Текст книги "Статья о любви (СИ)"
Автор книги: Елена Анохина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Глава 33: Статья 291 (Дача взятки... но уже нет)
СИЗО-5, известный как «Водник», был местом, где время не текло, а струилось густой, чёрной смолой, прилипая к стенам и душам заключённых. Для Алика эти дни слились в однородную массу из серых допросов, безвкусной баланды и тягостного ожидания. Ожидания приговора, который, как он всё больше убеждался, был неминуем.
Его единственным якорем, лучом света в этом царстве безнадёжности, были её посещения. Каждый раз, входя в комнату для свиданий, она приносила с собой запах другого мира – свежего воздуха, свободы и дорогих духов, которые теперь пахли для него не роскошью, а жизнью.
Но сегодня её лицо было другим. Обычно собранное и острое, как лезвие, сейчас оно выражало тревожную озабоченность. Она отложила дипломат, взяла трубку и, не дав ему сказать ни слова, выпалила:
– У Савельева есть новый свидетель. Мелкий чиновник из портовой администрации. Он готов показать, что лично передавал тебе конверт за «решение вопросов» с этим злополучным пароходом.
Алик почувствовал, как у него похолодели руки. Это была ложь, но очень умело вплетённая в общую канву. Ещё один гвоздь в крышку его гроба.
– У нас есть опровержения? – хрипло спросил он.
– Я работаю над этим. Но это время, Альберт. А время работает против нас. Савельев торопится передать дело в суд. Он чувствует, что швы начинают расходиться, и хочет поскорее всё зашить.
Она помолчала, глядя на него с непривычной неуверенностью.
– Есть... есть ещё один вариант.
Он насторожился. Тон её голоса изменился.
– Какой?
– Ко мне подошёл... посредник. Не от Доктора. От... других людей. Связи Савельева. Предлагают решить вопрос.
Алик понял. Старый, добрый, проверенный способ. Единственный язык, который он знал до неё. Язык денег.
– Сколько? – односложно спросил он.
– Сумма... астрономическая. Но ты можешь её собрать. Продав часть активов. Они гарантируют, что свидетель исчезнет, а дело развалится. Тебя выпустят под подписку. В крайнем случае – условный срок.
Он смотрел на неё, и в его душе закипела знакомая, грязная надежда. Выход. Грязный, вонючий, но выход. Он снова сможет дышать. Снова сможет видеть её не здесь, за стеклом, а там, на воле. Он сможет защитить её.
– Согласен, – быстро сказал он. – Скажи им – согласен.
Он уже мысленно составлял список – что продать, что заложить. Его кабинет, часы, может быть, даже долю в «Хромом коне». Он был готов на всё.
– Альберт, – её голос прозвучал тихо, но чётко, остановив его бег мыслей. – Подумай.
– О чём думать? – он не понимал. – Это же выход! Я выйду! Мы... мы сможем быть вместе!
– На каких условиях? – её глаза стали твёрдыми. – Ты выйдешь, заплатив взятку. Ты снова станешь тем, кем был. Человеком, который решает проблемы деньгами. Ты будешь обязан этим людям. Они войдут в твою жизнь навсегда. И в мою. Ты действительно хочешь этого?
– Я хочу быть свободным! Рядом с тобой! – его голос сорвался. – Я не могу сидеть здесь и смотреть, как ты рушишь свою карьеру, пытаясь вытащить меня! Лучше уж я заплачу! Это же всего лишь деньги!
– Нет! – она ударила ладонью по столу, и звук громко отозвался в комнате. – Это не «всего лишь деньги»! Это – принцип! Ты же хотел всё начать с чистого листа, помнишь? Ты читал книги, чистил лошадей, учился молчать и держать меня за руку! Ты менялся! Чистый лист начинается с ответственности, Альберт! С того, что ты отвечаешь за свои поступки! Не деньгами! А своей свободой, своей честью, своим временем!
