Текст книги "Статья о любви (СИ)"

Автор книги: Елена Анохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15: Статья 203 (Превышение полномочий... личного обаяния)

Воздух в его же собственном кабинете над «Хромым конем» внезапно стал для Алика чужим и душным. Он привык, что здесь пахнет властью, страхом и деньгами – терпкой, знакомой смесью, которая бодрила, как крепкий кофе. Теперь же он ощущал лишь запах старой пыли на стеллажах с часами, легкий аромат автомобильной химии, поднимающийся с мойки этажом ниже, и… чего-то затхлого. Затхлого и устаревшего, будто он зашел в музей своей же былой жизни.

На стеклянном столе, рядом с пачкой хрустящих евро, лежала потрепанная книга – «Мастер и Маргарита». Корешок был уже измят его неуклюжими пальцами. Он не просто ее читал – он продирался сквозь текст, как танк через заросли, хмурясь над непонятными метафорами и мысленно ругая Булгакова на чем свет стоит. «Кто этот кот? Почему он говорит? При чем тут Понтий Пилат?» – бушевал его внутренний монолог. Но он честно пытался. Потому что она обмолвилась вчера в конюшне, разговаривая с тренером: «Ну, прям как у Булгакова, только вместо кота – этот рыжий бандит Альберта». Алик ухватился за эту фразу как утопающий за соломинку. Общее культурное поле. Мостик.

Он уткнулся в книгу, водил пальцем по строчкам, шепча губами. «В час жаркого весеннего заката...» – бормотал он, чувствуя, как веки предательски слипаются. Внезапно его собственный голос, грубый и не в лад с поэтичностью текста, разбудил его. Он тряхнул головой, словно отгоняя муху, и снова принялся за чтение. В этот момент дверь в кабинет с грохотом распахнулась.

На пороге стояли трое. Его «деловые партнеры», а по совместительству – кореш из 90-х, Вадим, по кличке «Доктор» (потому что в свое время «лечил» проблемы монтировкой), толстый, вспотевший Семен, он же «Сёма-Питон», и вечно нервный, щуплый Лёха – «Бухгалтер». Они ввалились в кабинет без стука, как всегда, распространяя вокруг себя ауру одеколона, дорогого табака и непроветренного прошлого.

– Алик! Братан! – прогремел Доктор, разваливаясь на кожаном диване, который скрипнул под его весом. – Где пропадаешь, а? Мы тут по тебе соскучились! Дело есть, серьезное!

Алик медленно поднял глаза от книги. Его взгляд был мутным, отрешенным. Он еще был там, в Москве 30-х годов, на Патриарших прудах, и эти трое в своих кричащих пиджаках (изумрудный, золотой, ультрамариновый) казались ему пришельцами из какой-то другой, более грубой и глупой реальности.

– Дело, – повторил он безразлично.

– Да, дело! – подхватил Сёма-Питон, тыча пухлым пальцем в стол. – Тот склад с табаком в Люберцах. Хозяева никак не понимают, что аренду пора бы и повысить. Надо съездить, поговорить. По-хорошему. – Он многозначительно хрустнул костяшками пальцев.

– По-хорошему, – снова безжизненно повторил Алик. Его взгляд упал на книгу. «Аннушка уже купила подсолнечное масло...» – пронеслось в голове. Какое масло? Почему это важно?

Лёха-Бухгалтер, щурясь, скользнул взглядом по столу и увидел книгу. Его брови поползли вверх.

– Ты что это, Альберт? Читаешь? – в его голосе прозвучало неподдельное изумление, будто он увидел, как Алик жует стекло.

Доктор и Сёма перевели взгляды на книгу. Наступила секундная пауза, а затем кабинет взорвался хриплым, грубым хохотом.

– Ой, блин, не могу! – давился слезами Доктор. – Алик! Да ты чего? «Мастер и Маргарита»? Ты что, на досуг решил культурно обогатиться? Алик, ты же последний раз книгу в руках держал, когда в школе дневник подделывал!

