Текст книги "Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 30
Признание

– Вы оба ошибаетесь, – его голос прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной, взрывной силой, что по моей коже побежали знакомые ледяные мурашки. – Это не зависть деревенских дураков и не боязнь столичных торгашей.

Он медленно обернулся. Его глаза, темные и бездонные, горели теперь не просто гневом, а холодным, почти белым огнем ярости, направленной, как я с ужасом поняла, на меня.

– Это ты, Маттэя. Вся эта беда – из-за тебя.

От неожиданности и силы этого обвинения у меня перехватило дыхание, словно меня ударили в солнечное сплетение. Гораций ахнул, вскакивая с табурета:

– Что⁈ Лис, опомнитесь! Обвинять миледи? Да как вы можете такое говорить…

– Это ты своей удалью бабьей, своим возвращением, своей игрой в хозяйку нарушила хрупкий покой, что был здесь! – Лис не слушал его, его слова обрушились на меня, как удар хлыста. – Жили они тихо, по-своему, сводя концы с концами. А ты приехала со своими столичными замашками, зажгла огонь надежды, который легко превращается в пожар! Ты ослепила их, а теперь они горят в этом пламени! Ты навлекла на них эту беду!

Я вскочила, чувствуя, как слепая, горячая волна гнева закипает у меня внутри, смывая первоначальный шок и боль.

– Ах, вот как! – закричала, забыв о всяком приличии. – Значит, лучше бы сидела сложа руки и смотрела, как они медленно угасают от нищеты и безнадежности? Лучше бы оставила их в этом «хрупком покое», который пахнет плесенью и отчаянием? Да вы просто искали повод меня обвинить! Вам с самого начала не понравилось, что я здесь, что я что-то делаю! Вам удобнее было видеть меня беспомощной дурочкой!

Мы стояли друг напротив друга, как два разъяренных, готовых сцепиться насмерть зверя. Гораций беспомощно смотрел то на него, то на меня. За дверью послышалось шуршание – наверное, Аленка и Кир, привлеченные громкими голосами, устроили засадный пункт.

– Да! – внезапно рыкнул Лис, делая резкий шаг ко мне, так что я почувствовала исходящее от него тепло. Его лицо было так близко, что я видела каждую черточку, каждую морщинку гнева вокруг его глаз. – Мне не нравилось! С самого начала не нравилось! Потому что я знал! Я знал, чем это все кончится! Я знал, что тебя, такую яркую, такую безрассудную, ждут одни лишь трудности, опасности, что на тебя ополчатся все, кому не лень! И я… – он вдруг замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и в его глазах, полных ярости, мелькнуло что-то неуловимое, какое-то отчаянное, выстраданное признание, прорвавшее плотину гнева. – И я не хотел этого видеть!

В лаборатории повисла гробовая, оглушительная тишина. Его слова, вырвавшиеся с такой болью и силой, повисли в воздухе, переворачивая все с ног на голову, меняя весь смысл нашей ссоры.

– Вы… – прошептала я, чувствуя, как дрожит подкашивающийся подо мной пол. – Вы не хотели этого видеть?

Он отвернулся, снова уставившись в закопченное стекло, но его плечи уже не были так неестественно напряжены; теперь они просто выглядели уставшими, согнутыми под тяжестью сказанного.

– Потому что с того дня, как ты впервые вышла в поле в своем дурацком платье, сцепилась со мной из-за плуга, полезла в горящий сарай и посмотрела на меня такими глазами, будто я был единственным якорем в этом бушующем море, я… – он с силой, с надрывом выдохнул, будто из самого сердца вытаскивая огромную, мучительную занозу, сидевшую в нем все эти недели. – Я понял, что не смогу. Не смогу просто стоять в стороне и безучастно смотреть, как с тобой что-то случится.

