Текст книги "Статья о любви (СИ)"
Автор книги: Елена Анохина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Глава 12: Статья 130 (Оскорбление чувств... его собственных)
Два дня Алик провел в состоянии кататонического ступора. Он не отвечал на звонки Гриши, не выходил из своей квартиры – роскошных, безвкусных апартаментов с панорамными окнами и золотыми унитазами, которые он теперь ненавидел. Он лежал на огромной кровати и смотрел в потолок, переживая момент своей позорной слабости снова и снова, как заевшую пластинку.
Он – Алик, которого боялись все, от уличных задир до матерых авторитетов, – застыл и позволил женщине, которая ему нравилась, самой отбиваться от какой-то шпаны. Его мужское самолюбие было не просто ранено, оно было растоптано, размазано по асфальту ее сумкой с пряжкой.
Гнев на самого себя был всепоглощающим. Он швырял дорогие вазы в стены, рвал на себе рубашки, но ничто не могло заглушить внутренний вой. Он пытался злиться на нее – за что? За то, что она сильная? За то, что не повела себя как «нормальная» женщина и не забилась в истерике в угол? Это было глупо, и он это понимал.
Книги по психологии, валявшиеся на полу, вызывали у него теперь физическую тошноту. Он пнул одну из них ногой, и она, жалко шлепнувшись, раскрылась на главе «Как справиться с чувством вины». Он фыркнул с презрением. Никакие книжные советы не могли справиться с этим чувством. Оно было огромным, жирным и реальным.
И тогда, сквозь туман ярости и самобичевания, прорвалась простая, примитивная мысль. Не книжная. Его собственная. Если он виноват – он должен извиниться. Не пытаться оправдаться, не дарить подарки, а просто прийти и сказать: «Извини. Я облажался».
Мысль была настолько чужеродной для его вселенной, где все решалось силой или деньгами, что на мгновение его даже осенило. Это был поступок. Честный. Без масок. Без пиджаков-джентльменов и заученных фраз. Просто извинение.
Но просто так прийти с пустыми руками? Нельзя. Это же не «братве», которой можно кинуть пачку денег за сорванную сделку. Нужен был… знак. Белый флаг. Что-то, что показывало бы его капитуляцию и чистоту намерений.
Торт. Сладкое. Женщины любят сладкое. Все книги и все люди в один голос твердили это. И не какой-то там пафосный десерт из ресторана, а что-то простое, классическое. «Захер». Да, он слышал это название. Что-то австрийское, шоколадное.
Он помчался в самый известный кондитерский магазин города и купил самый большой торт «Захер» в витрине. Он был упакован в нарядную коробку с лентой.
Теперь оставалось самое сложное – слова. «Извини» – это было понятно. Но как это обставить? Как показать, что он не просто извиняется за тот конкретный случай, а… кается? Во всем. В своих тупых попытках, в своем бездействии.
И тут его мозг, искавший высокие материи, выудил из глубин памяти обрывок стихотворения. Еще со школы. Пушкин. Что-то очень красивое и печальное про любовь. Он смутно помнил, что там были строчки, идеально подходящие к ситуации: про какое-то безнадежное чувство и желание счастья.
Он сел в машину, поставил торт на пассажирское сидение и стал гуглить на телефоне: «Пушкин стихотворение я вас любил». Он нашел его. «Я вас любил: любовь еще, быть может…». Он прочитал его несколько раз, пытаясь запомнить. Строчки путались, слова казались старомодными и сложными. Но он чувствовал – это то, что нужно. Это произведет впечатление. Покажет его тонкую, ранимую натуру.
Он повторил стихотворение вслух несколько раз, коверкая ударения, и поехал к ее дому.
Стоя у ее двери, он снова почувствовал приступ паники. Рука с тортом дрожала. Он глубоко вздохнул и нажал на кнопку звонка.
Прошла вечность. Наконец дверь открылась. Елена была в домашней одежде – простых спортивных штанах и футболке. Волосы были собраны в небрежный хвост. На лице не было ни косметики, ни привычной насмешливой маски. Она выглядела усталой и… обычной. От этого ему стало еще страшнее.
Увидев его, ее брови лишь чуть приподнялись в немом вопросе.
