Текст книги "Статья о любви (СИ)"
Автор книги: Елена Анохина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Глава 17: Статья 119 (Угроза... стать нормальным)
Воздух в кабинете над «Хромым конем» был густым и спертым, как в зале суда перед вынесением приговора. Пахло старым страхом, потом и дорогим табаком, который сейчас горчил на языке. Алик стоял перед своим стеклянным столом, за которым сидели трое его самых проверенных людей: Гриша, угрюмый и верный как бульдог; Серый, юркий и пронырливый; и медлительный, тучный Семен, отвечающий за «логистику» – то есть за все склады и перевозки сомнительного товара.
Они смотрели на него с привычным ожиданием. Ждали плана наезда, схемы отмыва, разбора полетов после вчерашнего провала с «табачным складом». Ждали старого Алика – того, кто рубит с плеча и решает вопросы силой и пачкой купюр.
Алик сделал глубокий вдох, чувствуя, как на него давит вес их взглядов, вес этого кабинета, вес всей его предыдущей жизни. Он посмотрел на свою руку, лежащую на столе. Большая, с оббитыми костяшками, она казалась ему сейчас чужой – инструментом, которым он больше не знал, как пользоваться.
– Братья, – начал он, и его голос, обычно уверенный и грубый, прозвучал сипло и непривычно тихо. – У меня к вам разговор. Важный.
Гриша насторожился, его бычьи глаза сузились. Серый перестал крутить в руках зажигалку. Семен перестал жевать воображаемую жвачку.
– Мы слушаем, шеф, – проскрипел Гриша. – Кого накрываем?
– Никого, – Алик провел рукой по лицу, словно стирая с него старую маску. – Я... я завязываю.
В кабинете повисла тишина, настолько гробовая, что стало слышно, как этажом ниже кто-то моет машину, и вода с шипением бьет по металлу.
– Завязываешь? – первым опомнился Серый. – С чем? С курением? Так ты и не курил толком.
– Со старыми делами, – четко, глядя им прямо в глаза, сказал Алик. – Со складом. С табаком. С электроникой. Со всей этой... лабудой. Я выхожу из игры.
Трое мужчин переглянулись. Семен неуверенно хмыкнул:
– Шеф, ты это... на недельку? Отдохнуть хочешь? Да без проблем! Мы тут сами разберемся, а ты съезди на Бали, баб там поразвлекай...
– Нет, – перебил его Алик. Его голос набрал силу, в нем зазвенела сталь, но не та, что раньше – не сталь заточки, а сталь решимости. – Не на неделю. Не на месяц. Навсегда. Я завязываю. Точка.
Гриша медленно поднялся с кресла. Его двухметровая тушка заслонила собой половину кабинета.
– Шеф, – его низкий бас дрогнул. – Ты в порядке? Тебя вчера что, по голове там стукнули? Или... – он смерил Алика тяжелым взглядом, – тебя подменили? Надо врача вызвать?
– Врач мне не нужен, – Алик даже усмехнулся. – У меня, можно сказать, прозрение было. Я понял, что вся эта наша жизнь – это песочница. А я там пытался быть королем грязи.
Серый с Семеном переглянулись снова. Фраза «король грязи» явно выходила за рамки их понятийного аппарата.
– Алик, братан, – начал Гриша, подбирая слова с трудом, как будто таскал мешки с цементом. – Мы же все вместе поднимали это дело. С гаража! Помнишь, как мы с тобой первых рэкетиров отжимали? Как ты мне тогда сказал? «Сила и бабло, Гриш, больше нам ничего не надо!» А теперь что? Тебе чего, бабла не хватает? Так мы щас новый пароход с айфонами разгрузим, ты себе остров купишь!
– Не в бабле дело, – Алик покачал головой. – Просто... надоело. Надоело быть павианом на помойке.
В кабинете снова воцарилась тишина. Слово «павиан» повисло в воздухе, как нелепый и опасный зверь.
– Кто это тебе такое сказал? – тихо, но с угрозой спросил Гриша. Его кулаки сжались. – Эта... юристка твоя? Эта, с конями? Она тебе мозги промыла? Так мы щас к ней заедем, «по-хорошему» поговорим...
