Текст книги "Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 22
Дневник

Мы принялись за работу, подняв такие тучи пыли, что через пару минут все стали похожи на призрачных мельников. Казалось, подлая паутинка повисла даже на ресницах. Аленка, ловкая как обезьянка, взобралась на верхние полки, сметая оттуда комья пыли размером с голову Бестии. Кир с важным видом главного инспектора тыкал палкой в каждый темный угол и щель, пока оттуда с возмущенным писком не выскочила целая мышиная семья, приведя его в неописуемый восторг.

– Шпионы! – завопил он. – Они уносили рецепты в свои норы! В атаку!

А я в это время пыталась открыть массивный дубовый сундук, стоявший в углу под запыленным окном. Замок, покрытый бурыми подтеками ржавчины, не поддавался, словно ревностно хранил наши семейные секреты, доверенные ему бароном Дэем.

– Кажется, нашел! – вдруг крикнул брат, вытаскивая из-под груды сломанных весов потрепанный кожаный фолиант. – Здесь нарисованы какие-то цветы и цифры! – сообщил он, раскрыв его. – И пахнет… пахнет бабушкиным сундуком и чем-то горьким! – сморщил нос громко чихнул.

– Будь здоров, – пожелала, взяы находку из детских рук.

Дневник отца! Я с трепетом стерла пыль с обложки и открыла его. Страницы были испещрены его размашистым, энергичным, знакомым до слез почерком. Это были не просто рецепты. Это была хроника его одержимости, любви к делу всей жизни.

«Попытка № 47: добавление экстракта папоротника… мыло приобрело стойкий аромат лесной гнили. Клиенты сбегали, зажимая носы. Итог: провал».

«Попытка № 81: настой иван-чая… цвет приятный, солнечный, но пенится хуже старой квашеной капусты. Запах сена не оправдывает слабости пены».

Я листала страницу за страницей, и мое сердце сжималось от смеси гордости, нежности и грусти. Папа не пожелал слепо копировать модные в то время столичные образцы, что были на пике популярности. Вместо этого он экспериментировал с местными травами, с тем, что щедро дарила наша земля, пытаясь создать что-то уникальное, со своей душой. Отец искал сердце нашей земли, чтобы заключить ее в кусок душистого мыла.

И вот, почти в самом конце, когда чернила на страницах стали как будто бледнее, а почерк более нервным, скачущим, я нашла ее. Последнюю, незавершенную запись.

«Смесь № 172: Основа – оливковое и конопляное масло. Добавки: отвар чабреца для антисептического эффекта, настой коры дуба для крепости ткани и кожи. Главный секрет – несколько капель эфирного масла дикой мяты, что растет только на Лисьей горке, на солнечных склонах у ручья. Аромат бодрящий, свежий, с легкой горьковатой ноткой, как утренний ветер после грозы. НЕ ЗАВЕРШЕНО. Нужно подобрать точные пропорции мятного масла, иначе его резкость перебьет все остальное. Джардар требует отчеты, времени нет…»

Я замерла, вглядываясь в пожелтевшую страницу, в это многоточие, ставшее символом прерванной мечты.

«Дикая мята с Лисьей горки…» Та самая гора, с которой, по словам Агафьи, была та самая картошка, которую принес нам сосед. Его территория. Владения того, кто смотрел на меня с таким презрением.

В этот момент нашу штаб-квартиру посетил вихрь из белого меха и безграничного любопытства. Бестия, привлеченная возней и новыми, дразнящими запахами, влетела в мыловарню, как маленький ураган. Ее изумлению не было предела. Она с подозрением обнюхала перевернутый котел, затем, решив, что это ее новая лежанка, запрыгнула в него и устроилась там, свернувшись тугой плюшкой, с видом полководца, занявшего вражескую крепость.

Потом ее внимание привлекла банка с засохшими, но все еще яркими лепестками календулы. Один неосторожный удар лапой – и золотистый дождь осыпал ее с головы до хвоста.

Мы смотрели, как она, фыркая и трясясь, пытается стряхнуть с себя прилипшие лепестки, и не могли не смеяться. Она напоминала раздраженную нимфу, осыпанную цветочным конфетти после слишком бурного праздника.

– Ну что ж, – сказала я, закрывая дневник с таким чувством, будто держала в руках не просто книгу, а завещание и карту сокровищ одновременно, и глядя на своих верных помощников, украшенных паутиной и пылью, и на кошку, превратившуюся в произведение искусства. – Формула есть. Правда, незавершенная. И ключевой ингредиент растет на землях нашего любимого соседа, который, кажется, ненавидит саму идею моего присутствия здесь.

Кир решительно подбоченился.

