Текст книги "Статья о любви (СИ)"

Автор книги: Елена Анохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 20: Статья 110 (Доведение до самоубийства... своего прошлого)

Воздух в роскошных апартаментах Алика, от которого он так мечтал сбежать к конюшне или к потрепанному томику Булгакова, снова пах старыми грехами. И духами. Дешевыми, сладкими, с выраженным алкогольным шлейфом. Духами Кати.

Катя стояла посреди гостиной, похожая на разъяренную райскую птицу, попавшую в клетку из чистого золота. На ней было короткое платье-футляр кислотно-розового цвета, которое кричало громче, чем она сама. Ее каблуки-шпильки оставляли на паркете следы, похожие на шрамы.

– Алик! Я не уйду, пока ты не выслушаешь! – ее голос, пронзительный и знакомый до боли, резал слух. – Ты что, думал, я так просто отстану? Мы же были семьей! Практически!

Алик стоял у своего же собственного бара, чувствуя себя не хозяином, а заложником. Его новый, серый свитер, купленный для «нормальной» жизни, казался ему сейчас глупым маскарадом. В руке он сжимал телефон, как спасательный круг.

– Катя, ты же все сама поняла тогда, – попытался он вставить слово, но его голос прозвучал устало и безнадежно. – Мы разошлись. Год назад. У тебя новый бойфренд, я слышал, какой-то футболист.

– Футболист! – фыркнула она, размахивая руками так, что чуть не снесла дорогую вазу. – Он по мячу пинает, а ты... ты был мужчиной! С характером! С деньгами! А этот... этот мальчишка только и может, что в ворота мячи пинать! Мне скучно, Алик! Вернись! Купи мне ту самую шубу, из-за которой мы тогда поругались! Я прошу!

Алик с тоской посмотрел на потолок, будто взывая к небесам. Он вспомнил ту самую ссору. Катя требовала шубу из рыжей норки, потому что у «той стервы из соседнего подъезда» была точно такая же. Он тогда, уставший после тяжелого дня, в сердцах швырнул в стену пачку денег и сказал: «На, купи себе десять шуб и отстань». Она не отстала. Скандал длился три дня, пока он не выставил ее за дверь с чемоданом, набитым дизайнерскими вещами.

И вот она снова здесь. Как призрак его безвкусного, но такого простого прошлого.

– Кать, нет никакой шубы, – устало сказал он. – И нет нас. Пойми. Я... я другой стал.

– Другой? – она подошла к нему вплотную и тыкнула наманикюренным пальцем ему в грудь. – Ты всегда будешь тем самым Аликом, который может купить все, что захочет! И я хочу, чтобы ты захотел меня!

В этот самый адский момент его телефон зазвонил. Мелодия, обычная и ничем не примечательная, прозвучала для него как гимн спасения. На экране горело имя: «Елена».

У Алика перехватило дыхание. Сердце заколотилось так, что он почувствовал его в висках. Он поднял палец, пытаясь изобразить «секундочку» и отойти в сторону, но Катя была неумолима.

– Кто это?! – насторожилась она, пытаясь заглянуть в экран. – Это она? Та, про которую все шепчутся? Юристка-синий чулок, которая тебя заставила книги читать?

– Катя, помолчи! – прошипел Алик, отворачиваясь, и нажал на зеленую кнопку. – Алло? Елена?

Голос в трубке был спокойным, ровным, как поверхность горного озера после его личного урагана.

– Альберт, добрый вечер. Я по поводу завтрашнего визита к Цезарю. Ветеринар будет в восемь, вы сможете? Или перенести?

Алик, чувствуя на себе горящий взгляд Кати, пытался сделать свой голос максимально естественным и деловым.

– Да, да, конечно, в восемь. Я буду. Без проблем. Как он? Ничего, что мы его вчера немного перегрузили на тренировке?

– С Цезарем все в порядке, – в голосе Елены послышалась легкая улыбка. – А вот с вами, судя по голосу, что-то не так. Вы запыхались. Бегали?

В этот момент Катя, не выдержав игнорирования, решила взять ситуацию в свои руки.