– Альберт? – произнесла она. – Вы заблудились? Портовый район в другой стороне города.
– Я… к вам, – брякнул он, протягивая вперед коробку с тортом, как щит. – Это… мне. В смысле, вам. В знак… извинения.
Она посмотрела на коробку, потом на его помятое, несчастное лицо.
– Вы извиняетесь за то, что купили самый клишированный торт в мире, или за что-то еще? – поинтересовалась она, не беря коробку.
– За то… на улице. Я… я не помог. Я должен был помочь, а я… – он замолчал, не в силах подобрать слова.
– Застыли как вкопанный и наблюдали за представлением? – помогла она ему. – Да, это было довольно забавно. Если бы не было так грустно.
Она вздохнула и отступила от двери.
– Ладно, заходите. Раз уж дошли до торта «Захер», значит, дело серьезное.
Он зашел в ее квартиру. Она была такой, какой он себе ее и представлял – чистой, минималистской, с книжными полками до потолка, несколькими дорогими, но простыми предметами мебели и полным отсутствием всякого хлама. Пахло кофе и чем-то свежим, как после дождя.
– Ставьте торт на кухню, – сказала она, направляясь к электрическому чайнику. – Будете чай?
– Да… нет… то есть, да, – растерялся Алик, неуклюже размещая коробку на столе.
Он стоял посреди ее кухни, чувствуя себя слоном в посудной лавке, и понимал, что настает его звездный час. Нужно было сказать заученное стихотворение. Сейчас или никогда.
– Елена Сергеевна, – начал он торжественно, выпрямляясь во весь свой рост. – Я хочу не просто извиниться. Я хочу объяснить… свои чувства. Они… они не такие, как все думают. Они… возвышенные.
Она повернулась к нему, скрестив руки на груди, с легким любопытством.
– Возвышенные? Прямо как ваш пиджак?
Он проигнорировал шпильку. Он должен был сделать это красиво. Он закрыл глаза, чтобы лучше вспомнить, и начал декламировать своим низким, хриплым голосом, совершенно не подходящим для поэзии:
– Я вас любил… любовь еще, быть может…
Он запнулся, забыв следующую строчку. В голове была пустота. Паника. Он вспомнил только общий смысл – что-то про «то робостью, то ревностью томим» и что он желает ей быть счастливой с другим.
– Я вас любил… – он снова начал, отчаянно пытаясь скомпоновать обрывки в голове, – а вы… не очень…
Он произнес это с такой трагической пафосностью, с таким надрывом, будто это была кульминация шекспировской трагедии, а не его собственное, скомканное изложение.
Воцарилась тишина. Алик боялся открыть глаза. Он понимал, что сказал полную чушь и все испортил.
И вдруг он услышал звук. Тихий, сдержанный. Он приоткрыл один глаз.
Елена… улыбалась. Не своей язвительной или холодной улыбкой, а самой что ни на есть настоящей, широкой, искренней улыбкой. От нее даже глаза немного сощурились. Она смотрела на него, и в ее взгляде было не презрение, а какое-то странное, почти нежное недоумение.
– Боже мой, – выдохнула она, все еще улыбаясь. – «Я вас любил, а вы не очень»? Это новый перевод Пушкина? Или ваша собственная редакция? Должна сказать, куда более честная, чем оригинал.
Она рассмеялась. Негромко, но именно рассмеялась.
– Вы знаете, Альберт, это, наверное, самое искреннее признание, которое я когда-либо слышала. Без прикрас, без ложной романтики. Прямо в лоб. «Я вас любил, а вы не очень». Это гениально. Это надо высекать на граните.
Он стоял, красный как рак, не зная, радоваться ему тому, что она наконец-то улыбнулась ему по-настоящему, или провалиться сквозь землю от стыда.
– Я перепутал, – пробормотал он. – Там не так.
– Да нет, так гораздо лучше, – она подошла к столу и открыла коробку с тортом. – Ну что ж, раз уж вы так страдаете от моей «неоченьности», придется заесть это горе австрийским шоколадом. Садитесь, будьте как дома. Только, ради бога, больше без поэзии. А то я сейчас тоже что-нибудь сочиню в том же духе. Например, «Я вас любила, как несварение желудка – долго и мучительно».
