою новую, странную униформу. На полпути к двери его взгляд зацепился за дверцу гардероба, за которой, как ему почудилось, укоризненно молчал его малиновый пиджак. Он не стал его открывать. Просто кивнул в ту сторону, будто прощаясь со старым приятелем, и вышел.

Конюшня в утренние часы была другим миром. Воздух, холодный и чистый, пах не просто сеном, а самой сутью утра – свежестью, росой, жизнью. Тишину нарушало лишь сонное пофыркивание лошадей, да скрип половиц под его шагами. Цезарь, узнав его, лениво повернул голову и протяжно, с ноткой скепсиса, зафырчал.

– Что, красавец, не веришь, что я снова приперся? – тихо буркнул Алик, отпирая дверь денника. – Я и сам не верю.

Он взял скребницу и щетку. Движения еще не были доведены до автоматизма, но уже не были и той пародией на работу, какой были в первый раз. Он водил щеткой по могучей гнедой спине, чувствуя под щетиной упругие, играющие мышцы. Это действовало медитативно. Мысли, еще недавно метавшиеся как перепуганные птицы, понемногу утихали, уступая место ритму: круговые движения, короткие взмахи, ровное дыхание животного.

Именно в этот момент, когда он, сосредоточенно наклонившись, вычищал спутанную гриву, он снова почувствовал ее присутствие. Не услышал, а почувствовал – кожей спины, изменившейся плотностью воздуха.

Он медленно выпрямился и обернулся.

Елена стояла у входа в денник. В тонком свитере и джинсах, с ветровкой, накинутой на плечи. В руках она держала два бумажных стаканчика, от которых поднимался легкий, соблазнительный пар. На ее лице не было ни насмешки, ни привычной деловой маски. Была легкая, почти застенчивая улыбка.

– Утренний кофе, – сказала она, протягивая ему один из стаканчиков. Ее голос в утренней тишине конюшни звучал особенно мягко. – Я подумала... вы, наверное, не позавтракали. А с Цезарем натощак работать – то еще удовольствие.

Алик взял стаканчик. Пальцы их снова едва коснулись. На сей раз он не отдернул руку.

– Спасибо, – он был тронут до глубины души этим простым жестом. Больше, чем любым дорогим подарком, который он сам когда-либо делал. – Я... да, не позавтракал.

– Я знала, – она сделала небольшой глоток из своего стаканчика, глядя на Цезаря. – Вы хорошо справляетесь. Грива уже выглядит менее... трагично.

– Стараюсь, – он ответил просто, и в этом не было ни капли бравады.

Они постояли молча, попивая кофе. Первые лучи солнца пробивались в конюшню, золотя пылинки, танцующие в воздухе.

– Елена Сергеевна, – кивнул он. – К нерабочему времени заглянули? Контрольная проверка? Цезарь накормлен, напоен, вычищен. Я учусь.

– Вижу, – она сделала шаг внутрь денника. Цезарь протянул к ней морду, и она автоматически почесала ему переносицу. – И, надо признать, делаете успехи. От него уже не пахнет дорогим парфюмом и отчаянием. Пахнет лошадью. Это хороший запах.

Она помолчала, глядя, как последний луч солнца играет в гриве жеребца.

– Я... собственно, к вам, Альберт.

Он насторожился.

– Я слушаю, – сказал он, откладывая крючок в сторону.

– Я должна извиниться, – выдохнула она, наконец посмотрев ему прямо в глаза. И в ее взгляде не было ни насмешки, ни привычной стальной брони. Была... усталость от собственной неправоты. – За тот спектакль с подругой Анной Викторовной. За затопление. Это было низко. Подло. И абсолютно нечестно по отношению к вам.

Алик замер. Он был готов ко всему – к новым насмешкам, к ледяному отчуждению, к очередному уроку жизни. Но не к этому. Не к капитуляции.

– Я... – он растерянно мотнул головой. – Да ладно... ерунда. Я же сам все организовал. Самого себя обманул, получается. Дурак.

– Нет, – она резко отрицательно качнула головой. – Дура – это я. Я с самого начала вела себя с вами как... как следователь с особо опасным рецидивистом. Я выстраивала схемы, искала слабые места, проверяла на прочность. Я видела малиновый пиджак, слышала ваши «разборки» и поставила на вас клеймо. «Дикарь. Павиан. Недочеловек». И все мои действия были направлены на то, чтобы это клеймо оправдать.