Сёма-Питон пустил слезу от смеха, тыча пальцем в Алика:

– Смотрите на него! Ты уж тогда Льва Толстого почитай! «Война и мир»! Там про войну, тебе понравится! А то про какую-то Маргариту... Ты ж баб таких по клубам на раз разводишь!

Алик сидел неподвижно. Всего пару недель назад любой такой смешок в его адрес закончился бы как минимум перевернутым столом и парой выбитых зубов. Его ярость была бы мгновенной, ослепляющей и неоспоримой. Но сейчас... Сейчас он чувствовал не ярость. Он чувствовал... усталость. И легкое, брезгливое отвращение. Эти люди, их хохот, их убогие шутки – все это казалось ему таким примитивным, таким безнадежно тупым. Как обезьянки, кривляющиеся в клетке.

– Ты чего примолк, братан? – не унимался Доктор, вытирая слезы. – Альберт, да ты не обижайся! Мы же по-дружески! Просто ты сам посмотри на себя! Раньше – дела, разборки, бабы... А теперь что? Книжки? Кони? Мы слышали, ты там в конюшне подрабатываешь! Штаны свои в навозе мажешь? Да ты с катушек съехал, дружище!

Слово «дружище» прозвучало особенно ядовито.

Алик медленно поднялся из-за стола. Его мощная фигура по-прежнему заполняла собой пространство, но энергия от него исходила уже иная – не взрывная, а тяжелая, давящая. Он посмотрел на каждого из них по очереди. Его взгляд был спокоен и пуст.

– Выдохлись? – тихо спросил он. Его голос был низким, без привычной металлической нотки угрозы.

Хохот стих. Троица замерла, чувствуя, что что-то пошло не так. Ожидаемой вспышки гнева не последовало. Последовало нечто более странное и пугающее.

– Я серьезно, Алик, – попытался вернуть все в привычное русло Сёма. – Какое дело? Едем? Ребят уже гружу в машину, по пути заедем, «по-хорошему» поговорим...

– Не, – коротко сказал Алик.

В кабинете повисло недоуменное молчание.

– Как это «не»? – нахмурился Доктор. – Там же бабло! Большое бабло!

– У меня другие планы, – ответил Алик и потянулся за книгой. Он взял ее, аккуратно положил закладку на страницу и закрыл.

– Какие еще планы? – фыркнул Лёха. – Нового коня купить? Или, может, в оперу собрался?

Алик посмотрел на него. Прямо в глаза. И вдруг на его обычно хмуром и сосредоточенном лице появилось что-то совершенно новое – легкая, почти незаметная улыбка. Горькая, усталая и до невозможности их добивающая.

– Нет, – сказал он с непередаваемой интонацией. – Сегодня я читаю Булгакова.

Он произнес это так просто и естественно, будто говорил «сегодня я еду стрелять по бандитам». В его голосе не было вызова, не было желания эпатировать. Была лишь констатация факта. Факта, который для его гостей был страшнее любого оскорбления.

Трое застыли с открытыми ртами. Они смотрели на него, на книгу в его руке, на эту непонятную, спокойную улыбку, и в их глазах читалось полнейшее, абсолютное смятение. Их мир, построенный на силе, деньгах и простых понятиях, дал трещину. Их лидер, их эталон «крутости», их Алик – стоял перед ними и говорил, что будет читать книгу. И они не знали, что на это отвечать. Угрожать? Смеяться? Считать это нервным срывом?

Алик не стал ждать их реакции. Он прошел мимо них, к вешалке, снял свой пиджак (на сей раз – темно-синий, почти сдержанный) и накинул его на плечи.

– Гриша отвезет вас, – сказал он, уже направляясь к выходу. – По-хорошему. Без меня.

– Ты куда? – бросил ему вдогонку Доктор, и в его голосе впервые зазвучала не злость, а неподдельная, почти детская растерянность.

Алик остановился у двери, обернулся. Его лицо снова было серьезным.

– Домой. Читать.

И он вышел, оставив в кабинете троих обалдевших мужчин, пачку нетронутых денег и гробовую тишину, нарушаемую лишь гулом автомойки этажом ниже.