– Гриша! – голос Алика прорвался как хлыст, заставив всех вздрогнуть. – Тронешь ее – умрешь. Понял? Это не обсуждается. Это мое личное дело.
– Какое нахрен личное дело?! – взорвался наконец Гриша. – Ты наш шеф! Ты наша голова! А теперь ты нам заявляешь, что будешь книжки читать и по конюшням шляться? А мы что? Мы на что жить будем? На пенсию? Или тоже пойдем к Булгакову в подмастерья?
– Дело не закроется, – попытался успокоить их Алик. – Оно ваше. Рулите сами. Деньги делите, как хотите. Я свою долю забирать не буду. Мне хватит.
– Да не в деньгах дело! – вдруг рявкнул Серый, вскакивая. – Ты нам как брат! А ты нас предаешь! Из-за какой-то кисы с папкой!
Алик посмотрел на них – на этих грубых, верных, ограниченных идиотов, которые были его семьей, его армией, его тюрьмой. И впервые он не увидел в них силу. Он увидел якоря, которые тянут его на дно.
– Я не предаю, – сказал он тихо, но так, что было слышно каждое слово. – Я просто... вырастаю из этих штанов. Они мне стали малы. И узки. И душат.
Он подошел к Грише, который стоял, тяжело дыша, с покрасневшим лицом.
– Ты мой друг, Гриша. Самый верный. Но мой путь теперь лежит в другую сторону. И я по нему пойду. С тобой или без.
Гриша смотрел на него, и в его глазах плескалась целая буря эмоций – обида, злость, недоумение и какая-то щемящая, почти детская растерянность.
– И что я ей скажу? – хрипло спросил он. – Ребятам? Что наш шеф сошел с ума из-за бабы? Что он теперь будет цветочки нюхать?
– Скажешь, что он нашел дело поинтереснее, – с горькой улыбкой ответил Алик. – Скажешь, что он учится быть человеком. А это, оказывается, самая сложная работа на свете.
Он повернулся и пошел к выходу, оставляя их в полной прострации. Его рука уже лежала на ручке двери, когда раздался голос Гриши:
– А если... если тебе понадобится помощь? Не с книгами... а по-настоящему. Ты позвонишь?
Алик остановился, не оборачиваясь.
– Если понадобится – да. Но вряд ли. В моем новом мире решают вопросы не силой, Гриша. Там, наверное, другими методами.
– Какими? – со смесью надежды и отвращения спросил Гриша.
– Не знаю, – честно признался Алик. – Но я научусь.
И он вышел, хлопнув дверью. Он оставлял позади не просто бизнес. Он оставлял часть себя. Того старого, грубого, простого Алика, который был королем в своем болоте. Ему было страшно. Невыносимо страшно. Но впервые этот страх был смешан не с яростью, а с чем-то новым – с хрупкой, дрожащей надеждой.
А за дверью три взрослых, видавших виды мужчины, сидели в полной тишине, пытаясь осмыслить, что только что их босс, Альберт «Алик» Крутов, объявил им, что уходит на пенсию... в мир книг, лошадей и романтики. И самое ужасное было то, что он выглядел при этом абсолютно серьезно.
– Ну что, – первым нарушил молчание Серый. – Теперь что, будем «Мастера и Маргариту» аудиокнигой слушать вместо сводок с рынка?
Гриша мрачно посмотрел на него.
– Заткнись. Надо понять, что за дурь в голову шефу стукнула.
Глава 18: Статья 112 (Умышленное причинение вреда здоровью... репутации мафиози)
Идея сходить в кино родилась у Елены. Спустя неделю после капитуляции в кабинете, за тортом «Захер» и разговором о Бунине, который не Бунин, она прислала ему сообщение с убийственной простотой: «В кино сегодня? Идет тот самый французский комедийный альманах, про который все говорят. Без коней, без затоплений, без гражданского кодекса. 20:00, «Каро Фильм» на Октябрьской».
Алик, получив сообщение, уронил телефон в чашку с холодным кофе. Он вытащил аппарат, тщательно вытер, перечитал текст еще раз, позвонил Грише и рявкнул: «Срочно найди мне все про французский альманах! Кто такой этот Француз и почему он снял ночь?» Гриша, наученный горьким опытом, через десять минут прислал ссылку на рецензию и краткое содержание. Алик, хмурясь, продирался через слова «ироничная сатира» и «тонкая игра актеров», чувствуя себя сапером на минном поле высокой культуры.