Она отвернулась, проводя ладонью по шее Цезаря.

– А вы... вы взяли и начали ломать этот шаблон. Своим дурацким, неуклюжим, абсолютно искренним образом. Покупали коней, цитировали Пушкина, читали Бунина, которого не читали... Вы лезли из кожи вон, чтобы казаться тем, кем не являетесь. А я сидела и злорадствовала: «Ага, вот же он, настоящий! Не получится у него!» Но сегодня, глядя на вас здесь... – она обвела рукой денник, – я поняла, что была неправа. Не в том, что вы неуклюжи. А в том, что не увидела самого главного.

– Чего? – тихо спросил Алик, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

– Того, что вы учитесь, – ее голос дрогнул. – По-настоящему. Не для галочки, не для меня. Для себя. Вы не пытаетесь казаться джентльменом. Вы пытаетесь им... стать. И это... – она снова посмотрела на него, и в ее серых глазах стояла неподдельная, жгучая искренность, – это чертовски мужественно. Гораздо мужественнее, чем избить кого-то в переулке. Переломить себя – вот самая сложная битва.

Он стоял, не в силах вымолвить ни слова. Ее слова падали на благодатную почву его израненной, но все еще живой души. Они жгли и исцеляли одновременно.

– Я не святой, – хрипло сказал он наконец. – Я и сейчас порой думаю по-старому. Вижу проблему – кулаки чешутся. Старые друзья... они не отпустят так просто. Этот Санька из кино – это цветочки. Мне еще отвечать за старые дела придется. Я не рыцарь на белом коне.

– А кто сказал, что я рыцаря искала? – она улыбнулась, и это была не язвительная, а теплая, почти нежная улыбка. – Рыцари скучны. А вы... вы непредсказуемы. Вы как стихийное бедствие, которое вдруг решило выучить таблицу умножения. Это гораздо интереснее.

Он рассмеялся. Коротко, искренне. Впервые в ее присутствии.

– Ну, таблицу умножения я вроде знаю. А вот с Булгаковым, если честно, пока туговато. Кот этот... Бегемот... он жулик, но симпатичный жулик.

– С него и начинали многие, – парировала Елена. – Главное – начать.

Они стояли в сгущающихся сумерках конюшни, и тишина вокруг была не неловкой, а насыщенной, значимой. Цезарь, почувствовав, что внимание с него переключилось, фыркнул и отошел к кормушке.

– Значит, как есть? – тихо спросил Алик, делая шаг навстречу. – Грубый, неуклюжий, бывший бандит с малиновым пиджаком в прошлом и... конюх-любитель в настоящем?

– Да, – так же тихо ответила она, не отводя взгляда. – Как есть. А я – занудная юристка с комплексом бога и манией все проверять и контролировать. Но, кажется, готовая признать, что некоторые вещи... лучше просто принимать. Без проверок.

Он протянул руку, не для рукопожатия, а просто коснулся ее пальцев, лежащих на деревянной перегородке. Это был нежный, почти робкий жест.

– Я, наверное, еще накосячу, – предупредил он. – Не специально. По привычке.

– А я, наверное, еще буду вас отчитывать, – призналась она, позволив своим пальцам остаться под его прикосновением. – По привычке. Но, думаю, мы можем попробовать... перевоспитать друг друга. Методом кнута и пряника. Торт «Захер» был неплохим пряником, должна заметить.

– А кнут? – с наигранной опаской спросил Алик.

– О, у меня целый арсенал, – ее глаза снова хищно блеснули, но теперь в этом блеске была доля игры. – От Гражданского кодекса до лекций о правильном седловке. Готовьтесь.

– Я готов, – сказал он, и это была чистая правда.

Они вышли из конюшни вместе, в наступающий день. Он не держал ее за руку, она не брала его под локоть. Между ними оставалось сантиметров тридцать, но эти сантиметры больше не были пропастью. Они были мостом. Хрупким, новым, но уже прочным.

– Так что, – нарушил молчание Алик, останавливаясь у ее машины. – Завтра в шесть утра? Чистить Цезаря?