Она сказала это беззлобно, даже по-доброму. Она разрезала торт, налила чай в две простые глиняные кружки и села напротив него.
Алик сидел, ошеломленный. Его чудовищный, позорный провал обернулся… чем-то иным. Не победой, нет. Но каким-то шагом вперед. Сквозь его толстую шкуру наконец-то пробилось что-то настоящее. И она это увидела. И оценила.
Он взял вилку и молча принялся за торт. Он был чертовски вкусным. И этот момент – нелепый, неловкий, смешной – был самым настоящим за все время их странного знакомства. И он понял, пусть и на мгновение, что быть собой, даже таким дураком, – это единственная стратегия, которая с ней работала.
Глава 13: Статья 306 (Заведомо ложный донос... на кота)
Торт был съеден. Чай выпит. Алик ушел из ее квартиры с ощущением, что побывал в параллельной вселенной, где законы физики и, что важнее, законы межличностных отношений действуют иначе. Он не был принят с распростертыми объятиями, но и не был выставлен за дверь. Он просто… сидел на ее кухне и ел торт. И она улыбалась. Ему. Его дурацкой путанице в стихах.
Этот вечер стал для него маленьким, хрупким трофеем. Он не тыкал в него пальцем, боясь сглазить, а бережно хранил в памяти, перебирая как драгоценность: ее улыбка, ее смех, ее кружка вместо хрустального бокала.
Но трофей нужно было развивать. Оставлять все как есть – значило позволить времени затянуть этот прорыв паутиной забвения. Он не мог просто так прийти к ней снова. Нужен был повод. Предлог. И на этот раз не громкий, не пафосный, а тихий, незаметный, человеческий.
Идея пришла сама собой, когда он сидел в своем кабинете и смотрел на телефон. Мессенджер. Все нормальные люди общаются через мессенджеры. Легко, непринужденно. Он видел, как его ребята переписываются с девчонками – шлют смешные картинки, голосовушки, болтают ни о чем.
Но что он мог ей написать? «Привет»? Слишком банально. «Как дела?» – слишком глупо. «Хочу тебя» – слишком прямо и грубо.
Он снова почувствовал себя беспомощным. Его взгляд упал на подоконник. На нем, греясь на солнышке, развалился огромный рыжий кот – дворовый боец, которого Гриша как-то принес с улицы, подобранного после драки. Кот был независим, суров и приходил только поесть и поспать. Звали его просто – Бандит.
И тут в голове Алика, как искра, вспыхнула гениальная, идиотская, прекрасная идея. Юрист. Она же юрист. Ей можно задать юридический вопрос! Ложный, конечно, но вопрос. Это будет естественно, профессионально и не будет выглядеть как попытка флирта.
Он схватил телефон, нашел ее номер (он давно был у него, добытый все тем же Гришей) и с замиранием сердца написал первое сообщение. Его пальцы, привыкшие набирать угрозы или односложные приказы, дрожали.
Алик:
Здравствуйте, Елена Сергеевна. Это Альберт. У меня к вам, можно сказать, профессиональный вопрос.
Он замер, ожидая. Минуту, две. Ответа не было. Он уже начал проклинать себя за идиотизм, как вдруг телефон завибрировал.
Елена:
Здравствуйте. Я вас слушаю. Но если это о способах утилизации контрабандной электроники, я пас.
Он фыркнул. Она снова была в своей роли. Остроумной, колкой, но… ответила же!
Алик:
Нет, что вы. Вопрос из области гражданского права.
Елена:
Ок.
Он сделал глубокий вдох и выпалил заготовленную ложь.
Алик:
У меня на балкон повадился ходить чужой кот. Крупный, рыжий, наглый. Ест мою колбасу, спит на моем кресле. Я его прогоняю, а он на меня шипит. Какие у меня права? Могу ли я предъявить претензию его владельцу? Или хотя бы на него самого? Например, за незаконное проникновение и порчу имущества.
Он отправил сообщение и зажмурился, ожидая либо полного игнора, либо убийственного сарказма.