Он явился за полчаса. Не в малиновом пиджаке, а в темно-сером свитере и джинсах, которые Артем-стилист с тоской в голосе назвал «капсульной базой для начинающего джентльмена». Он нервно переминался с ноги на ногу у входа в кинотеатр, держа в потной ладони два билета, купленных на самом лучшем ряду (Гриша посоветовал: «Шеф, всегда бери середину зала, чтоб обзор был и звук хороший»).
И вот она появилась. В простых узких джинсах, кроссовках и объемном свитере, из-под которого выбивались пряди волос цвета спелой пшеницы. Без папки, без строгого взгляда – просто женщина, пришедшая в кино.
– Вовремя, – улыбнулась она, подходя. – Я уже боялась, вы застряли на разгрузке очередного парохода с духовными ценностями.
– Да нет, что вы, – пробормотал Алик, суя ей в руки билет. – Я тут... уже. И альманах этот изучил. Вроде смешно.
Она взяла билет, ее пальцы слегка коснулись его ладони. От этого прикосновения у него по спине пробежали мурашки, как от удара током.
– Не надо было изучать, – заметила она, направляясь к кассе. – Надо просто смотреть и смеяться. Или не смеяться. Как пойдет. Идемте за попкорном? Или вы из тех, кто на сеанс проносит домашние котлеты?
– Я... попкорн могу, – сдался Алик, чувствуя, как попадает в очередную ловушку. Он ненавидел попкорн. Эти пенопластовые шарики, липкие пальцы и идиотский хруст в самые тихие моменты фильма.
Они взяли огромное ведро попкорна («На двоих! Экономия!» – почти выдохнула Елена, и Алик снова почувствовал себя инопланетянином) и прошли в зал. Было темно, пахло нафталином и сладкой ватой. Алик, как штурман, повел ее к своим «идеальным» местам в центре, по пути чуть не опрокинув ведро с колой на какого-то подростка.
Уселись. Погас свет. Пошел трейлер. Алик сидел, вытянувшись в струнку, как на параде, и старался дышать тише. Он поглядывал на Елену краем глаза. Она удобно устроилась в кресле, достав попкорн. Он пытался сделать то же самое, но его пальцы снова подвели его – он упустил горсть шариков, и они с тихим шелестом рассыпались по его джинсам и на пол.
– Расслабьтесь, – шепнула она, не глядя на него. – Это не допрос в прокуратуре. Можно даже ноги на соседнее кресло закинуть. Если очень хочется.
– Я в порядке, – просипел он и сгреб с коленей попкорн, пытаясь незаметно выбросить его под кресло.
Начался фильм. Люди вокруг смеялись. Алик напряженно вслушивался в быструю французскую речь, читал субтитры и не понимал юмора. Какой-то мужчина в пиджаке бегал от женщины с сумкой... это было смешно? Он покосился на Елену. Она улыбалась. Значит, смешно. Он издал что-то среднее между кашлем и смешком. Получилось жутко.
И вот в самый забавный, по мнению зала, момент, когда на экране герой падал в фонтан, сзади раздался громкий, сиплый шепот:
– Бля, ну ты глянь! Точно он! Алик! Братан!
Алик замер. Ледяная волна знакомого ужаса окатила его с головой. Он медленно, как в кошмаре, повернул голову. С ряда позади на него смотрел детина в спортивном костюме «Адидас», с бритым черепом и бычьей шеей. Лицо было расплывшимся в пьяной, радостной ухмылке.
– Алик, родной! – чуть не крикнул детина, нарушая тишину зала. Несколько зрителей обернулись с неодобрительными шиканьями. – Какая встреча-то, а? Ты чо, в кино? Серьезно? Я думал, ты только в банях да на стрелках время проводишь!
Алик почувствовал, как по его спине струится холодный пот. Он пытался сделать вид, что не слышит, уткнувшись в экран, но ухмыляющаяся рожа уже нависла над его креслом, распространяя запах дешевого пива и чеснока.
– Ты меня не узнал, што ль? Санька! С Автозаводской! Помнишь, как мы в девяносто восьмом том чеха с камаза сгружали? А ты нам тогда по стольнику на брата кинул! Легендарно!