– АЛИК! КТО ЭТО?! – завопила она так, что, казалось, задрожали стекла. – ОПЯТЬ ЭТА ЛОШАДИНАЯ ФРЕЙЛИНА?! СКАЖИ ЕЙ, ЧТО ТЫ ЗАНЯТ!

В трубке наступила мертвая тишина. Алику показалось, что он слышит, как по ту сторону провода замерло даже дыхание. Его собственное сердце ушло в пятки и забилось где-то под паркетом.

– Э-это... – он попытался что-то сказать, но язык не повиновался. – Это телевизор! – выпалил он первое, что пришло в голову. – Передача такая... криминальная. «Петровка, 38». Там всегда орут.

Он стоял, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Катя, услышав про «Петровку», на секунду притихла, но потом ее осенило.

– Какой телевизор?! – с новой силой заорала она. – Я тебе покажу «Петровку»! Я сейчас всю твою квартиру устрою как «Петровку»!

Паника достигла апогея. Алик действовал на чистом животном инстинкте. Он бросил телефон на диван, схватил Катю за руку и, не слушая ее воплей, потащил через всю гостиную к огромной, во всю стену, гардеробной комнате.

– Алик, что ты делаешь?! Отпусти! Я не хочу в шкаф! У меня клаустрофобия! – визжала она, цепляясь каблуками за ковер.

– Тихо! – рявкнул он, одним движением распахнув дверь и буквально втолкнув ее внутрь, в темноту, пахнущую кожей и нафталином. – Сиди и не шевелись!

– Я тебе всю одежду перегрызу! – донеслось из-за двери, но Алик уже захлопнул ее, повернул ключ и, тяжело дыша, прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности.

Он стоял так несколько секунд, пытаясь прийти в себя, а потом пулей рванул к дивану, где лежал телефон.

– Елена? Вы все еще на линии? – выдохнул он, пытаясь скрыть одышку.

Пауза затянулась. Он боялся услышать гудки.

– Да, – наконец ответил ее голос. Он был ровным, но в нем появились стальные нотки, которые Алик научился различать. – Альберт, у вас там очень... экспрессивный телевизор. С функцией личного оскорбления.

– Это... – он сглотнул ком в горле. – Помехи. Эфирные помехи. Вы знаете, в новых домах...

– Альберт, – она перебила его, и ее голос стал мягким, почти сочувственным, отчего стало еще хуже. – Вы сейчас похожи на того самого кота с вашего балкона, который попал в мусорный бак и пытается сделать вид, что так и было задумано. Перестаньте.

Он молчал. Слова застряли в горле. Из гардеробной доносились приглушенные, но вполне различимые удары по двери и ругань.

– Ладно, – вздохнула Елена. – Не буду мешать вашему... просмотру. Цезаря осмотрим без вас. Всего доброго.

– Елена, подождите! – взмолился он. – Я могу все объяснить!

Но было поздно. В трубке послышались короткие гудки. Он стоял с телефоном в руке, слушая их, как похоронный марш. Тишину нарушал только стук из гардеробной и голос Кати: – Алик! Я тут задохнусь!

Алик медленно опустился на диван, закрыл лицо руками и тихо, но очень отчетливо прошептал самому себе:

– Все. Конец. Абсолютный и бесповоротный.

Он знал, что никакие объяснения теперь не помогут. Он снова был тем самым Аликом – тем, кто прячет бывших любовниц в гардеробе и врет про телевизор. И между этим Аликом и миром Елены лежала пропасть, которую не заполнить ни книгами, ни лошадьми, ни самыми искренними намерениями.

Он сидел и слушал, как его прошлое ломится из шкафа, а будущее молча кладет трубку. И это было самым страшным приговором в его жизни.

Глава 21: Статья 129 (Клевета... на самого себя)

Воздух в ее квартире снова пах кофе и тишиной, но на сей раз тишина была иного свойства – тяжелой, наэлектризованной, словно перед грозой. Алик стоял посреди гостиной, чувствуя себя не слоном в посудной лавке, а преступником на месте преступления, готовым добровольно сдать все улики.