Прошло пять мучительных минут. Он уже видел ее ухмылку и сообщение вроде: «Вызывайте спецназ, статья «Захват заложника-кота»».
Но пришел другой ответ. Длинный. Серьезный.
Елена:
Гражданский кодекс, статья 210. Бремя содержания своего имущества несет собственник. Если кот нанес ущерб вашему имуществу (порвал когтями кресло, например), вы вправе требовать возмещения от его владельца. Но вы должны доказать, что ущерб нанес именно этот кот, и доказать стоимость ущерба.
Алик уставился на экран. Она… всерьез ввязалась в эту аферу? Он не поверил своим глазам.
Елена:
Что касается «незаконного проникновения» – это не уголовная статья. Кот не является субъектом права. Вы можете обратиться к хозяевам с претензией о ненадлежащем содержании животного, если оно представляет опасность или причиняет неудобства. Но для начала советую просто поговорить с соседями. Возможно, кот просто ищет приключений.
Он читал и не мог поверить. Она давала ему настоящую юридическую консультацию! По поводу кота! Он лихорадочно стал сочинять ответ, чтобы поддержать беседу.
Алик:
С соседями сложно. Кот выглядит как беспризорник. Боевой, с рваным ухом. Как бывший зэк.
Елена:
Тогда это животное без владельца. Согласно закону об ответственном обращении с животными, вы можете… но это долго. Проще купить ему корм и наслаждаться обществом свободной личности. Или вызвать службу отлова, но это негуманно.
Алик:
Он мою колбасу ворует! Докторскую!
Елена:
Докторская – не самый полезный продукт для кота. Купите ему паштет. Или вискас. Сэкономите на колбасе и избежите судебных издержек по делу «Альберт против Рыжего Беспредельщика».
Алик фыркнул. Она шутила. С ним. В переписке. Это был беспрецедентный успех.
Алик:
То есть, вы предлагаю мне подкупить преступника? Это не противоречит адвокатской этике?
Елена:
Я предлагаю вам проявить здравый смысл. Иногда миска корма решает проблемы лучше, чем исковое заявление. Юридическая жизнь.
Он сидел и глупо улыбался своему телефону. Они переписывались. Он чувствовал себя подростком, который получил ответ от симпатичной одноклассницы.
Алик:
Понял. Попробую договориться с ним на уровне паштета. Спасибо за консультацию. Как мне вас отблагодарить?
Он написал это и тут же замер. Слишком прямо? Слишком навязчиво?
Ответ пришел почти сразу.
Елена:
Очередной тортик принесете? Только, пожалуйста, без Пушкина. Мой желудок и мои литературные чувства не выдержат повторного удара.
Он рассмеялся вслух. Громко. Так, что Бандит на подоконнике открыл один глаз и презрительно посмотрел на него.
Алик:
Обещаю. Только торт. И может быть вискас для вашего нового клиента.
Елена:
И на том спасибо. Удачи в переговорах с мафиози. Если что – обращайтесь.
На этом разговор закончился. Алик откинулся на спинку кресла и смотрел на потолок. В груди у него было тепло и необычно легко. Он не облажался. Он не сказал ничего глупого. Он даже пошутил, и она ответила тем же.
Он выглянул на балкон. Бандит сладко потягивался, грациозно изгибая спину.
– Слышь, ты, – сказал ему Алик. – Рыжий беспредельщик. Ты мне за колбасу ответишь. Паштетом.
Кот зевнул, показав острые клыки, и продолжил нежиться на солнце.
Алик взял телефон и набрал Гришу.
– Шеф? Оружие? Наркота? – тут же ответил тот.
– Нет. Вискас. Самый лучший. И… паштет. И чтоб много.
В трубке повисло молчание.
– Шеф… вы там в порядке? – озабоченно спросил Гриша.
– Никогда не был так в порядке, – искренне сказал Алик и положил трубку.
Он встал, подошел к балконной двери и посмотрел на кота. Тот приоткрыл один глаз, словно говоря: «Ну что, договорились?»
Алик улыбнулся. Впервые его ложь, его «заведомо ложный донос» на кота, принес ему не проблемы, а настоящую, крошечную победу. Он нашел мостик. Хрупкий, смешной, но мостик. И он не собирался его рушить. Он собирался закидать того, по ту сторону, паштетом и тортами, пока мостик не превратится в прочный мост.