Он шел по коридору, и его плечи сами собой распрямились. На душе было странно – и пусто, и легко одновременно. Он только что совершил нечто, чего не делал никогда – не поддался на провокацию, не полез в драку, не стал доказывать свою силу. Он просто ушел. Потому что его ждал Булгаков. И потому что их мир больше не был его миром.

Он вышел на улицу, глотнул прохладного вечернего воздуха. Доставал телефон, чтобы вызвать такси, как вдруг его взгляд упал на противоположную сторону улицы. Возле дорогого кофейного бутика стояла она. Елена. С двумя подругами, они о чем-то смеялись, держа в руках стаканчики с кофе.

И тут же, из-за угла, появились они. Его «друзья». Доктор, Сёма и Лёха. Они вышли из его офиса, все еще красные, злые и растерянные. Они что-то горячо обсуждали, жестикулируя. Их пути должны были пересечься. Доктор, не смотря по сторонам, шел прямо на Елену, погруженный в свой гнев.

Алик замер. Старая, знакомая адреналиновая волна накатила на него. Инстинкт кричал: «Беги! Защищай! Врежь ему!». Но он сжал кулаки и остался на месте. Он видел, как Елена, заметившая разъяренного здоровяка, идущего на нее, лишь слегка отступила в сторону, ее улыбка не пропала, а лишь сменилась вежливой настороженностью. Она что-то сказала подругам, и ее взгляд скользнул по Доктору без тени страха, с той самой, знакомой Алику, холодной оценкой «неудачно поставленного предмета мебели».

Доктор, проходя мимо, что-то буркнул себе под нос и даже не посмотрел на них. Его мозг был перегружен непониманием происходящего с Аликом. Он прошел, как слепой буйвол, даже не заметив, кого чуть не снес с тротуара.

Елена проводила его кратким, оценивающим взглядом, пожала плечами и снова засмеялась чьей-то шутке.

Алик выдохнул. Все обошлось. Его миры не столкнулись. Он остался в тени, не замеченный ни теми, ни другими.

Он видел, как она смеется. Как ее лицо освещено вечерним солнцем. Как она живет своей жизнью, полной книг, лошадей, работы и друзей – жизнью, в которой для его старой банды нет и не может быть места.

И вдруг его осенило. Он понял, что его уход из кабинета – это был не просто уход от дурацкой разборки. Это был куда более важный, стратегический маневр. Он начал покидать свой старый мир. По одному шагу. Сначала – отказался от насилия. Потом – проигнорировал насмешки. Теперь – физически ушел.

Но куда он придет? Примет ли его ее мир? Поймет ли она, какой ценой ему дается каждый шаг? И самое главное – хватит ли у него сил не оглянуться назад, когда его бывшие «друзья», опомнившись, решат, что он сошел с ума окончательно, и попытаются вернуть «братка» в строй силой?

Он посмотрел на ее смеющееся лицо, потом на спины удаляющихся Доктора и компании, и холодная, знакомая тревога сжала его горло. Его старый мир не отпустит его так просто. Он всегда был собственностью банды. А собственность принято возвращать. Особенно если она вдруг возомнила себя свободной и начала читать Булгакова.

Глава 16: Статья 315 (Неисполнение приговора... сердца)

Утро понедельника началось для Алика не со скрежета скребницы по боку Цезаря, а с оглушительного звона в собственной голове. Прошлая неделя, завершившаяся побегом от собственной банды и погружением в «Мастера и Маргариту», оставила после себя чувство сюрреалистического похмелья. Он не пил, но голова раскалывалась от переизбытка новой, непосильной для его мозга информации: кони, Булгаков, необходимость быть «нормальным».

Он сидел в своем кабинете, уставившись в страницу книги, где какой-то кот разливал масло и рассуждал о первопричинах, и чувствовал себя полнейшим идиотом. Зачем все это? Чтобы она перестала смотреть на него как на мебель? Она все равно смотрела. Может, уже и не как на мебель, а как на очень навязчивое, кричаще одетое домашнее животное, которое постоянно гадит в тапки, но уже немного привыкло.