Он пришел без торта, без цветов, без дурацких заученных фраз из книг. Только в своей старой, привычной кожаной куртке, в которой ему было хоть и неуютно перед ней, но зато по-честному. Его руки, засунутые в карманы, были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Елена сидела в кресле, попивая чай, и смотрела на него с тем самым аналитическим спокойствием, которое сводило его с ума. Она ждала.

«Так, – пронеслось в голове у Алика. – Сказать все. Как на духу. Без прикрас. И пусть будет, что будет. Лучше смертный приговор, чем эта казнь неопределенностью».

Он вытащил руки из карманов, разжал кулаки и глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в ледяную воду.

– Елена Сергеевна, – начал он, и голос его прозвучал хрипло, но твердо. – Я больше не могу. Не могу эти клоунады строить, не могу притворяться тем, кем не являюсь.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, выстраивая обвинительную речь против самого себя.

– Я – бандит. Не «бизнесмен», не «решалo», не «хозяин автомойки». Я – бандит. Старый, грязный из девяностых. Я начинал с рэкета ларьков в Люберцах. Отжимал, бил, ломал. Мои первые деньги – это слезы каких-то несчастных таджиков, у которых я забирал последнее. Потом пошли покрупнее дела. Ночные клубы, контрабанда, откаты. Я не строил бизнес, я его отнимал. Не договаривался – давил. У меня нет ни одного честного рубля. Все в крови. В моей или в чужой – неважно.

Он говорил ровно, без пафоса, глядя куда-то в пространство за ее плечом, не в силах встретиться с ее взглядом.

– У меня нет образования. Я школу еле закончил. Не читал Бунина, не читал Булгакова, и «Темные аллеи» для меня – это место, где мы с Гришей когда-то скрывались от мусоров после неудачной стрелки. Я не знаю, как говорить о погоде, не знаю, какой вилкой есть рыбу. Я знаю, как сломать челюсть человеку, который тебе перечил. Знаю, как отмыть деньги через три офшора. Знаю, как заставить любого дерьмеца из мэрии плясать под мою дудку. Вот кто я. Альберт Крутов. Король грязи, павиан на помойке. Все, что вы во мне видели – букеты, кони, попытки читать – это был фарс. Жалкая попытка натянуть на свое уродливое тело чужой, красивый костюм.

Он закончил и наконец посмотрел на нее, готовый увидеть в ее глазах ужас, отвращение, ледяное презрение. Он ждал, что она встанет и укажет ему на дверь. Он заслужил это.

Елена не двигалась. Она спокойно допила свой чай, поставила чашку на стол и скрестила руки на груди.

– Я знаю, – произнесла она просто.

Алик заморгал, будто его ослепили.

– Что? – не понял он.

– Я сказала, я знаю. Всё, что вы сейчас перечислили. И про рэкет ларьков, и про контрабанду, и про челюсти. Я проверила вас после нашей первой встречи в приемной.

Алик стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать информацию.

– Как... проверяла? – выдавил он.

– Я же юрист, Альберт, – она чуть улыбнулась. – И работаю в фирме, которая обслуживает в том числе и очень крупный, и очень сомнительный бизнес. У нас есть свои источники. Достаточно было вашего имени и номера автомобиля, чтобы к вечеру того же дня у меня на столе лежало досье на вас. Не такое убогое, как то, что вам принес ваш Гриша, а настоящее. С фотографиями, расшифровками переговоров, выписками со счетов. Я знала, кто вы, еще до того, как вы подарили мне тот ужасающий букет с блестками.

Он смотрел на нее, и земля уходила из-под его ног. Все это время... Все эти месяцы его метаний, его попыток казаться лучше, его унизительных провалов... Она все знала. С самого начала.

– И... – он сглотнул ком в горле. – И что? Вы просто наблюдали за этим цирком? За тем, как я пытаюсь из шкуры вон вылезти, чтобы вам понравиться? Вам было смешно?

– Сначала – да, – честно призналась она. – Было смешно. И немного жалко. Как жалко щенка, который пытается поймать свой хвост. Потом... стало интересно. Я наблюдала, как вы, человек, который привык решать все силой и деньгами, вдруг столкнулся с проблемой, которую нельзя решить ни тем, ни другим. Вы были как инопланетянин, пытающийся освоить наши земные правила. Это был уникальный социальный эксперимент.