Пусть даже для этого пришлось бы вести долгие и сложные переговоры с рыжим беспредельщиком, оккупировавшим его балкон и его мысли.
Глава 14: Статья 178 (Принуждение к сделке... душевной)
Воздух в конюшне клуба «Аллюр» был густым и многослойным. Он состоял из терпкого аромата свежего сена, сладковатой нотки овса, едкого духа навоза и чего-то еще – здорового, животного, настоящего. Запах пота лошадей, кожи и древесины. Для Алика, чьи ноздри привыкли к вони бензина, сигарет и страха, это пахло другой планетой. Планетой, на которой правила она.
Он стоял посреди этого царства, чувствуя себя чужим на роскошном пикнике. Его малиновый пиджак, верный спутник всех провалов, сегодня казался особенно кричащим и неуместным на фоне благородной, сдержанной эстетики конного клуба. Рядом постукивал копытом о каменный пол его новый «аргумент» – гнедой жеребец по кличке Цезарь. Конь был огромен, мускулист, и его темная, блестящая шкура переливалась под светом люминесцентных ламп. Он стоил как небольшая квартира в спальном районе, и Алик был уверен, что эта покупка затмит все предыдущие попытки впечатлить Елену. Цезарь фыркнул, выпуская облачко пара, и посмотрел на Алика умным, немного высокомерным взглядом, будто оценивая стоимость его пиджака и находя ее недостаточной.
– Ну что, красавец, – буркнул Алик, неуверенно похлопывая коня по шее. – Ты тут главный у них, да? Ну щас она придет, обалдеет. Скажет: «Алик, да ты же конный магнат!» И все дела.
Цезарь в ответ тряхнул гривой, и Алик отпрянул, боясь получить по лицу упругим хвостом.
Мысль о коне, некогда отброшенная как идиотская, вернулась в его голову после успеха с кошачьей перепиской. Если паштет и юридический абсурд сработали, то настоящий, живой, дышащий конь должен был сразить ее наповал. Он не просто купил абонемент, как робко предлагал Гриша. Он купил самого дорогого, самого породистого скакуна в клубе. И теперь он был его законным владельцем. По крайней мере, на бумаге, которую ему вручил сияющий от суммы чека администратор.
Дверь в конюшню скрипнула. Алик выпрямился, пытаясь придать своему лицу выражение томной небрежности, будто он проводит здесь каждые выходные.
Вошла Елена. Но не в привычном деловом платье, а в обтягивающих бежевых бриджах, высоких сапогах и простой футболке. Волосы были убраны под незамысловатую сеточку. Без макияжа, в легком слое пыли и пота, она выглядела... проще. Реальнее. И от этого еще неотразимее. В руках она несла седло, и движение ее было уверенным, привычным.
Ее взгляд скользнул по Алику, задержался на малиновом пиджаке, и в уголках ее губ заплясала знакомая искорка насмешки. Но потом ее глаза перешли на Цезаря, и все выражение ее лица изменилось. Легкая улыбка исчезла, сменившись сначала недоумением, затем – мгновенной, профессиональной оценкой и, наконец, – ледяной, все сметающей на своем пути яростью.
– Альберт, – произнесла она ровным, низким голосом, в котором не было ни капли приветствия. – Это что такое?
Алик расплылся в самодовольной улыбке. Вот оно! Она потрясена! Она в шоке от его щедрости и могущества!
– А это, Елена Сергеевна, мой новый друг. Цезарь. Красавец, правда? Я подумал, раз уж вы тут катаетесь, а я... тоже решил приобщиться к спорту. Так сказать, общие интересы найти. Решил прокатиться. А вас заодно и пригласить. Вместе веселее!
Он произнес это с напором, но внутри все сжалось в комок. Ее взгляд был не таким, как он ожидал. В нем не было восторга. Было нечто обратное.
Она медленно, не сводя с него глаз, как змея с кролика, повесила седло на ближайшую перекладину и подошла к Цезарю. Она не смотрела на Алика, ее все внимание было приковано к лошади. Она мягко положила руку на его шею, что-то тихо прошептала, и конь, секунду назад напряженный, расслабился, уперев морду ей в плечо.