Его спасли вибрация телефона и имя на экране. Елена. Не текстом, а звонком. Сердце Алика совершило кульбит, отчаянно пытаясь выпрыгнуть из грудной клетки и приземлиться прямиком в потные ладони.

– Алло? – его голос прозвучал сипло, как будто он и правда всю ночь пил.

– Альберт, доброе утро, – ее голос был ровным, деловым, но без привычной ледяной стали. – У меня к вам небольшой, неформальный вопрос.

– Я слушаю, – Алик выпрямился, отшвырнув книгу так, что она шлепнулась о диван.

– Моя подруга, – начала Елена, и Алик уже мысленно похвалил Гришу – тот нашел актрису получше, чем в прошлый раз, – у нее возникла проблема. Не серьезная, но неприятная. Сосед сверху затопил ее квартиру. Отказывается возмещать ущерб, хамит. Обычная бытовуха. Я, конечно, могла бы ей помочь официально, но это долго, нервно... Вы же, как я понимаю, специалист по... быстрому решению вопросов с неадекватными гражданами.

Алик почувствовал прилив гордости. Да! Наконец-то он нужен! Не как ученик, не как объект для насмешек, а как эксперт. Как профессионал в своем деле. Его стихия.

– Вопрос решаемый, – стараясь придать голосу уверенную, но не грубую интонацию, произнес он. – Без проблем. Адресок киньте.

– Она стесняется, – голос Елены прозвучал чуть мягче. – Но я сказала, что вы человек... влиятельный. Она будет у меня в офисе сегодня около пяти. Может, заедете? Обсудите на месте? Я как бы случайно представлю вас своим знакомым. Не официально, конечно.

Алик чуть не провалился сквозь стул от восторга. Она приглашает его к себе! В офис! И представляет как своего знакомого! Это был не просто шаг, это был гигантский прыжок через пропасть.

– Будет сделано, – брякнул он, стараясь не выдать дрожь в голосе. – Ровно в пять.

Он положил трубку и замер, глядя в одну точку. План сработал. Идеально. Гриша гений. Он сейчас же поднял трубку и набрал верного оруженосца.

– Гриша! Тот сосед, которого мы наняли для сцены затопления... Пусть сегодня ведет себя особенно буйно. Хамит, матерится, тычет пальцем. Но чтоб никого не бил! Чисто словесный напор. Понял?

– Понял, шеф, – голос Гриши звучал счастливо. – Устроим спектакль. А потом мы его «убедим»?

– Нет! – рявкнул Алик. – Потом я его «убежу» при ней. Красиво. Цивилизованно. Как джентльмен. Иди.

Он положил трубку и принялся метаться по кабинету, выбирая образ. Малиновый пиджак – нет, слишком агрессивно. Новый синий костюм – слишком пафосно, как телохранитель. В итоге он остановился на темных джинсах, черной водолазке и кожаной куртке без кричащих деталей. Золотые часы снял, оставил простые, стальные. Получилось почти что по-человечески.

Ровно в пять он вошел в знакомую приемную юридической фирмы «Вердикт и Партнеры». Воздух по-прежнему пах деньгами и страхом, но сегодня он чувствовал себя чуть менее чужим. Ассистентка с натянутым лбом узнала его и беспомощно заморгала, но он лишь кивнул ей и прошел прямо вглубь офиса, к кабинету Елены.

Дверь была приоткрыта. Он постучал и вошел.

Елена сидела за своим столом, заваленным папками. Рядом, на стуле, сидела немолодая, скромно одетая женщина с красными, заплаканными глазами – «подруга», нанятая Гришей. Алик мысленно поставил ему премию – выглядела она абсолютно правдоподобно.

– Альберт, вовремя, – Елена подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то... сложное. Не то чтобы радость, но некая смесь любопытства и усталой покорности судьбе. – Это Анна Викторовна. Та самая подруга.

– Очень приятно, – Алик кивнул женщине, стараясь сделать свое лицо не угрожающим, а участливым. Получилось, как обычно, довольно зловеще. Анна Викторовна екнула и отодвинулась.