Она говорила с такой страстью, что он отпрянул.
– Если ты заплатишь, – продолжала она, её глаза блестели, – то всё, чего мы добились, всё, чему ты научился – всё это будет ложью. Очередной маскарад. Под маской джентльмена снова окажется бандит, который просто нашёл новый способ «решать вопросы». И я... – её голос дрогнул, – я не смогу быть с таким человеком. Потому что я полюбила не его. Я полюбила того, кто был готов ради меня стать другим. Даже если это больно. Даже если это долго.
Он смотрел на неё, и её слова падали, как удары молота, раскалывая его старую, устоявшуюся вселенную. Он думал о свободе как о возможности вернуться к старой жизни, но без тюрьмы. Она же говорила о свободе от старой жизни. Полностью.
– Ты предлагаешь мне сесть в тюрьму? – с трудом выговорил он. – На десять, пятнадцать лет? И называешь это «чистым листом»?
– Я предлагаю тебе остаться человеком, которым ты стал! – воскликнула она. – Да, это будет трудно. Очень трудно. Но ты выйдешь оттуда чистым. По-настоящему. Без долгов перед кем бы то ни было. Ты будешь свободен от своего прошлого. А я... – она сделала паузу, и слёзы, наконец, вырвались наружу, потекли по её щекам, но она не смахнула их, – а я буду ждать тебя. Сколько понадобится.
Он замер. Всё внутри него застыло. Он слышал её слова. «Я буду ждать тебя». Это было страшнее и прекраснее любого обещания свободы. Это была не надежда на побег. Это была надежда на искупление.
Он вспомнил, как она стояла в бассейне, доверяя ему своего отца. Как она плакала у него на груди, позволив себе быть слабой. Как она сражалась за него в кабинетах следователей, не боясь испачкать свою безупречную репутацию. Она верила в него. В того человека, которым он мог бы стать.
А что предлагал старый путь? Выйти, заплатив. И что потом? Жить в вечном страхе разоблачения? Быть обязанным теневым фигурам? Вернуться к Докторам и Сёмам, но уже на их условиях? И самое главное – увидеть разочарование в её глазах. Потерять её уважение. Ту самую хрупкую, драгоценную вещь, которую он с таким трудом заслужил.
Он медленно поднял голову и посмотрел на неё. На её мокрое от слёз, но непокорённое лицо.
– Ты права, – тихо сказал он. Его голос был спокоен. Впервые за многие недели – абсолютно спокоен. – Это будет чистый лист. Пусть и исписанный тюремными годами.
Он взял трубку и набрал номер помощника. Тот ответил сразу.
– Шеф? – в его голосе была надежда. Он, наверное, уже знал о предложении.
– Слушай сюда. Никаких денег никому не переводить. Ни копейки. Понял?
В трубке повисло гробовое молчание.
– Шеф... но они же...
– Я сказал – нет! – голос Алика прозвучал твёрдо, без тени сомнения.
– Мы будем бороться. Чисто. По закону. Как учит Елена Сергеевна. И если придётся садиться... значит, так тому и быть.
Он положил трубку и посмотрел на Елену. Она смотрела на него, и слёзы текли по её лицу, но теперь это были слёзы облегчения и гордости.
– Глупый, упрямый, прекрасный человек, – прошептала она.
– Ты сама меня таким сделала, – он попытался улыбнуться, но получилось криво. – Значит, будем бороться. До конца.
– До конца, – кивнула она.
В этот момент дверь в комнату свиданий открылась, и вошёл конвоир.
– Время, Смирнова.
Она встала, собрала свои бумаги. На пороге обернулась.
– Альберт... я... я подала ещё одно ходатайство. О твоем переводе под домашний арест. В связи с твоим... сотрудничеством со следствием и состоянием здоровья. Шансы мизерные, но я попробую.
Она ушла. Алик остался сидеть. Решение было принято. Самый тяжёлый выбор в его жизни. Он выбрал не лёгкий путь к свободе, а трудный путь к себе. И к ней.