Это было не признание в любви. Нет, до таких высоких слов нам было еще далеко. Это было нечто более простое, искреннее и оттого, возможно, более ценное. Это было признание в том, что я стала для него важен. Что его ярость, его отчужденность и колючая неприязнь были всего лишь маской, скрывающей самый обычный, животный страх – страх потерять то, к чему он только что начал невольно привязываться, против чего боролся, но что уже успело прорасти корнями в его затворнической душе.

Мой гнев, такой яростный и обидный секунду назад, улетучился, словно его и не было, оставив после себя лишь странную, сладкую и колотящую по жилам дрожь. Я сделала шаг, потом еще один, приблизившись к нему почти вплотную.

– Так вы, выходит, не мою «игру в хозяйку» все это время ругали, – тихо сказала я, глядя на его резкой, напряженный профиль, – а беспокоились. По-своему, ужасно косолапо, скандально и невыносимо, но… беспокоились. Обо мне.

Он медленно обернулся, и его темные, как спелая ежевика, глаза смотрели на меня без тени былой насмешки или холодного презрения. В них была лишь глубокая, мужская растерянность, усталость после долгой борьбы с самим собой и что-то еще, новое и трепетное, от чего у меня снова перехватило дыхание.

– Не придумывай глупостей, графинюшка, – пробормотал он, отводя взгляд, но в его хриплом голосе не осталось и следа прежней, отполированной до блеска суровости.

В этот самый момент, словно по сигналу какого-то невидимого режиссера, дверь в лабораторию со скрипом приоткрылась, и в щель одна за другой просунулись две взъерошенные головы: сначала рыжая, как маков цвет, голова Кира, а следом, с практической деловитостью, и темноволосая Аленки.

– Вы уже помирились? – спросил Кир с присущей ему детской прямотой. – А то мы тут «эликсир примирения» из розовых лепестков и росы готовим. На всякий случай. Правда, Бестия его чуть не выпила.

Глава 31
После ссоры

Мы с Лисом переглянулись. И не сговариваясь, оба рассмеялись. Это был нервный, сбивчивый, еще не остывший от недавней бури смех, но он разрядил остатки напряжения в комнате лучше тысяч извинений и объяснений.

– Ваш знаменитый эликсир, я слышал, на вкус как мокрая земля с привкусом гусеницы, – с напускной, уже игровой суровостью сказал Лис, подходя к двери и распахивая ее шире.

– Лучше уж покажите мне, без обмана, где вы эту самую «росу» собирали. Не из лужи ли у конюшни?

Дети с визгом восторга и протеста умчались, увлекая его за собой, а я осталась стоять одна посреди пропахшей дымом и травами лаборатории, прикасаясь кончиками пальцев к собственным губам, все еще хранящим след невольной, счастливой улыбки.

Ссора, такая горькая и разрушительная, неожиданно обернулась странной, зыбкой победой. Стена недоверия и предубеждения, что стояла между нами, не рухнула, не рассыпалась в прах. Но в ней, в самой ее сердцевине, появилась аккуратная, пока еще нерешительная дверца. И пусть она была пока что на крепком замке, но ключ… ключ, кажется, был уже отлит и лежал у нас в руках, теплый и живой.

А где-то со двора, сквозь приоткрытое окно, доносился довольный, всезнающий возглас Аленки: «Видишь? Я же говорила – они просто по-дурацки влюблены, у взрослых такое бывает, поэтому и орут друг на друга, как мартовские коты!» Что ж, возможно, в ее детской, не обремененной условностями прямоте, была своя, особенная, неоспоримая мудрость.

Воздух в нашей лаборатории-мыловарне пах теперь не только чабрецом, мятой и щелочью, но и чем-то новым, неуловимым – тонким, свежим ароматом взаимопонимания, что был слаще любой розы и крепче дубового отвара. После нашей громоподобной, катарсической ссоры с Лисом что-то внутри нас обоих щелкнуло, встало на свое место.