– Эксперимент, – с горькой усмешкой повторил он. – А я-то думал...

– Что вы влюбились? – она закончила за него. Ее взгляд стал серьезнее. – Это было видно. И это было... трогательно. В своей ужасающей, неуклюжей, абсолютно искренней манере. Вы не умели ухаживать, зато вы умели хотеть. По-настоящему. И это читалось в каждом вашем жесте, в каждой провальной попытке быть «джентльменом».

Она встала и подошла к нему. Ее серые глаза смотрели прямо на него, без насмешки, но и без жалости.

– Вы сейчас пришли ко мне и сказали правду. Ту самую, грязную и неудобную. И знаете, Альберт, этот ваш поступок – самый романтичный из всех, что вы совершили. Потому что он потребовал от вас куда больше мужества, чем покупка коня или аренда ресторана. Вы рискнули быть собой. И проиграть все.

– Я и проиграл, – хрипло сказал он. – Теперь вы меня презираете.

– Нет, – покачала головой Елена. – Теперь я вас уважаю. Потому что только очень сильный человек способен признать свое уродство. Слабые прячут его под масками. Вы свою маску сняли. Добровольно. Передо мной. Это дорогого стоит.

Она стояла так близко, что он чувствовал ее легкий цитрусовый аромат. Его сердце колотилось где-то в горле.

– Так что теперь? – прошептал он. – Куда мне идти?

– А куда вы хотите? – спросила она, глядя ему прямо в глаза.

– Я хочу... – он замялся, подбирая слова, не книжные, а свои собственные. – Я хочу быть там, где вы. Пусть даже я буду там тем самым павианом. Но... своим.

Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти нежной улыбке.

– Ну что ж, – сказала она. – Тогда для начала можете помочь мне помыть чашки. А потом, если не передумаете, мы можем попробовать посмотреть тот французский альманах еще раз. Только на этот раз – у меня дома. Без ваших друзей с Автозаводской.

Она повернулась и пошла на кухню, оставив его стоять посреди комнаты с ощущением, что земная ось только что сместилась. Он не был прощен. Он был принят. Со всем своим грязным прошлым, со своей неуклюжестью, со своей честностью. Это было страшнее и прекраснее, чем все его победы и все его поражения, вместе взятые.

Он медленно, как во сне, поплелся за ней на кухню. К мытью чашек. К новому, непредсказуемому, самому сложному и самому желанному делу в своей жизни.

Глава 22: Статья 105 (Убийство... старых привычек)

Кабинет над «Хромым конем» снова стал его склепом. Воздух, который он когда-то вдыхал с упоением, теперь казался ему трупным. Алик метался по комнате, как раненый зверь, его тяжелые шаги оглушительно грохотали по кафельному полу. В ушах стоял оглушительный звон – звон собственной глупости.

«Проверка». Это слово жгло ему мозг, как раскаленное железо. Он, Альберт Крутов, стал подопытным кроликом. Испытуемым образцом. Елена не видела в нем мужчину, она изучала его, как биолог изучает редкий, деструктивный вид бактерий. «Интересный социальный эксперимент», – сказала она, глядя на него тем ледяным, аналитическим взглядом, после того как он, дурак, признался ей в чувствах, вывалил к ногам свою изодранную в клочья душу.

Ярость была всепоглощающей. Она выжигала все остальное – и ту дурацкую надежду, что теплилась где-то глубоко, и тот стыд за свое прошлое, и нелепую нежность, что прорывалась сквозь его грубую корку. Он снова был тем, кем и должен был быть – зверем в клетке. Зверем, которого дразнили, а теперь отшвырнули палку.

«Бросить. Бросить все к чертовой матери. Свалить. На Бали, на Гоа, куда угодно. Забыть. Забыть ее серые глаза, ее улыбку, ее смех, который резал его, как нож, и одновременно был самым желанным звуком на свете».