Он выслушал ее заученный, дрожащий рассказ о злобном соседе, о воде, льющейся с потолка, о испорченном антикварном комоде (Гриша явно перестарался с деталями). Алик кивал, делая серьезное лицо.

– Ясно. Хамло редкое, – резюмировал он, когда она закончила. – Не переживайте. Я с ним поговорю. По-соседски.

– Только, пожалуйста, без скандалов, – вмешалась Елена, и в ее глазах Алик прочитал немой вопрос: «Ты же не покалечишь его, правда?»

– Какие скандалы, – отмахнулся он. – Я человек мирный. Словами. Только словами.

В этот момент его телефон, лежавший на столе, завибрировал. На экране всплыло сообщение от Гриши: «Актёр на месте. Орёт про «сама виновата». Можно начинать».

Алик поднялся.

– Щас, я вернусь. Пойду, познакомлюсь с этим... гражданином.

Он вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой, и прошелся до кулера с водой, делая вид, что звонит. Через минуту он вернулся. Его лицо было спокойным.

– Все. Решен вопрос.

Анна Викторовна (актриса) смотрела на него с подобострастным страхом. Елена – с плохо скрываемым скепсисом.

– Что... что значит «решён»? – спросила она. – Вы же даже не виделись с ним.

– Поговорил по телефону, – соврал Алик. – Объяснил ему гражданско-правовые аспекты ситуации. Осознал свою неправоту. Готов компенсировать ущерб. В двойном размере. И еще коробку конфет в придачу. Извиняется.

В кабинете повисло ошеломленное молчание. Даже нанятая актриса не знала, как реагировать на такую оперативность.

– Вы... объяснили... гражданско-правовые аспекты? – медленно, по слогам, переспросила Елена. Ее взгляд был пристальным, сканирующим.

– Ну да, – Алик почувствовал, что поплыл, но назад пути не было. – Он же не юрист. Человек простой. Объяснил ему про статью 1064 ГК, про обязанность возместить вред... Он все понял. Прозрел, так сказать.

Он стоял, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он только что процитировал номер статьи Гражданского кодекса. Он, Алик, который последний раз кодекс видел, когда им по голове били. Елена смотрела на него так, будто он только что на латыни прочитал молитву.

– Ну... – наконец выдохнула она. – Это... впечатляет. Спасибо, Альберт.

– Не за что, – он сделал вид, что смутился. – Обращайтесь.

Анна Викторовна, опомнившись, начала сыпать благодарностями, собирать свою сумку и ретироваться, оставив их одних.

В кабинете стало тихо. Алик переминался с ноги на ногу, чувствуя себя на сцене после удачно сыгранного спектакля, но не зная, что делать с аплодисментами.

– Кофе? – неожиданно предложила Елена. Она смотрела в окно, избегая его взгляда. – В знак благодарности. В нашей столовой, правда, не «Лебединое озеро», но эспрессо варят сносно.

Алика будто током ударило. Она сама! Предлагает! Кофе! Его гениальный, безумный, дурацкий план сработал на все сто!

– Да, – он выдавил из себя, боясь сфальшивить. – С удовольствием.

Они сидели за столиком в углу корпоративной столовой. Пахло не деньгами, как в приемной, а дешевым растворимым кофе, плюшками из микроволновки и легкой тоской к концу рабочего дня. Алик чувствовал себя не в своей тарелке, но старался этого не показывать. Он держал чашку с эспрессо так осторожно, будто это была граната без чеки.

– Спасибо еще раз, – сказала Елена, помешивая ложечкой в своем латте. – Честно говоря, я не ожидала, что вы... решите вопрос так... дипломатично.

– А я многогранная личность, – брякнул Алик и тут же укусил себя за язык. Идиот.

Она улыбнулась своей кривой, язвительной улыбкой.

– Это мы уже поняли. И кони, и коты, и Гражданский кодекс. Вы прямо человек-оркестр. Правда, оркестр немного расстроенный, но все же.