– В шесть, – кивнула она, открывая дверь. – И без опозданий. И, Альберт...

– Да?

– Малиновый пиджак... он вам все-таки идет. В качестве акцентного элемента. Не чаще раза в месяц.

Он снова рассмеялся, глядя, как ее машина скрывается за забором конюшни. В груди было тепло и непривычно спокойно. Он не победил. Он не завоевал. Он просто нашел общий язык с противником, и оказалось, что противник этот – самый интересный союзник из всех возможных.

И самое главное – ему больше не нужно было притворяться. Ему нужно было просто становиться лучше. Ради себя. И, возможно, ради того, чтобы однажды услышать ее смех не как насмешку, а как награду.

Глава 24: Статья 107 (Убийство, совершенное при превышении пределов обороны... своего эго)

Эпоха «Великого Перемирия» с собственной бандой длилась ровно две недели. Две недели, в течение которых Алик чувствовал себя перебежчиком, который выпрыгнул из окна тонущего корабля и неуверенно плывет к далекому, туманному берегу под названием «Нормальная Жизнь». Берег состоял из шести утра в конюшне (Цезарь, после месяца тренировок, перестал фыркать при его виде и даже позволял чистить свое великолепное крупа), вечеров с книгой (Булгаков, наконец-то, начал понемногу раскрываться, особенно эпизоды с котом Бегемотом) и редких, осторожных встреч с Еленой.

Они больше не были «свиданиями» в его понимании. Это были прогулки, чашечки кофе, один поход в музей современного искусства, где Алик, хмурясь, простоял десять минут перед черным квадратом, пытаясь понять, «где тут подвох и за что бабло платили». Елена смеялась, и ее смех больше не был лезвием. Он был... теплым. Почти что дружеским. И это сводило его с ума сильнее любой насмешки. Дружба была для него новой, неизведанной территорией, куда более опасной, чем вражеский район.

Именно в эту хрупкую идиллию, как броневик в витрину бутика, ворвалось прошлое. Не его, а ее.

Они были в той самой кофейне «КофеБум», где когда-то случился кофейный потоп. Алик, наученный горьким опытом, заказал один латте и сидел, сжимая кружку, будто это был руль в последнем повороте перед пропастью. Елена рассказывала о сложном судебном процессе.

«...и вот этот свидетель, – говорила она, оживленно жестикулируя, – начинает нести такую околесицу, что судья аж очки протер. Я смотрю на него и понимаю: человек просто запутался в своих же показаниях, потому что боится. Пришлось задать пару наводящих вопросов, и все встало на свои места...»

Алик слушал, завороженный. Он любил, когда она говорила о работе. В эти моменты она была похожа на полководца, разрабатывающего блестящую стратегию. Его телефон, лежавший на столе, тихо завибрировал. Он машинально взглянул на экран. Сообщение от Гриши.

Гриша:

Шеф. Тот тип, бывший муж вашей барышни. Петров. Вышел на него.

Алик почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не поручал Грише ничего подобного. После их последнего тяжелого разговора он попросил оставить все старые дела в покое.

Алик:

Я тебя не просил.

Гриша:

Так точно. Но информация сама пришла. От ребят, которые по банкам шерстят. Говорят, мужик засветился. Какие-то делишки у него нечистые, с откатами. Долги у него приличные. И, шеф, главное – он барышню вашу вроде как донимает. Звонит, пишет. Ноет, блин. Просит вернуться. Слабак.

Алик поднял глаза на Елену. Она уже закончила рассказ и смотрела на него с легким вопросом.

– Что-то случилось? – спросила она. – У вас лицо стало... ну, как тогда, когда вы в первый раз Цезаря увидели. Готовы были или убежать, или съесть его.

– Ничего, – буркнул Алик, откладывая телефон. – Дела... бывшие.

– Надеюсь, не связанные с пароходами? – улыбнулась она.

– Нет. Хуже.

Он не знал, что делать с этой информацией. С одной стороны, жгучее, первобытное желание – найти этого Петрова, прижать к стенке и объяснить, что значит «донимать» его Елену. С другой – ее ледяной голос в памяти: «Павиан на помойке». «Самоуправство». Он сглотнул комок в горле. Он не будет ничего делать. Он изменился.