– Откуда он у тебя? – спросила она, и в ее голосе прозвучала сталь.
– Купил, – с гордостью ответил Алик. – Сегодня утром. Самого лучшего, как ты и... как я и хотел.
– Самого лучшего, – повторила она без всякой интонации. – И что ты собираешься на нем делать?
– Ну... кататься. С тобой. Я ж говорю.
Елена медленно обвела взглядом конюшню, потом снова посмотрела на Алика. Ее глаза были холоднее зимнего утра.
– Ты купил чистокровного арабского жеребца, – начала она мерно, отчеканивая каждое слово, – с нервной системой, тоньше паутинки. Его готовили для выставок и селекционной работы, а не для прогулок по лесу. Его стоимость примерно сопоставима с твоим бронированным мерседесом. И ты, человек, который, судя по всему, в последний раз видел лошадь в цирке шапито, собираешься на нем «покататься»?
Алик почувствовал, как почва уходит из-под ног. Опять. Снова не то.
– Я... я же не один. С инструктором. Или с тобой. Ты же опытная.
– Опытная, – она кивнула, и в ее кивке была смертельная угроза. – Именно поэтому я сейчас испытываю жгучее желание приложить тебя этим самым опытом по твоей малиновой голове.
Цезарь, почуяв напряжение, беспокойно переступил с ноги на ногу.
– Послушай, – Елена сделала шаг к Алику, и он инстинктивно отступил. – Ты только что совершил акт вопиющей жестокости. Не преднамеренной, от глупости. Но от этого не менее вопиющий.
– Я же купил его! – попытался защититься Алик. – Он теперь в тепле, сыт! Я для него все сделаю!
– Ты купил вещь! – ее голос сорвался на повышение, и несколько лошадей в денниках встревоженно подняли головы. – Ты купил живое, дышащее, чувствующее существо, не потрудившись узнать о нем ничего! Ты знаешь, чем его кормить? Как за ним ухаживать? Сколько часов в день он должен двигаться? Какие у него прививки? Какие у него слабые места? Что его пугает? Что он любит?
Алик молчал. Его рот был приоткрыт. Он смотрел на нее, на эту разъяренную, прекрасную фурию, и не мог вымолвить ни слова. Он видел не юриста, читающего нотацию. Он видел жрицу, защищающую своего бога.
– Нет, не знаешь, – ответила она за него. – Ты знаешь, как покупать. Это твой единственный язык. Но лошадь – не ночной клуб, ее нельзя «крышевать». Ей нельзя приказать. Ее нельзя купить и поставить в угол, как эти твои дурацкие часы. Ей нужно служить. Ее нужно понимать. Ей нужно отдавать всего себя, каждый день, без выходных. Это не хобби, Альберт. Это ответственность. Это долг. Это любовь.
Она говорила еще час. Возможно, больше. Алик потерял счет времени. Она водила его по конюшне, показывая других лошадей – старых, молодых, с травмами, с характером. Рассказывала о породах, о темпераментах, о правильной амуниции, о том, как чистить копыта, как распознать колики, почему нельзя подходить к лошади сзади и почему сахар – это не лакомство, а яд.
Он слушал. Не перебивая. Не пытаясь парировать шуткой или деньгами. Он просто слушал, открыв рот, впитывая каждое слово. Он видел ее совсем другой – не холодной и насмешливой, а страстной, увлеченной, бесконечно компетентной. Это была ее территория не только физически, но и духовно. И он, со своим чеком и малиновым пиджаком, снова был тут дикарем с дубиной.
И странное дело – ему не было стыдно. Вернее, было, но этот стыд был другого свойства. Он не жёг, а согревал. Он был похож на стыд ученика, который наконец-то осознал, как много он не знает, и у которого появился шанс это исправить.
– ...поэтому, – подвела она итог, стоя рядом с Цезарем, который уже дремал, уперевшись головой ей в плечо, – если ты хоть каплю в нем не разбираешься, садиться на него – все равно что давать младенцу управлять твоим мерседесом на скорости двести. Ты его покалечишь. Или он тебя. Или вы друг друга. Понял?