Вернувшись в камеру, он лёг на свою койку и смотрел в потолок. Страх никуда не делся. Но теперь он был другого свойства. Это был не страх тюрьмы, а страх не оправдать её доверия. Страх не выдержать и сломаться. Но вместе со страхом пришла и странная сила. Сила человека, который знает, за что он борется.
Через несколько дней произошло невероятное. Начальник СИЗО лично вызвал его и сообщил, что суд удовлетворил ходатайство защиты. Его переводят под домашний арест. Охрану и наблюдение обеспечивает частное охранное предприятие, оплаченное из его же средств – на это Елена нашла лазейку в законе.
Когда он, в сопровождении конвоя, вышел на улицу, его ослепило солнце. Он сделал глоток холодного зимнего воздуха, и ему показалось, что он никогда не дышал так полной грудью.
У ворот его ждала машина. И она. Она стояла, прислонившись к своему «Фольксвагену», и ждала. Он подошёл к ней. Они молча смотрели друг на друга.
– Ну что, – наконец сказала она, – готов к домашнему аресту? Условия спартанские: моя квартира, мои правила, и никаких тебе малиновых пиджаков.
– Самое страшное наказание, – он попытался шутить, но голос снова подвёл его.
Она открыла дверь пассажира.
– Поехали домой, Альберт.
Он сел в машину, и когда она тронулась, он посмотрел на неё. Она вела машину, и на её лице была та самая, редкая, спокойная улыбка. Он не купил свою свободу. Он заслужил её. И это была самая большая победа в его жизни. Победа над самим собой. И начало новой, пусть и самой сложной, главы его жизни. Главы, в которой он был просто человеком. Человеком, которого ждали дома.
Глава 34: Статья 33 (Соучастие... в спасении)
Кабинет Елены в «Вердикт и Партнеры» теперь напоминал не рабочее место успешного юриста, а штаб-квартиру полевого командира в осажденной крепости. Стеллажи, некогда аккуратно заставленные юридическими кодексами, теперь были завалены папками с грифом «Уголовное дело №…». На столе, оттеснив дорогой компьютер, царила гигантская маркерная доска, испещренная стрелками, именами, датами и статьями УК. В воздухе витал запах крепкого кофе, бессонных ночей и белой горячки судебного процесса.
Алик, находясь под домашним арестом, был прикован к ее квартире электронным браслетом. Но его разум и воля были здесь, в этом кабинете, в каждой строчке, которую она изучала. Он сидел на подоконнике, единственном свободном месте, и смотрел, как она работает. Это был гипнотизирующий и одновременно душераздирающий спектакль.
Она могла часами сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, а затем вдруг вскакивала, как ужаленная, и начинала лихорадочно что-то писать на доске, бормоча себе под нос: «Нет, стоп, момент передачи груза… а где акт приема-передачи? Его нет! Савельев его не приобщил к делу! Или приобщил? Гриша, проверь том 3, листы 145-150!»
Гриша, исполнявший роль курьера, секретаря и силового подспорья, пулей вылетал из кабинета и мчался в архив.
– Она совсем с катушек слетает? – как-то раз тихо спросил он Алика, пока Елена, наклонившись над столом, что-то яростно подчеркивала. – Третий день почти не спит. Только кофе пьет и эти бумаги жует.
– Она сражается, – просто ответил Алик, и в его голосе была безграничная гордость и щемящая боль. – И у нас нет права ее подвести.
Елена использовала все свое знание системы, все ее изъяны и бюрократические дыры. Она атаковала не по существу обвинения – там все было сшито крепко, хоть и белыми нитками. Она атаковала по процедуре. Она выискивала малейшие процессуальные нарушения, превращая дело следователя Савельева из громкого обвинения в образец следственной некомпетентности и предвзятости.