Но Гриша, похоже, думал иначе. Верный оруженосец, лишенный своего господина, похоже, решил, что его миссия – защищать интересы шефа на всех фронтах, даже если сам шеф объявил нейтралитет.

Вечером того же дня, когда Алик пытался освоить азы приготовления пасты на своей сияющей новой кухне (еще одна точка входа в «нормальную жизнь»), дверной звонок прозвучал как выстрел. На пороге стоял Гриша. Его огромная фигура заполнила весь проем. Лицо было озарено не столько улыбкой, сколько выражением торжествующей готовности.

– Шеф, – брякнул он, переступая с ноги на ногу. – Я тут. С отчетом.

– Я же сказал, не надо, – вздохнул Алик, отступая и впуская его.

– Да я не по делам, – Гриша прошел в гостиную, с любопытством оглядывая стерильный интерьер. – Я по личному. По барышне вашей.

Алик почувствовал, как у него похолодели руки.

– Гриша...

– Так вот, шеф, – Гриша обернулся к нему, сложив руки на груди, как древний гладиатор. – Нехорошо это. Она ж наша теперь, получается. А этот... Петров... мучает ее. Я считаю, наш долг – вмешаться. По-мужски.

– Гриша, – Алик подошел к нему вплотную, пытаясь вернуть себе хоть каплю былой авторитарности. – Тронешь его – уволю. Серьезно. На пенсию отправлю. В деревню. Коз пасти.

Гриша поморщился, но не сдался.

– Да я и не трогать. Я поговорить. По-хорошему. Объяснить ему, что так с нашими женщинами не поступают. Чтоб отстал. Цивилизованно.

Алик смотрел на него с отчаянием. Слово «цивилизованно» в устах Гриши звучало зловещее, чем прямое обещание «переломать кости».

– Никаких разговоров! Понял? Забудь. Как будто ничего не было.

Гриша тяжело вздохнул, демонстрируя всю глубину своего непонимания.

– Как скажете, шеф. – Он развернулся и поплелся к выходу, но на пороге обернулся. – А вы, шеф, не волнуйтесь. Я все по-тихому. Он даже не поймет, кто с ним беседовал.

– ГРИША!

Но дверь уже закрылась. Алик остался стоять посреди гостиной, слушая, как закипает его дорогущая паста, и чувствуя, как по его новенькому, хрупкому миру поползла трещина.

Катастрофа случилась три дня спустя. Елена сама позвонила ему. В ее голосе не было гнева. Было нечто худшее – ледяное, безразличное разочарование.

– Альберт. Мой бывший муж сегодня не пришел на работу. Когда он, наконец, ответил на звонки, он был... своеобразно настроен. Он передал тебе и твоему «представителю» большой привет и спросил, не пора ли ему заказывать катафалк. Объясни, что это было?

Алик закрыл глаза. Внутри у него все рухнуло.

– Елена, я не...

– Он сказал, что к нему подошел «большой человек, похожий на медведя в дешевом костюме», назвал его «барышню нашу» и предложил «решить все вопросы полюбовно», пока его шеф «не вышел на связь». Цитата: «Шеф у нас человек серьезный, но справедливый. Если вы сами не уйдетe в тень, он поможет. У него для таких случаев отдельная статья припасена». Это что, Альберт? Новая редакция Уголовного кодекса от Крутова? Статья «О недостойном поведении бывших мужей»?

Он стоял с телефоном у уха и молчал. Слова застревали в горле комьями ваты. Он представлял эту сцену: Гриша, перегородив дорогу какому-то офисному хлюпику Петрову, с искренним, почти братским участием предлагающий ему «решить вопрос» и ненароком упоминающий, что у шефа «отдельная статья припасена». Для Гриши это была высшая степень дипломатии. Для любого нормального человека – откровенная угроза убийством.

– Я... я не поручал ему этого, – наконец выдавил он. – Он сам...

– Я так и поняла, – перебила она. Ее голос был усталым. – Это делает ситуацию еще хуже. Ты не контролируешь своих людей. Твой «стиль», твоя «жизнь» – они, как паутина, тянутся за тобой. Ты думал, что, объявив о своей отставке, ты стал другим? Нет. Ты просто генерал, бросивший свою армию. Но армия-то никуда не делась. И она по-прежнему воюет. Твоим именем.