Он схватил со стола первую попавшуюся вещь – дорогую хрустальную пепельницу – и со всей силы швырнул ее в стену. Осколки с мелодичным, издевательским звоном разлетелись по всему кабинету.

– ГРИША! – проревел он так, что, казалось, содрогнулись стекла в окнах.

Дверь распахнулась мгновенно. Гриша стоял на пороге, его лицо было маской готовности к любой команде – от «грузим автоматы» до «заказываем торт».

– Шеф? Кого найти? Кого прижать? – его голос был низким и верным, как стук отбойного молотка.

– Никого! – рявкнул Алик, тыча пальцем в грудь самому себе. – Меня! Вези меня в аэропорт! Сейчас же! Бронируй билет. Куда угодно. На край света!

Гриша заморгал, его мозговая шестеренка, привыкшая к простым алгоритмам, заскрипела.

– Шеф… а дело? Пароход с… э… духовными ценностями? Ребята?

– Нах...й дело! Нах...й пароход! Нах...й ребят! – Алик снова заходил по кабинету. – Все завтра сгорит! Все! Я уезжаю. Навсегда. Понял?

– Так точно, – кивнул Гриша, хотя в его глазах читалось полное непонимание. – Щас позвоню, куплю остров. Или виллу. В Италии.

– Да пох...й! – крикнул Алик, хватая со стула свою кожаную куртку. – Вези в аэропорт! Шереметьево! Прямо сейчас!

Он вылетел из кабинета, снося на своем пути стул. Гриша, тяжело дыша, бросился за ним. Они влетели в лифт, выехали на улицу, ввалились в Mercedes. Гриша завел мотор.

– В аэропорт, шеф? – переспросил он, все еще надеясь, что это какая-то новая, очень сложная метафора для «поехать на стрелку».

– В аэропорт! – подтвердил Алик, откинувшись на сиденье и сжав кулаки так, что побелели костяшки.

Машина тронулась. Алик смотрел в окно на мелькающие огни ночной Москвы. Этот город, который он когда-то считал своей вотчиной, теперь казался ему чужой и враждебной планетой. Планетой, на которой правит Она. И он, как последний лузер, бежит с нее, поджав хвост.

«Правильно. Сила. Деньги. Простота. Вот что работает. Все остальное – слабость. А слабых бьют».

Машина выехала на Ленинградский проспект. До аэропорта – рукой подать. Алик уже представлял, как он пройдет через контроль, как сядет в самолет, как взлетит и навсегда оставит позади этот кошмар с юристками, конями и книжками.

И вдруг он рявкнул:

– Сворачивай!

Гриша вздрогнул и инстинктивно вывернул руль, съехав на обочину.

– Шеф? Аэропорт прямо, тут не надо сворачивать…

– Я сказал, СВОРАЧИВАЙ! – заорал Алик. – Налево! На МКАД!

– Куда ехать-то? – растерялся Гриша.

Алик сидел, тяжело дыша. Весь его организм, каждая клетка, требовала действия. Не бегства. Агрессии. Выплеска. Ему нужно было бить, крушить, ломать. Но бить было некого. Крушить – нечего. Ломать… себя было уже поздно.

И тогда в его голове, как спасительный якорь, возник образ. Не ее. Другой. Большой, темный, с умными глазами и строптивым нравом.

– В конюшню, – проскрипел он. – В «Аллюр». Быстро.

Гриша, окончательно сбитый с толку, но привыкший подчиняться, развернул машину и рванул в обратную сторону.

Конюшня в ночи была пустынна и безмолвна. Дежурный конюх, увидев входящего Алика с помрачневшим лицом, лишь кивнул и поспешил ретироваться. Алик прошел по центральному проходу, его шаги гулко отдавались под высокими сводами. Лошади в денниках встревоженно зафыркали, почуяв запах чужой, неукротимой ярости.

Он подошел к деннику Цезаря. Гнедой жеребец стоял, отставив одно заднее копыто, и смотрел на него свысока, будто говоря: «Опять ты? И в каком это разе?»

– Что, красавец? – сипло проговорил Алик, отпирая дверцу. – Скучал? Щас пообщаемся.