Однажды вечером, когда они втроем – она, Алик и Гриша – разбирали очередную папку, она издала странный, сдавленный звук, похожий на торжествующий рык.
– Нашла, – прошептала она, и ее глаза горели как у охотника, загнавшего зверя. – Смотрите.
Она ткнула пальцем в протокол допроса того самого портового чиновника, который якобы брал у Алика взятку.
– Здесь, в вопросах Савельева, есть наводка. Прямая. Он не спрашивает: «Брали ли вы деньги?» Он говорит: «Вы брали деньги у Крутова, не так ли? И он вам угрожал?» Это наводящий вопрос! Он недопустим! Весь последующий допрос, построенный на этом вопросе, можно ставить под сомнение! А без его показаний обвинение во взятке рассыпается!
Она схватила маркер и с силой зачеркнула на доске имя чиновника.
– Один свидетель – меньше.
Алик смотрел на нее, и ему казалось, что он влюбляется в нее заново с каждой такой победой. Она была гением. Хладнокровным, безжалостным тактиком, который бил врага его же оружием.
Но главная битва была впереди – в суде. Предварительные слушания стали для Алика новым видом пытки. Сидеть на скамье подсудимых и слушать, как тебя называют «организатором преступного сообщества», было унизительно. Но хуже всего было видеть, как Елена, его Елена, стояла там, в своей строгой адвокатском мантии, и парировала каждое слово прокурора.
Прокурор, немолодой, уставший мужчина, явно не горевший желанием вести это дело, но вынужденный подчиняться, говорил общими фразами: «…сплоченная группа лиц… четкое распределение ролей…».
И вот слово предоставили защите. Елена встала. Ее голос был чистым и звонким, он заполнил собой весь зал.
– Уважаемый суд, – начала она, – государственный обвинитель говорит о «сплоченной группе». Но где доказательства этой сплоченности? Я изучала материалы дела. И я вижу не группу, а трех испуганных людей, которые, спасая свои шкуры, пытаются переложить вину на того, кто когда-то был их лидером. Они путаются в показаниях, меняют их, и следователь Савельев, вместо того чтобы разобраться в этих противоречиях, наоборот, старательно их замазывает. Позвольте вам продемонстрировать.
И она пошла в атаку. Она не защищала Алика. Она атаковала дело. Она выстроила свою защиту так, что из закоренелого преступника Алик постепенно превращался в жертву. Жертву обстоятельств, жертву несправедливой системы и жертву предательства своих же людей.
– Господин Доктор, на первом допросе вы утверждали, что Крутов лично присутствовал при разгрузке парохода. Но вот распечатка ваших телефонных звонков в тот день. Вы звонили ему из ресторана за сто километров от порта. Обсуждали, если я правильно понимаю, доставку суши. Это что, новый вид телепортации?
В зале послышался сдержанный смешок. Судья, суровый мужчина с седыми бакенбардами, скрыл улыбку, потирая переносицу.
– Господин Лёха-Бухгалтер, вы предоставили следствию финансовые отчеты, якобы подтверждающие причастность моего подзащитного. Но ваша же подпись на этих отчетах, как установила почерковедческая экспертиза, является подделкой. Причем, весьма неумелой. Кто же тогда настоящий бухгалтер этого «преступного сообщества»? Призрак?
Она брала каждый «железобетонный» аргумент обвинения и превращала его в решето. Она играла на противоречиях между показаниями Доктора, Сёмы и Лёхи, выставляя их не просто лжецами, а неумелыми клоунами.
– Уважаемый суд, – в конце своего выступления она подошла к скамье подсудимых и положила руку на плечо Алика. Ее голос смягчился. – Перед вами сидит не монстр, не вор в законе. Перед вами человек, который, возможно, и совершал в прошлом ошибки. Но этот человек уже давно встал на другой путь. Он отошел от дел. Он пытался жить честно. И именно это стало причиной того, что его бывшие компаньоны решили его подставить. Они посчитали его слабым. Они думали, что он не сможет дать отпор. Они ошиблись.