Мы не стали вдруг сладкой, воркующей парочкой, нет. Это было бы слишком просто и несвойственно нам обоим. Мы стали… соратниками. Партнерами. Сообщниками, если угодно. Он перестал хмуриться и напрягаться при моем появлении, а я – закипать и лезть на рожон в ответ на его колкости. Теперь его привычное «графинюшка» звучало с легкой, почти нежной, игровой насмешкой, а мои ответные уколы парировались им с таким же азартом, превращаясь в своеобразный, понятный только нам двоим, танец.

Мы с головой, с упоением погрузились в восстановление мыловарни после пожара. Работа кипела, залечивая не только стены, но и души. Лис, оказалось, обладал не только глубинными, почти шаманскими знаниями о травах, но и самыми что ни на есть золотыми, живыми руками.

Он чинил сломанные станки, сколачивал новые, более прочные полки, и я не могла наглядеться, как ловко и уверенно движутся его сильные, исчерченные мелкими шрамами пальцы, как загораются его глаза особым, азартным блеском, когда он находил остроумное техническое решение.

Иногда, когда мы вместе мешали варево в большом котле, наши руки случайно соприкасались над паром, и от этого мимолетного, горячего прикосновения по коже бежали крошечные, но яркие искры, заставляя сердце биться чаще и сбивать ритм.

А в это время наше младшее, неукротимое поколение и пушистая гвардия развернули свою кипучую деятельность на новом витке. Кир и Аленка, окрыленные грандиозным (в их представлении) успехом с «эликсиром примирения», торжественно объявили себя официальными «стражами порядка и верховными сыщиками Заречья».

Их главной, священной задачей стало выявление «подозрительных и зловредных личностей». Под эту размытую категорию, правда, поначалу попали без разбора почтальон (потому что «очки носит, совсем как шпион в книжке»), старый, безобидный пастух («очень пристально и подозрительно на своих же овец смотрит») и даже сам Гораций, героически застуканный за тайным поеданием малинового варенья в неурочный, послеобеденный час.

Бестия же, окончательно оправившись от пожарного потрясения и отмывшись от сажи до состояния ослепительной, снежной белизны, избрала для себя новый, нетривиальный способ демонстрации абсолютного превосходства. Она стала… верховным дегустатором и арома-критиком.

Устроившись на самом видном и удобном месте в лаборатории – на специально принесенном для нее стуле с бархатной подушкой, – она с закрытыми глазами, с выражением глубокомысленного блаженства на усатой морде, вдыхала ароматы каждой новой, экспериментальной партии мыла.

Если аромат приходился ей по душе, она благосклонно мурлыкала, словно говоря: «Сойдет, смертные, можете ставить на поток». Если же запах ей не нравился – а вкус у нее был весьма взыскательным, – она фыркала с таким презрением, будто ей подсунули не мыло, а протухшую рыбу, и демонстративно отворачивалась. Мы, в конце концов, начали в шутку сверяться с ее мнением, и, к нашему величайшему удивлению, ее кошачий вкус оказывался на редкость безупречным и тонким!

И вот однажды, когда мы с Лисом как раз с азартом спорили о пропорциях масла бергамота в новой партии (я с жаром настаивала на капле больше для яркости, он – с упрямством на капле меньше для благородной сдержанности), в лабораторию, словно два маленьких смерча, влетели наши «верховные сыщики».

Они были красные от возбуждения, запыхавшиеся и перепачканные с ног до головы в чем-то зеленом и липком, видимо, снова практикуясь в искусстве маскировки в кустах.

– Тэя! Лис! – задыхаясь, выпалил Кир, его глаза были круглыми от важности открытия. – Мы видели его! Того самого шпиона, с хитрыми, как у сороки, глазами! Настоящего!