Елена медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по лицу Сашки, потом перешел на Алика. В ее глазах читалось не испуг, а самое настоящее, неподдельное любопытство, как у ученого, наблюдающего за редким видом обезьяны в естественной среде обитания.
Алик молился, чтобы кресло поглотило его целиком. Он сделал слабую попытку отмахнуться:
– Ты ошибся, дружище, – прохрипел он, стараясь говорить как можно тише. – Не тот человек.
– Да брось, я тебя в толпе узнаю! – радостно воскликнул Санька, хлопая его по плечу так, что Алик чуть не клюнул носом в ведро с попкорном. – Альберт Крутов! Король Люберец! Чо скромничаешь-то? Баба новая? – Он подмигнул Елене, та сделала вид, что поправляет прядь волос. – Красивая! Молодца! А мы тут с братвой комедию смотрим, культурно становимся! Как ты, значит!
В зале зашикали громче. Какой-то смельчак крикнул: «Мужик, ты у нас один в кинотеатре?» Санька на мгновение отвлекся, обернувшись что-то огрызнуться, и Алик воспользовался паузой. Он наклонился к Елене и прошептал с смертной тоской в голосе:
– Извините. Это... старый знакомый. Немного не в себе.
– Я вижу, – так же тихо ответила она. Ее глаза блестели в полумраке. – «Король Люберец». Звучит солидно. Прямо как титул из средневековья. У вас там, в Люберцах, замки есть? Или хотя бы рвы с крокодилами?
– Елена, пожалуйста... – взмолился он.
В этот момент Санька, закончив словесную перепалку с залом, снова обрушился на него:
– Алик, да ладно тебе, не стесняйся! Делов-то! Дай номерок свой, а? Я как раз с одним челом спорю, ты мне авторитетом будешь! Он не верит, что я с самим Крутовым в одном кино сидел!
Алик понял, что отступать некуда. Он медленно поднялся с кресла, обернулся к Саньке и посмотрел на него тем взглядом, от которого у владельцев ночных клубов холодели пятки. Взглядом, не обещающим ничего хорошего.
– Саш, – тихо, но очень четко сказал Алик. В его голосе не было ни ярости, ни угрозы. Была лишь ледяная, абсолютная уверенность. – Ты сейчас развернешься и пойдешь на свое место. И будешь сидеть тихо. Как мышь. А после сеанса я с тобой поговорю. Отдельно. На улице. Понял?
Эффект был мгновенным. Пьяная ухмылка сползла с лица Сашки, сменившись сначала недоумением, а затем – щенячьим, животным страхом. Он вспомнил, кто перед ним. Вспомнил не «братана», а того, кого боялись.
– Алик, я ж не... – залепетал он, отступая. – Я просто обрадовался...
– Понял? – повторил Алик, не повышая голоса.
– Так точно, – просипел Санька и пулей рванул к своему ряду, по пути наступив на ноги как минимум трем людям.
Алик медленно опустился в кресло. В зале воцарилась блаженная тишина, нарушаемая лишь французской речью с экрана. Он не смотрел на Елену. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Они слегка дрожали.
Прошла минута. Две. Он чувствовал ее взгляд на себе.
– Ну что, – наконец произнесла она своим ровным, мелодичным голосом. – Продолжаем культурно становиться? Или вам уже надо выходить на улицу для продолжения беседы о кинематографе?
Он рискнул посмотреть на нее. Она смотрела на экран, но в уголках ее губ играла та самая, непереносимая, убийственная усмешка.
– Я... извините, – пробормотал он. – Это больше не повторится.
– Жаль, – сказала она, беря очередную горсть попкорна. – А то я уже начала составлять в уме список вопросов для вашего друга Сашки. Про рвы, крокодилов и систему феодальной зависимости в Люберцах. Очень интересный исторический материал.
Он смотрел на ее профиль, освещенный мерцанием экрана, и чувствовал, как внутри у него что-то переворачивается. Не стыд. Не злость. Нечто новое. Облегчение. Она не убежала. Не посмотрела на него с презрением. Она... подшучивала. Над ним. Над этой идиотской ситуацией. Она приняла это. Как часть его.
– Он все врет, – хрипло сказал Алик. – Крокодилов нет. Только питбули.