Она посмотрела прямо на судью.
– Они не учли одного. Они не учли, что у него есть я. И я не позволю осудить невиновного человека только потому, что следователю Савельеву нужна красивая строчка в отчете.
В зале повисла тишина. Даже прокурор перестал перебирать бумаги. Алик сидел, не в силах пошевелиться. Он смотрел на нее, на эту хрупкую женщину в мантии, которая одним усилием воли разворачивала лавину обвинения вспять. Он чувствовал тепло ее руки на своем плече, и это тепло было сильнее любого страха.
Судья удалился в совещательную комнату. Минуты тянулись как часы. Алик и Елена сидели рядом на скамье подсудимых. Он молча взял ее руку. Она не отняла ее. Ее пальцы были ледяными.
– Что бы ни случилось, – тихо сказал он, – спасибо тебе. За все.
– Еще не вечер, – она попыталась улыбнуться, но получилось напряженно. – Мы еще поборемся.
Вернувшийся судья имел невозмутимый вид. Он сел на свое место, откашлялся.
– Суд, выслушав стороны и изучив материалы дела, приходит к следующему заключению.
Алик замер, перестав дышать.
– В действиях подсудимого Крутова А.А. усматриваются признаки состава преступления, предусмотренного статьей 222 Уголовного кодекса. Однако, учитывая существенные процессуальные нарушения, допущенные в ходе предварительного следствия, а также противоречивость и недостоверность показаний основных свидетелей обвинения, суд считает невозможным дальнейшее рассмотрение данного дела в настоящем порядке.
Елена так сильно сжала руку Алика, что ему стало больно.
– Уголовное дело в отношении Крутова А.А. по обвинению в организации преступного сообщества прекращению не подлежит, – продолжал судья, и сердце Алика снова упало. – Однако, оно подлежит возвращению прокурору для устранения допущенных нарушений и переквалификации. Мера пресечения в виде домашнего ареста сохраняется.
Судья ударил молотком. Все было кончено. На сегодня.
Это была не победа. Это было не поражение. Это была отсрочка. Но для Алика это было всем. Его не осудили по самой страшной статье. Лавина была остановлена.
В коридоре суда он стоял, все еще не веря происходящему. Елена, сбросив мантию, говорила с прокурором, что-то доказывая ему, ее лицо снова было сосредоточенным и острым.
К ним подошел Гриша. Его лицо сияло.
– Шеф! Елена Сергеевна! Вы видели? Вы видели их рожи? Они там все, как мыши, по норам попрятались! Доктор аж зеленый стал!
Алик не слушал. Он смотрел на Елену. Она закончила разговор и подошла к нему. Выглядела она смертельно уставшей, но в ее глазах горел огонь.
– Ну что, – сказала она, – живем дальше. Теперь будем готовиться к новому раунду. Савельев не успокоится.
– Пусть пытается, – Алик взял ее за руку. Впервые за долгие месяцы он чувствовал не страх, а уверенность. – У меня есть ты. Мой гениальный соучастник.
Она усмехнулась, и в этот момент это была не усмешка юриста, а простая, счастливая женская улыбка.
– Соучастие в спасении, статья 33. Самая лучшая статья в моей практике. Поехали домой. Я умираю от голода. И если ты сейчас не приготовишь мне хоть какой-нибудь, пусть даже самый ужасный, ужин, я сама напишу на тебя заявление в полицию. За моральный ущерб.
Они вышли из здания суда на холодный зимний воздух. Алик глотнул его полной грудью. Он был не свободен. На нем все еще висел домашний арест, и впереди была новая битва. Но он стоял рядом с ней. И она только что доказала ему и всему миру, что даже самая непробиваемая система может пасть перед упрямством, умом и верой одного человека. Его человека.