Он нашел скребницу, щетки, скребок для копыт. Весь этот арсенал, который она ему показывала с таким терпением. Он схватил скребницу и с силой, достойной зачистки броневика, провел ею по боку лошади.

Цезарь вздрогнул, фыркнул и отступил, прижимая уши.

– Стоять! – рявкнул Алик, дергая его за недоуздок. – Не рыпайся! Я тебя, блин, вычищу до блеска! До зеркального!

Он впился в работу. Это был не уход. Это был акт насилия. Насилия над грязью, над шерстью, над собственным бессилием. Он тер, скоблил, чистил, вымещая на молчаливом животном всю свою злость, обиду, боль и отчаяние. Пот струился с его лица, смешиваясь с пылью и конской шерстью. Спина ныла, руки затекали, но он не останавливался. Каждое движение было проклятием в адрес Елены, в адрес самого себя, в адрес этого несправедливого мира, где нельзя было просто взять то, что хочешь.

– На, получай! – бормотал он, с силой вычищая гриву. – Чистый? Чистый, блин, а? Теперь ты доволен? А? Я тебе всю эту дрянь выскоблю! Всю! Чтобы ни одной соринки не осталось!

Цезарь сначала сопротивлялся, нервно переступал, пытался отойти, но потом, почувствовав, что физической угрозы нет, смирился. Он стоял, тяжело вздыхая, и лишь изредка поводил ушами, слушая бессвязные рулады своего мучителя.

Час. Два. Алик не знал, сколько времени прошло. Ярость постепенно начала выдыхаться, сменяясь физической усталостью. Его движения стали медленнее, не такими резкими. Он уже не скоблил, а проводил щеткой по боку лошади, чувствуя под щетиной упругие, сильные мускулы. Запах пота, кожи и сена перестал казаться ему чужим. Он стал просто фоном. Ритмичное постукивание копыта о пол, тяжелое дыхание животного, тихий скрип балок – все это успокаивало, как монотонная медитация.

Он дошел до копыт. Взяв в руки бабку, он осторожно, как она учила, поднял ногу лошади. Цезарь доверчиво отдал ему свою тяжелую, покрытую прочным рогом ногу. Алик взял крючок и начал вычищать грязь из стрелки. Делал он это уже без злости, сосредоточенно, вкладываясь в каждое движение.

И вдруг, в этой тишине, его осенило. Он убивал. Но не старые привычки. Он убивал свою ярость. Свою гордыню. Свое желание все контролировать и брать силой. Он вымещал ее на этом бессловесном существе, а оно… прощало. Принимало. И своим молчаливым спокойствием помогало ему справиться с демонами.

Он опустил ногу лошади, выпрямился и отступил на шаг. Цезарь был чист. Блестел, как новенький. Его шкура отливала темным бархатом в свете одинокой лампочки.

Алик тяжело дышал, опираясь руками о колени. Он был измотан до предела – и физически, и морально. Но внутри было пусто и… спокойно. Ярость ушла, оставив после себя лишь горькое, кристально чистое понимание.

Он посмотрел на Цезаря. Тот повернул к нему голову и фыркнул, будто говоря: «Ну и придурок.»

– Да, – тихо сказал Алик в ответ. – Я придурок.

Он погладил лошадь по шее – уже не с яростью, а с какой-то странной, нежностью.

– Прости, брат. На тебе не надо было срываться.

Он вышел из денника, защелкнул дверцу и побрел к выходу, чувствуя себя выжатым, как лимон. Он не уехал. Не сбежал. Он просто… почистил лошадь. И в этом был какой-то дикий, идиотский, но все же смысл.

Гриша ждал его у машины, куря в стороне.

– Шеф? В аэропорт? – робко спросил он, увидев его помятое, запыленное, но странно умиротворенное лицо.

– Домой, Гриша, – тихо сказал Алик, садясь в машину. – Просто домой.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Битва была проиграна. Война – еще нет. И самым страшным и самым удивительным было то, что он, черт возьми, еще не знал, хочет ли он эту войну выиграть. Или, может быть, он наконец-то понял, что это не война, а нечто совершенно другое, для чего у него до сих пор не было названия.