– Я поговорю с Гришей, – хрипло сказал Алик. – Он больше не...

– Говори или не говори – уже не важно, – сказала она. – Важно то, что ты не можешь просто так выйти из игры. Твои методы, твои «понятия» – они въелись в тебя слишком глубоко. И самое ужасное, что даже когда ты пытаешься сделать что-то хорошее, это оборачивается угрозой. Ты пытался защитить меня? В своем уродливом, кривом понимании – да. Но ты снова все испортил. Ты превысил пределы обороны, Альберт. Пределы здравого смысла. И самое страшное – ты оборонялся от призрака. От своего же прошлого. И чуть не убил им мое настоящее.

Она положила трубку. Алик долго стоял с телефоном у уха, слушая короткие гудки. Потом медленно опустил руку. Он подошел к окну, глядя на ночной город. Где-то там был Гриша, довольный собой, уверенный, что верой и правдой послужил своему шефу. Где-то там был перепуганный Петров. И где-то там была она. Елена. И расстояние между ним и ей снова стало измеряться не шагами, не километрами, а целыми вселенными. Вселенными, полными его же собственных, неубиваемых призраков.

Он повернулся и с такой силой швырнул телефон в стену, что тот разлетелся на мелкие черные осколки. Тишина в квартире стала абсолютной. Он стоял один, посреди своего нового, чистого, бездушного мира, и понимал, что самый опасный враг, от которого ему нужно было защищаться, сидел не в теле какого-то Петрова, а глубоко внутри него самого. И против этого врага у него не было ни одной, даже самой дурацкой, статьи.

Глава 25: Статья 108 (Убийство при превышении мер... заботы)

Тишина после разговора с Еленой длилась трое суток. Три дня Алик провел в своем логове, не отвечая на звонки и изводя Гришу многочасовыми монологами о «тонких материях» и «невидимых границах», от которых тот седел на глазах. Верный оруженосец, в конце концов, в отчаянии спросил: «Шеф, так бить этого Петрова или нет? Я уже сомневаюсь!». Алик в ответ зарычал так, что Гриша отступил к самой двери.

Озарение пришло, как и все озарения Алика, – с размахом и криком. Он стоял под душем, и вдруг его осенило: он все делал неправильно! Он либо ломался через колено, как с конем и букетом, либо бездействовал, как с тем грабителем. Но есть же золотая середина! Забота! Настоящая, мужская, нежная забота! Он же не просил, не требовал, не угрожал. Он – заботился. Это было гениально.

И операция «Нежность» была запущена с той же продуманностью, с какой он когда-то планировал рейдерские захваты.

На следующее утро курьер в белых перчатках доставил в офис Елены не огромный букет, а изящную коробку от лучшего кондитера города. Внутри лежали три идеальных эклера и воздушный торт «Медовик» порционно, с запиской, выведенной корявым почерком Алика: «Чтобы мозги работали. А.».

Елена, удивленно подняв брови, отправила смс: «Спасибо. Очень мило. Но ты что, мой диетолог?»

Алик:

Нет. Я твой... поддержка. Ешь.

Час спустя в офисе появился бармен из того самого «КофеБума» с термосом фирменного латте и пирожным-макарун. Елена смотрела на это нашествие съедобных даров с нарастающим недоумением. Ее коллеги уже начали поглядывать на нее с завистью.

Вечером, когда она вышла из офиса, у тротуара стоял не таксист, а сам Алик за рулем своего, на этот раз приглушенно-черного, Mercedes. Он вышел, открыл перед ней пассажирскую дверь и произнес с торжественной серьезностью:

– Садись. Отвезу. Устала, наверное.

– Альберт, у меня свои планы, – попыталась возразить она.

– Все планы отменяются. Ты устала, – заявил он, как непреложную истину. – Нужно поесть. Я знаю место.

Он привез ее не в «Лебединое озеро», а в уютную грузинскую хинкальную с дымящимися самоварами и запахом специй. Он заказал полстола еды, постоянно подкладывая ей на тарелку: «Ешь, ты худющая», «Этот соус попробуй, силы прибавит», «А это для иммунитета».