Алик кивнул. Медленно, серьезно.
– Понял.
Она посмотрела на него, и ярость в ее глазах наконец уступила место усталому недоумению.
– И зачем тебе это все? Зачем этот цирк? Этот конь? Ты же в жизни на лошади не сидел.
Он глубоко вздохнул, глядя на Цезаря, а не на нее. Сказать правду? Быть собой?
– Хотел... чтобы было о чем поговорить. Кроме котов и законов. – Он помолчал. – И чтобы ты на меня так не смотрела.
– Как? – удивилась она.
– Как на павиана на помойке. – Он рискнул посмотреть на нее. – Получается, теперь ты на меня смотришь как на павиана в конюшне. Прогресс, да?
На ее лице снова появилось то выражение, которое он видел у себя на кухне – смесь изумления, раздражения и какой-то странной, почти нежной жалости.
– Боже мой, – выдохнула она. – Ты неисправим.
– Надеюсь, что нет, – честно сказал он.
Она покачала головой, погладила Цезаря по шее и повернулась к выходу.
– И что теперь с ним делать? – спросил Алик, кивая на коня.
– Учиться, – бросила она через плечо. – С понедельника. С шести утра. Без опозданий. Начнем с того, как правильно чистить лошадь. И, Альберт...
– Да? – он подскочил.
– Придешь в малиновом пиджаке – закопаю тебя в навозе. Придешь пьяный – тоже. Понял?
– Так точно, – сказал он, и его лицо расплылось в такой идиотской, счастливой улыбке, что Цезарь фыркнул и отошел от него подальше.
Она ушла. Алик остался один в конюшне с самым дорогим и бесполезным приобретением в своей жизни. Он подошел к Цезарю, посмотрел в его умные, темные глаза.
– Ну что, красавец, – тихо сказал он. – Слышал? С понедельника учиться будем. Ты уж меня не подведи. А то она нас обоих в навозе закопает.
Конь тряхнул гривой, будто соглашаясь. Алик осторожно, как ей и показывали, протянул руку и коснулся его шеи. Шкура была теплой, живой, бархатистой. Он стоял так несколько минут, слушая дыхание животного и тихий скрип балок над головой.
Он снова все испортил. Снова поступил как идиот. Купил живую душу, чтобы произвести впечатление. Но впервые его идиотский поступок привел его не к мусорному баку с розами и не к пустому ресторану. Он привел его сюда. К этому запаху, к этому тихому ржанию в денниках, к этому обещанию в шесть утра.
Он не купил себе путь к ее сердцу. Он купил себе билет в ее мир. И билет этот, как выяснилось, нужно было не предъявлять, а отрабатывать. Каждый день. С метлой и скребком в руках.
И самое невероятное было в том, что ему этого захотелось. Сильнее, чем купить очередной ночной клуб или пароход с электроникой.
Он вышел из конюшни на свежий воздух. Вечерело. Он достал телефон.
– Гриша.
– Шеф? Как конь? Все по зубам? – тут же ответил Гриша.
– Не совсем. Слушай сюда. Найди мне... – он запнулся, – книгу. Какую-нибудь. Про лошадей. Как за ними ухаживать. И... э... форму. Такую, чтобы не малиновую. Нормальную. Для верховой езды.
В трубке повисло долгое, ошарашенное молчание.
– Шеф... – наконец выдавил Гриша. – Ты в порядке? Может, доктора?
– Шесть утра, понедельник, конюшня «Аллюр», – отчеканил Алик. – Без опозданий. И без малинового. Понял?
– Так точно, – голос Гриши выражал полнейшую сдачу и принятие новой, безумной реальности.
Алик положил трубку и посмотрел на заходящее солнце. Оно окрашивало крыши конюшен в золотой цвет. В голове у него стучала одна-единственная мысль: «Черт возьми, а как же его чистить-то, этого Цезаря?»
Впервые его главной проблемой была не угроза конкурентов или невыплаченный долг, а необходимость к шести утра понедельника научиться правильно орудовать скребницей. И это было страшнее любой разборки. И... интереснее.