Глава 35: Статья 75 (Деятельное раскаяние... и полное помилование сердцем)
Заседание было коротким, как выстрел, и таким же оглушающим. Казалось, сама судьба, устав от многомесячного противостояния, решила поставить точку одним резким движением пера.
Прокурор, измотанный и явно уже не горевший желанием доводить до конца это провальное дело, говорил вяло, ссылаясь на «деятельное раскаяние подсудимого» и «полное возмещение ущерба» – имея в виду те самые, изъятые при обыске у Доктора и компании средства, которые Елена с присущей ей изворотливостью сумела юридически оформить как добровольную компенсацию государству.
Судья, тот самый, с седыми бакенбардами, за все это время впервые взглянул на Алика не как на элемент преступного мира, а как на человека.
– Подсудимый, встаньте, – его голос гулко прозвучал в напряженной тишине зала.
Алик поднялся. Его ладони были влажными, спина – прямой. Рядом, касаясь плечом, встала Елена. Ее присутствие было таким же осязаемым, как стена за его спиной.
– Учитывая характер совершенного деяния, данные о личности подсудимого, его раскаяние, возмещение ущерба, а также ходатайство потерпевшей стороны... – судья сделал театральную паузу, и Алику показалось, что сердце его сейчас выпрыгнет из груди и упадет на протертый ковер зала суда, – суд считает возможным назначить наказание, не связанное с лишением свободы.
Слово «лишение» прозвучало для Алика как хлопок дверью тюремной камеры, которую он только что избежал.
– Назначить Крутову Альберту Альбертовичу наказание в виде трех лет лишения свободы условно, с испытательным сроком на два года.
Молоток ударил. Тихо, но для Алика этот звук был громче любого взрыва. Он стоял, не двигаясь, пытаясь осмыслить. Условно. Он не идет в тюрьму. Он свободен. По-настоящему свободен.
Елена тихо выдохнула, и все напряжение последних месяцев вырвалось из нее в этом одном, сдавленном звуке. Она закрыла глаза на секунду, а когда открыла, в них стояли слезы. Но это были слезы победы.
Из зала суда его выпроводили через боковой выход, избегая журналистов. Он вышел на засыпанную снегом улицу. Воздух, холодный и влажный, обжег ему легкие. Он стоял на ступенях, глотая эту свободу большими глотками, и не знал, что делать дальше. Куда идти? Кто он теперь?
И тогда он увидел ее. Она стояла у подножья лестницы, прислонившись к своему «Фольксвагену», и ждала. Не в адвокатском костюме, а в темно-синем пальто. В руках она дергала за поводок огромного рыжего Бандита, который, увидев Алика, радостно рванул с поводка и, подпрыгнув, чуть не сбил его с ног.
– Ну что, – сказала Елена, подходя ближе. Ее голос был ровным, но в уголках губ играла та самая, невыносимая, прекрасная усмешка. – Трудный подросток, получивший условный срок за хулиганство. Поедем домой? Только предупреждаю, ужин готовишь ты. У тебя, как ни странно, стало лучше получаться. После пятой попытки.
Он смотрел на нее, на этого рыжего безумного кота, танцующего вокруг его ног, на ее улыбку, и слова застревали у него в горле. Все, что он хотел сказать – «спасибо», «я люблю тебя», «я не знаю, как это благодарить» – казалось таким мелким и незначительным перед величием этого момента.
Он не нашел слов. Вместо этого он сделал шаг, закрыв расстояние между ними, взял ее лицо в свои большие, все еще дрожащие от волнения руки и поцеловал.
Это был не страстный, отчаянный поцелуй, каким он мог бы быть. Это был медленный, нежный, бесконечно благодарный поцелуй. Поцелуй человека, который нашел свой дом после долгого и страшного путешествия.
Она не отстранилась. Наоборот, ее руки поднялись и обняли его за шею, пальцы вцепились в воротник его пиджака – того самого, малинового, который он надел сегодня в знак того, что больше не боится быть собой.