Он понял, что это шутка, и заставил себя хмыкнуть. Наступила пауза. Висящая, неловкая. Нужно было говорить что-то. Что-то умное. Не про разборки, не про деньги. В голове застучало: «Культура! Книги! Булгаков!»

– Я тут... – начал он, очищая горло, – книгу одну читаю.

Елена подняла на него глаза, в них снова вспыхнул интерес.

– Да? Какую?

– Серьезную, – он сделал серьезное лицо. – Про любовь. И... мистику такую. «Темные аллеи».

Он выпалил название, которое крутилось у него в голове уже несколько дней, путая с «Мастером и Маргаритой». Где-то он слышал, что это что-то про любовь. И про аллеи. Романтично.

Елена замерла с чашкой на полпути ко рту. Ее брови медленно поползли вверх.

– «Темные аллеи»? Ивана Бунина?

– Ага, – кивнул Алик, чувствуя, что попал в точку. – Этот. Там про то, как... любовь она вечная. И аллеи там темные. Глубокая вещь.

Он сиял. Он говорил о книгах! Он был почти интеллигентом!

Елена медленно поставила чашку на блюдце. Звук был звенящим в тишине столовой.

– Глубокая, – повторила она без всякой интонации. – А вам... какая новелла из этого цикла больше всего запомнилась? Их там, на минуточку, несколько десятков.

Алик почувствовал, как под майкой выступил холодный пот. Новелла? Цикл? Он думал, это один большой роман, как у Донцовой.

– Ну... – он замялся, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-то из краткого содержания, которое он глянул в интернете. – Про эту... барышню. И гусара. Ну, вы знаете. Глубоко.

– «Холодная осень»? – подсказала Елена, и в ее глазах заплясали чертики. – Или, может, «Чистый понедельник»? Там тоже барышня и не совсем гусар.

– Да нет, там именно гусар! – уперся Алик, чувствуя, что тонет. – И она его любила, а он... уехал. И аллеи. Темные.

Он замолчал, поняв, что выдает полную ахинею. Елена смотрела на него не мигая. Ее лицо было непроницаемым. Затем она наклонилась чуть вперед и тихо, так, чтобы не слышали за соседним столиком, спросила:

– Альберт. А вы «Темные аллеи» вообще открывали? Или просто где-то услышали красивое название и решили блеснуть?

Он сидел, как парализованный. Его чашка с эспрессо вдруг показалась ему тяжелой, как гиря. Он хотел солгать, сказать «конечно, читал!», но ее взгляд, острый, насмешливый и всевидящий, просверливал его насквозь.

– Я... – он сглотнул. – Я перепутал. Это не Бунин. Это... Булгаков.

– Булгаков, – безжалостно повторила она. – У Булгакова есть «Темные аллеи»? Это новое слово в булгаковедении. Или вы имеете в виду «Мастера и Маргариту»? Где, насколько я помню, аллеи в основном в парке на Патриарших, и они, вроде бы, не темные, а вполне обычные.

Он молчал. Жарко ему было. Невыносимо жарко. Его новая, серая водолазка вдруг стала колючей и тесной.

– Альберт, – ее голос снова стал мягким, почти жалостливым. – Зачем? Ну зачем это вот все? Подставная подруга с затоплением? Заучивание фамилий писателей? Вы потратили кучу времени, денег, нервов на этот... этот спектакль. Чтобы я пригласила вас на кофе? Так мог бы просто позвонить и сказать: «Елена, давайте выпьем кофе». Я бы, возможно, даже согласилась. После торта с Пушкиным и лошади в подарок мне уже не страшно.

Он смотрел на нее, и внутри у него все обрушилось. Его гениальный план, его победа, его «дипломатия» – все рассыпалось в прах за две минуты. Она снова все видела. Все знала.

– Я думал... – он попытался найти слова, но нашел только пустоту. – Я думал, нужно быть... умным. Начитанным.