– Ну, уже что-то, – кивнула Елена, не отрываясь от экрана. – А теперь заткнитесь и смотрите кино. Герой вот-вот упадет в фонтан во второй раз. Постарайтесь посмеяться как все нормальные люди. Без угроз расправы.
Он послушно повернулся к экрану. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он рассмеялся. Не над героем. Над собой. Над этим нелепым, жутким, удивительным вечером. Его смех, поначалу тихий и неуверенный, стал громче. Елена посмотрела на него, и ее улыбка стала шире, настоящей.
– Ну вот, – сказала она. – Прогресс налицо. Теперь вы не только король Люберец, но и человек, который смеется в кино. Почти как цивилизованный.
Он смеялся до слез, давясь попкорном и своим прошлым, которое сидело сзади и тряслось от страха. И понимал, что ни один выигранный тендер, ни одна успешная разборка не дарили ему такого чувства – чувства, что он, Альберт Крутов, только что прошел через огонь, воду и медные трубы и вышел сухим из воды. Пусть и пахнущей пивом и чесноком.
А после сеанса они вышли через черный ход. На всякий случай.
Глава 19: Статья 159.3 (Мошенничество с использованием... кулинарных навыков)
Мысль о кулинарном подвиге посетила Алика в три часа ночи, когда он, вместо того чтобы подсчитывать недельную выручку с автомоек, листал на своем планшете фотографии Елены в Instagram. Вернее, одну-единственную фотографию, сделанную два месяца назад: она улыбалась над тарелкой с чем-то хрустящим и золотистым в каком-то уютном ресторанчике. Подпись гласила: «Настоящая утка по-пекински – это почти что медитация».
Слово «медитация» Алик пропустил мимо ушей, как и все эзотерическое. А вот словосочетание «утка по-пекински» засело в мозгу, как заноза. Это был шанс. Не купить, не заказать, а сделать. Своими руками. Показать, что он не только силой и деньгами умеет решать вопросы, но и… чем-то еще. Чем-то домашним, душевным, романтическим.
Казалось бы, логичнее было начать с яичницы или, на худой конец, спагетти. Но Алик не искал легких путей. Если покорять – то сразу Эверест. Если утку – то непременно по-пекински.
Утро началось с того, что Гриша, вызванный на боевой пост, с изумлением наблюдал, как его шеф в дорогом шелковом халате поверх пижамы расхаживает по шикарной, но абсолютно стерильной кухне своего пентхауса, тыкая пальцем в экран планшета с рецептом.
– Гриша, слушай сюда! – скомандовал Алик, лицо которого выражало концентрацию сапера на минном поле. – Мне нужна утка. Молодая. Чтобы кожа была как… как у того жокея в конюшне, помнишь? Тонкая, но прочная.
Гриша, моргая, кивнул, мысленно представляя, как он будет объяснять мяснику на рынке потребность в коже, похожей на жокейскую.
Через час на мраморной столешнице красовалась тушка утки, купленная, судя по всему, с запасом на целую пекинскую столовую. Рядом высились горы имбиря, пучки зеленого лука, бутылки соевого соуса и странные склянки с иероглифами, которые Гриша нашел в элитном супермаркете, руководствуясь принципом «бери все, на чем есть китайские рожи».
– Шеф, а может, шефа нанять? – робко предложил Гриша, наблюдая, как Алик с видом первобытного охотника, впервые увидевшего огонь, тычет в утку кухонным термометром. – Есть же такие, которые на дом приезжают, все приготовят…
– Молчи! – отрезал Алик. – Это должен быть мой личный триумф! Читай, что дальше. «Натереть кожу солью и пяточным сиропом».
– Может, медовым? – уточнил Гриша, вглядываясь в мелкий шрифт.
– Написано «пяточный» – значит, пяточный! Ищи!
Гриша отправился в аптеку за сиропом от кашля, а Алик принялся натирать утку солью с таким усердием, будто зачищал ствол автомата. Процесс напоминал не кулинарию, а некое сакральное действо. Он расставил склянки, как алхимик зелья, и засунул утку в духовку, предварительно включив ее на максимальную температуру – «чтобы наверняка схватилось».
Прошло минут двадцать. По кухне пополз дымок, сначала аппетитный, потом все более едкий.