Из-за угла здания суда, нарушая идиллию, раздался приглушенный, но радостный гогот. Высунулись три знакомые физиономии – Гриша, Серый и еще пара верных ребят. Гриша, не скрывая ухмылки, делал им большие пальцы вверх, а Серый, смущенно отворачиваясь, что-то снимал на телефон.
– Эй, шеф! – проревел Гриша. – Так держать! Только на людях-то приличнее можно!
Елена, не отрываясь от поцелуя, подняла руку и показала ему кулак. Гриша радостно захохотал.
Алик наконец оторвался, прижал ее лоб к своей груди. Он чувствовал, как она смеется, ее тело мелко вздрагивало.
– Идиоты, – прошептала она ему в грудь.
– Мои идиоты, – поправил он, и его собственный смех, громкий и свободный, наконец вырвался наружу.
Он посмотрел на Гришу, на его сияющее, глупое и самое верное в мире лицо.
– Гриша! – крикнул Алик.
– Шеф? – тот вытянулся по стойке «смирно».
– Разгони эту пьянь. И... и спасибо. За все.
Гриша кивнул, его лицо стало серьезным, почти торжественным.
– Всегда, шеф. – Он развернулся и, бормоча что-то, стал оттеснять своих любопытствующих подчиненных. «Пошли, пошли, не мешайте боссу личную жизнь налаживать...»
Алик снова посмотрел на Елену. Бандит, уставший от непонятных ему людских эмоций, уселся на снег и начал вылизывать свою лапу.
– Ну что, – сказала она, поправляя воротник его пиджака. – Определился с меню? Предупреждаю, я сегодня хочу что-то сложное. С соусом. И чтобы без твоих фирменных подгорелых краев.
– Любое пожелание, мадам, – с пафосом сказал он, открывая перед ней дверь машины. – Я теперь человек поднадзорный. Должен вести себя образцово.
– О, Господи, – закатила она глаза, усаживаясь на водительское м– Только не начинай снова. Лучше будь собой. Необразцовым, неуклюжим и... моим.
Он сел на пассажирское сиденье, Бандит запрыгнул ему на колени, мурлыча, как трактор. Елена завела мотор.
– Так куда едем? – спросила она. – Домой? Или, может, снова в «Лебединое озеро»? Только я предупреждаю, в этот раз я хочу, чтобы там были другие люди. Хотя бы официант.
– Домой, – твердо сказал Алик, глядя на нее. – Но сначала заедем в конюшню. Нужно проведать Цезаря. А то он, наверное, думает, что я его бросил.
Она улыбнулась, тронулась с места, и они поехали. Мимо серых стен суда, мимо его прошлой жизни, мимо всего, что было раньше. Он сидел, гладил мурлыкающего кота на коленях и смотрел на ее профиль, на ее руки на руле, и понимал, что его приговор – этот условный срок – был на самом деле не наказанием, а помилованием. Помилованием, которое подарила ему она. Его строгий и прекрасный судья, его адвокат, его единственное оправдание.
Он был свободен. Не от системы, не от электронного браслета, который скоро снимут. Он был свободен от самого себя. От того Алика, который думал, что сила и деньги правят миром. Теперь он знал, что миром правят вот эти руки на руле, этот рыжий кот на коленях и это тихое, непоколебимое счастье, которое помещалось в салоне старого «Фольксвагена».
– Я люблю тебя, – тихо сказал он, глядя в лобовое стекло.
Она на секунду отвела взгляд от дороги, посмотрела на него. В ее глазах не было ни насмешки, ни удивления. Только глубокое, бездонное понимание.
– Я знаю, – ответила она так же тихо. —Теперь придумай, как ты будешь готовить этот свой соус. И чтобы без блесток.
Они ехали домой. А впереди у них была целая жизнь. Совершенно новая, непредсказуемая, порой трудная, но их жизнь. И это был самый главный приговор, который он когда-либо получал. И самый справедливый.