– Быть собой – недостаточно? – спросила она, и в ее голосе не было насмешки. Была усталость. – Ну, тем, кто вы есть. Грубым, прямым, неуклюжим, но... честным. Тот вечер с тортом был в тысячу раз лучше, чем этот дурацкий спектакль с Буниным, которого вы не читали.

Он поднял на нее глаза. В ее взгляде он снова увидел не презрение, а то самое странное, непонятное участие, которое обжигало сильнее любой насмешки.

– Я не знаю, как быть собой, – хрипло признался он. – Тот, кем я был... он вам не нравится. А другим я не умею.

– Может, не пытаться быть другим, а просто... стать немного лучше? – предложила она. – Не читать Бунина, чтобы блеснуть, а прочитать одну книгу, потому что тебе правда интересно, о чем она. Не покупать лошадь, чтобы впечатлить, а прийти в конюшню и спросить, чем можно помочь. Не организовывать затопления, а просто... предложить помочь, если видишь, что человек в беде. Это же проще.

Он смотрел на нее, и ее слова падали в тишину его души, как камни в пустой колодец. Проще? Для него ничего не было сложнее.

– Ладно, – она отпила последний глоток латте и поднялась. – Спасибо за кофе. И за помощь Анне Викторовне. Передайте вашему... «актеру», что он сыграл великолепно. Право же, вы могли бы снимать криминальные комедии. У вас талант.

Она улыбнулась, взяла свою сумку и пошла к выходу из столовой. Он сидел, не в силах пошевелиться, и смотрел ей вслед.

И тут его взгляд упал на окно. На улице, напротив офисного центра, стоял знакомый черный внедорожник. И за рулем сидел Гриша. Но не один. На пассажирском сиденье, откинувшись назад, сидел Доктор. Его лицо, грубое и недовольное, было повернуто к зданию. Он что-то говорил Грише, и его палец тыкал в сторону окон столовой. Гриша сидел с каменным лицом, глядя прямо перед собой, но по его сгорбленным плечам было видно – ему не поздоровилось.

Ледяная волна страха, старого, знакомого, окатила Алика с головой. Его старый мир не просто ждал его за порогом. Он уже здесь. Он следил. И он явно был недоволен тем, что увидел. Их «братан» не на разборке, не на сходке, а в пафосной юрконторе, пьет кофе с какой-то юристкой и обсуждает Бунина.

Елена уже почти вышла из столовой, когда он нашел в себе силы крикнуть ей вдогонку, забыв обо всем:

– Елена!

Она обернулась на пороге.

– Я... я прочту. Правда прочту. И «Аллеи», и «Мастера»... – он выпалил это, чувствуя себя последним идиотом.

Она покачала головой, но в этот раз ее улыбка показалась ему чуть менее горькой.

– Начните с «Мастера». Там хоть кот есть. Вам будет проще.

И она ушла.

Алик остался сидеть один за столиком, глядя на две чашки – его полную и ее пустую. Провал. Полнейший и окончательный. Но почему-то на этот раз на дне этой пустоты не было отчаяния. Была лишь холодная, четкая уверенность в двух вещах.

Первое: ему срочно нужно было дочитать эту чертову книгу про кота и Пилата.

И второе, куда более страшное: его бывшие друзья уже здесь. И в их глазах он был уже не своим. Он был предателем. Перебежчиком. И они пришли выяснить, что, черт возьми, происходит с их главным «решалой», который вдруг начал читать книги и пить кофе с врагами.

Он вышел на улицу, но к машине Гриши не пошел. Он видел, как Доктор, заметив его, что-то крикнул и начал вылезать из внедорожника. Лицо его было перекошено злобой.

Алик развернулся и быстрым шагом пошел в противоположную сторону, глухой боковой улицей. У него не было плана. Не было слов для оправдания. Было только одно инстинктивное желание – бежать. Бежать от своего прошлого, которое настигало его здесь, у порога ее мира. Бежать к единственному месту, где, как ему сейчас казалось, его не достанут ни бандиты, ни насмешки, ни его собственная нелепость.

К конюшне. К Цезарю. К шести утра и скребнице, которая вдруг показалась ему единственным якорем в этом безумном, рушащемся мире.