Глава 32
Шпион

– Он ходил вокруг сгоревшего сарая, долго все рассматривал, все тронул палкой, – подхватила Аленка, ее черные, тугие косы растрепались от быстрого бега. – А потом огляделся и пошел к задней калитке, и ушел в сторону Лортанских земель! Мы за ним следили, как вы учили, тихо-тихо!

Мы с Лисом переглянулись. Все шутки, весь уютный мирок нашей лаборатории мгновенно испарились, словно их и не было. Воздух снова стал холодным.

– Описывай, – коротко, одним словом, скомандовал Лис, откладывая в сторону склянку с бергамотным маслом. Его лицо стало каменным.

Дети, наперебой перебивая друг друга, выложили нам портрет незнакомца: мужчина средних лет в дорогом, но неброском сером плаще, на кожаном поясе – матовая гербовая пряжка с изображением ястреба, сжимающего в когтях извивающуюся змею. Герб герцога Лортанского.

Ледяная, знакомая волна прокатилась по моей спине, сжимая легкие. Так вот кто стоит за всем этим. Не мой бывший муж, не мелкие, завистливые соседи. А могущественный, влиятельный герцог Лортанский, тесть Джардара. Тот, чьи обширные владения вплотную граничили с нашими. Тот, кто слыл в округе человеком жестким, расчетливым до скрупулезности и не терпящим никакой, даже самой малейшей конкуренции в своих землях. Что уж там говорить, типичный герцог.

– Он боится, – тихо, почти про себя, проговорил Лис, его взгляд, устремленный в окно, в сторону лортанских лесов, стал острым и безжалостным, как отточенный клинок. – Боится, что твое маленькое, пахнущее мятой мыло перекроет кислород поставкам его собственных, дорогущих парфюмерных лавок, Маттэя. Боится, что возрождение Дэев, пусть и на таком жалком, по его меркам, уровне, даст тебе влияние, власть, которую он считает своей по праву. Маленькая, назойливая мушка, которая посмела жужжать прямо под носом у спящего льва. И лев, кажется, начал просыпаться.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Да, страх был – липкий, ледяной ком в горле. Но его сжигала дотла новая, яркая эмоция – жгучая, праведная обида. Он, могущественный герцог, послал подлых поджигателей? Жечь плоды нашего труда, нашего пота и надежды? Пугать детей, стариков, моих людей, которые только-только начали улыбаться?

– Что будем делать? – спросила, и голос мой прозвучал хрипло, но твердо.

Я смотрела на Лиса, ища в его глазах не просто ответ, а ту самую опору, что появилась между нами.

Он медленно подошел к закопченному окну, его взгляд был прикован к темной полосе леса на горизонте, за которой лежали владения Лортанского.

– Теперь мы знаем врага в лицо. Знаем его герб и мотивы. Это уже не слепая игра, а шахматная партия. Это многое меняет. – Мужчина повернулся, и в темных, серьезных глазах зажегся тот самый знакомый огонек, что бывал, когда он говорил о редких горных травах или находил изящное решение для сломанного механизма. – Нужно укреплять замок. Поставить частокол, починить ворота. Организовать ночное дежурство, чтобы ни одна мышь не проскочила незамеченной. И… – сделал паузу, и его губы тронула тень улыбки, – … и сделать наше мыло таким божественным, таким незаменимым, чтобы никакой герцог со всеми своими угрозами не мог его игнорировать. Чтобы его собственные придворные требовали у него «то самое, из Заречья».

В его словах, в этой непоколебимой уверенности, была такая сила, что мой собственный страх отступил, отполз в темный угол, как пристыженный пес. Я подошла к нему, встала рядом, плечом к плечу, глядя в ту же сторону.

– Значит, война? – тихо спросила.

– Нет, – покачал головой, и теперь улыбка заиграла на его губах по-настоящему. – Конкуренция. Самая что ни на есть рыночная. Только наш уважаемый конкурент, как я погляжу, предпочитает играть не совсем по правилам. Но что ж… Мы его научим. Вежливо, но настойчиво.