– Шеф, – забеспокоился Гриша, – а вроде должно пахнуть приятно? А тут как на свалке шин паленых.
– Это карамелизация! – с непоколебимой уверенностью заявил Алик, тыкая в планшет. – Там написано: «до золотисто-коричневой корочки». Щас как раз дойдет.
Еще через пять минут из духовки повалил густой черный дым. Сработала пожарная сигнализация – умная система в пентхаусе, которую Алик когда-то установил для пафоса. Начался оглушительный рев. Гриша бросился открывать окна, мощная вытяжка была бессильна перед угольным пепелищем, которое еще недавно было уткой.
– Бля! – рявкнул Алик, хватая прихватку и распахивая дверцу духовки. Оттуда вырвался столб пламени – вспыхнул вытопившийся жир. Алик отпрыгнул, задев локтем бутылку с соевым соусом. Та с грохотом разбилась о пол, добавив в хаос липкие коричневые брызги.
В этот момент на его телефоне, лежавшем на столе, зазвонил видео-звонок. Елена. Видимо, она была в списке избранных в умном доме, и система, фиксируя «чрезвычайную ситуацию», сама отправила ей уведомление.
Алик, ослепленный дымом, машинально тыкнул в экран, приняв вызов. На дисплее возникло ее лицо – спокойное, с легкой улыбкой.
– Альберт, у меня сработало уведомление, что у вас… – она замолчала, ее глаза расширились, пытаясь осознать картину. Кадр с фронтальной камеры показывал Алика: лицо в саже, шелковый халат забрызган соевым соусом, за его спиной клубился черный дым, а на переднем плане Гриша безуспешно пытался затушить огнетушителем пылающую духовку, издавая при этом звуки, достойные раненого носорога.
Наступила секундная пауза. Алик видел, как ее брови поползли вверх, губы задрожали, а затем… Она рассмеялась. Не сдержанно, не язвительно, а так, как он никогда не слышал – громко, заразительно, до слез. Она смеялась, закрывая лицо рукой, ее плечи тряслись.
– Алик… – она пыталась говорить, захлебываясь смехом. – Что… что ты там делаешь? Готовишь или проводишь террористическую атаку на собственную кухню?
Он стоял, чувствуя себя полнейшим идиотом, но странное дело – ее смех не злил его. Он был настолько искренним, таким настоящим, что сквозь стыд пробивалось что-то теплое.
– Я… это… утка по-пекински, – пробормотал он, разводя руками и оставляя сажные полосы на халате.
– По-пекински? – она снова залилась смехом. – Боюсь, в Пекине такой способ приготовления не одобрят! У них там с пожарной безопасностью строго! Ой, я не могу… Гриша, ты там в порядке? Ты больше на пожарного похож, чем на шеф-повара!
Гриша, услышав своё имя, обернулся к камере с огнетушителем в руках и несчастным видом. Это вызвало у Елены новую волну хохота.
Внезапно с улицы донесся звук сирены. Подъехала пожарная машина, вызванная умной системой.
– О, подмога прибыла! – сквозь смех произнесла Елена. – Ладно, Альберт, не отвлекайся, принимай бой. Только, пожалуйста, не взорви дом. Он, кажется, застрахован, но моральный ущерб пожарным ты вряд ли возместишь.
Она послала ему воздушный поцелуй, все еще смеясь, и положила трубку.
Алик стоял посреди задымленной, залитой соусом и пеной от огнетушителя кухни, слушая, как внизу грохочут пожарные, и смотрел на черный экран телефона. Его грандиозный план обернулся очередным фарсом. Он снова был посмешищем.
Но почему-то на этот раз он не чувствовал привычного жгучего стыда. В ушах еще стоял ее смех – не обидный, а какой-то… счастливый. Он посмотрел на Гришу, который, отдышавшись, с ужасом взирал на разруху.
– Шеф… прости… не справился…
Алик медленно подошел к нему, хлопнул его по плечу, оставив сажную ладонь на белой футболке.
– Ничего, Гриша. Не справились… зато весело было, да?
Гриша смотрел на него, не понимая. Весело? После визита пожарных?
Алик вздохнул и посмотрел на почерневшую тушку в духовке.
– Ладно… В следующий раз начнем с омлета.