Елена, вначале сопротивляясь, в конце концов сдалась и даже расслабилась. Было... приятно. Странно, но приятно. Он не строил из себя утонченного эстета, не сыпал заученными фразами. Он просто заботился. Пусть и так, будто готовил ее к армрестлингу, а не к ужину.

– Спасибо, – сказала она искренне, отодвигая тарелку. – Было вкусно. Но, Альберт, ты можешь не встречать меня с работы каждый день. Я взрослый человек, я доберусь сама.

– Не вопрос, – кивнул он, но на следующий день снова был на посту.

Подарки стали более изысканными. Вместо кричащих безделушек он, посоветовавшись с тем самым испуганным Артемом, прислал ей мягкий кашемировый плед «для чтения на диване» и дорогую ручку, «чтобы приятнее законы писать». Он звонил ей в обед, чтобы напомнить о еде, и вечером, справляясь, не замерзла ли она по дороге домой.

Сначала Елена умилялась. Потом – начала уставать. Его забота, лишенная тонкости, была похожа на объятия медведя – теплые, но удушающие.

Кульминация наступила в дождливый четверг. У Елены был аврал, она засиделась в офисе допоздна, забыв предупредить своего назойливого благодетеля. Выйдя на улицу под проливной дождь, она обнаружила, что ее ждет не только его машина, но и сам Алик с огромным зонтом, с лицом, полным трагической тревоги.

– Ты где была?! – рявкнул он, подбегая к ней и накрывая зонтом. – Я тут час жду! Думал, ты под машину попала! Или этот Петров опять...

– Альберт, дыши, – прервала она его, останавливаясь под струями дождя. – Просто дыши. Я работала. У меня, если ты не забыл, есть работа. Сложная, ответственная. Иногда она заканчивается не в шесть вечера.

– Но ты должна есть! И отдыхать! – в его голосе звучала неподдельная боль. – Я волнуюсь!

Она посмотрела на него – мокрого, растерянного, сжимающего в своей лапище зонт с таким видом, будто это был щит, защищающий ее от всего мира. И ее сердце сжалось от странной смеси раздражения и нежности.

– Слушай, – тихо сказала она, положив руку ему на рукав. – Я ценю это. Правда. Никто... никто так обо мне не заботился. Никто не ждал меня с зонтом под дождем. Это трогательно до слез. Но...

Она сделала паузу, подбирая слова.

– Но ты убиваешь меня этой заботой. Ты не оставляешь мне пространства, чтобы просто... дышать. Я чувствую себя как в аквариуме. Очень комфортном, очень безопасном, но без кислорода. Ты превышаешь меру, Альберт. Ты так боишься сделать что-то не так, что не даешь мне просто жить.

Он смотрел на нее, и в его глазах читалось полнейшее непонимание. Как так? Он все делал правильно! Он не дарил малиновых роз, не цитировал Бунина, не угрожал ее бывшим. Он заботился! Это же безошибочный ход!

– Я... я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, – хрипло проговорил он.

– У меня все хорошо, – улыбнулась она, и в ее улыбке была усталая ласка. – И будет еще лучше, если ты перестанешь душить меня своей опекой. Дай мне иногда самой захотеть есть. Или промокнуть под дождем. Или... соскучиться по тебе.

Последняя фраза повисла в воздухе, заставив Алика вздрогнуть.

Соскучиться?

Это была новая концепция.

– То есть... не звонить тебе вечером? – осторожно переспросил он, как ученик, пытающийся уловить суть сложной теоремы.

– Можно звонить. Но не с допросом «ты поела?», а чтобы просто спросить, как прошел день. И не каждый день встречать с работы. Два раза в неделю – достаточно. Договорились?

Он медленно кивнул, переваривая информацию. Его стратегия снова дала сбой, но на этот раз поражение пахло не стыдом, а надеждой.

– Договорились, – сказал он. – А... зонт возьмешь? Дождь-то сильный.

Она рассмеялась, чистым, звонким смехом, который растворился в шуме ливня.

– Нет, спасибо. Иногда хочется почувствовать дождь на коже. Это... освежает.

И она, повернувшись, пошла по мокрому тротуару к станции метро, оставив его стоять одного с огромным зонтом и новой, невероятно сложной задачей: научиться любить, не захватывая в плен. И самое страшное – ему снова этого захотелось.