В этот самый момент Бестия, закончив свою торжественную «дегустацию» нового образца мыла с нотками лаванды, лениво, с королевской неспешностью потянулась, выгнув спинку дугой, спрыгнула со своего бархатного трона и, подойдя к Лису, неожиданно принялась тереться о его запыленный сапог, громко и благосклонно мурлыча.

Он замер, совершенно ошеломленный таким внезапным и безоговорочным проявлением кошачьих чувств. Потом медленно, почти с благоговением, протянул свою большую, грубоватую руку и осторожно почесал ее за ушком. Бестия зажмурилась и замурлыкала еще громче.

– Смотри-ка, – я не удержалась от улыбки. – Поздравляю. Она тебя официально признала. Высочайшая милость.

– Видимо, мой вкус на мыло и умение чесать за ухом окончательно покорили ее высокомерное кошачье сердце, – парировал Лис, стараясь сохранить серьезность, но та самая, редкая и прекрасная улыбка, что преображала все его лицо, уже светилась в глазах, делая их молодыми и беззащитными.

А наши неугомонные сыщики, тем временем, уже строили новые, грандиозные планы спасения мира.

– Значит, нужно установить постоянное наблюдение за границей! – решительно заявил Кир, размахивая подобранной палкой-мечом. – Мы будем патрулировать! Днем и ночью!

– Я знаю, где самые густые засады! – с энтузиазмом добавила Аленка, ее глаза горели азартом охотницы. – Там, у старой межи, папоротник по пояс растет, и овраг есть, откуда все видно, а тебя – нет!

Они умчались, полные важности и непоколебимой веры в свои силы, чтобы немедленно приступить к «операции прикрытия». Я вздохнула, глядя им вслед, но на губах у меня играла та самая, теплая и гордая улыбка.

Глава 33
Послание и выбор

Дети умчались, полные важности и непоколебимой веры в свои силы, чтобы немедленно приступить к «операции прикрытия». Я вздохнула, глядя им вслед, но на губах у меня играла та самая, теплая и гордая улыбка.

И пусть. Пусть патрулируют. Пока они вот так, с палками и с безграничной верой в победу бегают по своим полям, защищая свой дом. Пока Бестия мурлыкает на коленях у бывшего отшельника. Пока Лис стоит у окна, спокойный и готовый к бою, как утес, о который разобьются любые волны, все будет хорошо. Все будет так, как должно быть.

Герцог Лортанский, со всей своей властью и мощью, золотом и солдатами, не знал и на минуту не мог предположить, с чем он на самом деле столкнулся. Думал, что имеет дело с одинокой, беззащитной женщиной и горсткой забитых нуждой крестьян.

А на самом деле он слепо наткнулся на целую, живую крепость. Стены этой крепости были сложены не из камня, а из упрямства, из надежды, из общей мечты.

И скреплял их новый, еще не испытанный до конца, но уже невероятно прочный раствор – та самая, хрупкая и сильная связь, что протянулась между нами, между всеми нами, жителями Заречья.

И пахла эта несокрушимая крепость не порохом и сталью, а чабрецом, горной мятой, дымком от печи и бесконечными, пьянящими возможностями завтрашнего дня.

А с такой силой ни один герцог в мире не справится. Мы ему не по зубам!

Утро началось с двух противоречивых запахов – душистого, уютного аромата свежеиспеченного хлеба и едкого, холодного смрада тревоги, витавшего в воздухе. Солнце еще только разливало по небу розовый сироп, окрашивая стены замка в нежные тона, а во двор уже принесли письмо.

Его доставил нахальный, щеголеватый мальчишка в ливрее с ненавистным гербом Лортанских – ястреб, сжимающий в когтях извивающуюся змею. Пахло послание дорогими фиалковыми чернилами, бархатным высокомерием и стальной, не скрываемой угрозой.

Чувствуя, как дрожат пальцы, я распечатала дорогой конверт из плотной пыпырчатой на ощупь бумаги в кабинете отца, за его же массивным дубовым столом, который недавно починили. Лис стоял рядом, прислонившись к косяку двери, мужская молчаливая, сосредоточенная фигура была красноречивее любых громких слов.

«Уважаемая мадам Дэй, – гласило письмо, выведенное каллиграфическим почерком, с хвастливыми изящными завитушками – над ним явно корпел секретарь, – будучи наслышан о ваших… неизбежных затруднениях с содержанием столь обширных, но, увы, бесплодных, на мой взгляд, земель, готов предложить вам их выкуп по справедливой и, уверяю вас, более чем щедрой цене…»

Цифры, следующие за этим вступлением, были настолько «справедливы» и «щедры», что у меня на мгновение потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Это невозможно назвать ценой, скорее уж это унизительное подаяние, плевок в душу. Меньше, чем стоила одна моя брошь с фениксом, которую я давно обменяла на продовольствие для работников!

Сжав зубы, вернулась к прочтению издевательского послания.

«…Уверен, вы, как женщина разумная и, не сомневаюсь, прекрасно осознающая свое незавидное положение, оцените несомненную выгоду данного предложения и избавите себя от дальнейших хлопот».

Последнее слово было подчеркнуто с такой ядовитой, изящной грубостью, что тонкий лист бумаги хрустнул у меня в пальцах. Хлопот. Вот как мерзавец, не моргнув глазом, назвал ночной поджог, едва не стоивший нам всего. Какие еще «хлопоты» он готовил нам в ближайшем будущем? Нашествие саранчи? Отравление колодцев? Поджог уже самого замка?

– Наглец! Бессовестный наглец! – вырвалось у меня, и я с силой швырнула письмо на стол, будто оно могло обжечь. – Думает, что может купить меня, как купил своего бесхребетного зятя? Эти земли политы потом и кровью моего отца! Здесь растут травы для нашего мыла! Здесь… – голос дрогнул, – здесь мой дом!

Лис медленно, без суеты, подошел, поднял смятый лист. Его глаза, темные и внимательные, пробежали по изящным строчкам, и я видела, как в их глубине разгорается тот самый холодный, опасный огонь, который уже научилась узнавать и которому начала доверять.

– Герцог дает тебе выбор, Маттэя, – сказал на удивление тихо, но каждое слово падало, как молот на наковальню. – Два пути, оба с подвохом. Первый: взять эти позорные гроши, плюнуть на все, на память отца, на наш общий труд, и уйти. Сохранить шкуру, но навсегда сломать хребет своей гордости. – Он поднял на меня взгляд, и в нем не было ни капли насмешки, только суровая, неприкрытая правда. – Второй: объявить войну. Войну, которую мы можем проиграть. Войну, где ставка – все.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в застарелые мозоли на ладонях, и уставилась в окно, на наш понемногу оживающий, наполненный утренними хлопотами двор. Там Аленка и Кир, вооружившись подобранными ветками, самозабвенно «фехтовали» с длинной тенью от старого дуба. Бестия, устроившись на самом солнышке на заборе, вылизывала лапу с видом верховного полководца, обдумывающего диспозицию перед решающей битвой. Из распахнутой двери кухни доносился голос Агафьи, ругающей кого-то за рассыпанную крупу, и запах жареного лука – простой, грубый и такой живой запах самой жизни.

– Я не уйду, – прошептала, мотнув головой, смахнув навернувшуюся предательскую слезу. Потом обернулась к Лису, и голос мой зазвучал громче, увереннее, наполняясь силой от самой земли под ногами. – Я не уйду. Это мой дом! Их дом! – махнула рукой в сторону окна.

Он кивнул, коротко и ясно, как будто ждал именно этих слов и только их.

– Тогда отступать некуда. Нужно действовать. Не ждать следующего удара.