– Значит, идем на разведку! Я проберусь, как ночной вор! Вызнаю все про эту мяту!

– Только попробуй, – тут же отрезала Аленка, хватаясь за свою рогатку. – Лис тебя за уши к ближайшей сосне прибьет, и будешь ты там висеть в назидание другим пронырам. С ним нужно договариваться. Или воровать очень-очень тихо, чтобы он и не узнал никогда.

– И не думайте! – предупредила строго. – Воровать – это очень плохо. Нельзя так делать, ни в коем случае. Поняли?

Я посмотрела на дневник, потом на залитый солнцем двор, где кипела жизнь, которую мы сами создавали, и на Бестию, которая, наконец, смирилась со своим цветочным нарядом и начала вылизывать лапу с царственным видом. У меня было чувство, что наша мыльная опера, полная тайн, надежд и абсурда, только начинается. И следующий акт обещал быть особенно… ароматным. И совершенно непредсказуемым!

Глава 23
Парфюмер Отто

Солнце в тот день светило как-то по-особенному – нежно и золотисто, будто само небо одобряло мое начинание, омытое слезами и потом последних недель.

Я тщательно с почти религиозным трепетом упаковала в плетеную корзинку несколько брусочков старого мыла, чудом уцелевших в потаенных уголках отцовских сундуков, и, как святыню, завернула в мягкую льняную ткань дневник с его формулами.

Поездка в город к парфюмеру Отто, последнему из старой гвардии поставщиков отца, казалась мне путешествием в неведомое, полное трепетных надежд и смертельного страха очередного разочарования.

– Не уроните, миледи, и не дайте себя обмануть городским торгашам, – напутствовал меня Гораций, с любовью поправляя сбрую на нашей единственной, немного облезлой лошадке Молли, которая флегматично жевала свой овес, словно размышляя о бренности бытия и глупости двуногих, вечно куда-то спешащих.

– Я буду охранять! – важно заявил Кир, успевший за утро испачкаться в чем-то зеленом, липком и подозрительно пахнущем, но сиявший от гордости, как будто ему доверили казну всей империи.

– А я – следить, чтобы он никуда не вляпался и не попытался обменять ваше мыло на конфеты, – добавила Аленка, дергая его за рукав. Ее черные косы развевались на ветру, а глаза смеялись – в них плясали озорные чертики, предвкушающие приключение.

Даже Бестия удостоила наше предприятие снисходительным вниманием. Она, свернувшись на залитом солнцем крыльце, приоткрыла один глаз, будто говоря: «Ну, съездите уж, раз такая неусидчивость». А потом принялась вылизывать лапу с таким видом, словто от ее безупречной чистоты зависел исход всей нашей авантюрной миссии.

Дорога в город была удивительно прекрасной и умиротворяющей. Поля, еще не тронутые нашими руками, пестрели ковром из ромашек, васильков и ярких, самодовольных, как Джардар, маков, а воздух был густым и сладким. Я вдыхала его полной грудью, и какая-то давно забытая, почти детская легкость наполняла меня. Возможно, это была просто надежда. Та самая, что пахнет не абстрактными мечтами, а свежей травой, пылью проселочной дороги и обретенной такой драгоценной свободой.

Лавка парфюмера Отто оказалась маленьким раем, затерявшимся в самом сердце шумного города. Воздух здесь был густым, как сироп, и переливался сложнейшей симфонией из нот жасмина, сандала, розы и еще сотни незнакомых, дразнящих обоняние ароматов. Сам Отто, кругленький, похожий на доброго гнома человечек с хитрыми глазами-щелочками и пышными седыми бакенбардами, встретил меня с вежливым, но ощутимым скепсисом.

– Маттэя Дэй? – пробормотал, разглядывая меня поверх очков. – Дочь барона? Слыхал, слыхал… Печальная, весьма печальная история. Разорение, дракон этот ваш без стыда и совести, – он с грустью покачал головой.

Я, стараясь не робеть, протянула ему брусочек мыла. Он взял его своими коротким пальцами, потер, поднес к вздернутому носу и фыркнул, как кот, которому подсунули протухшую рыбу:

– Стандарт. Обычное мыло. Совершенно не примечательное. Ничего особенного. Такое и двадцать лет назад делали. Уж скажу, как есть, миледи: тут ни ума, ни фантазии. Выкиньте.

Мое сердце, такое легкое еще мгновение назад, безнадежно упало и разбилось о каменные плиты пола. Но я, собрав всю свою волю в кулак, осторожно положила перед ним дневник отца.

– А это – его формулы. Папа много экспериментировал с местными травами. Он искал особый аромат.

Отто нехотя раскрыл потрепанный фолиант, и его пальцы, быстрые и цепкие, привыкшие к тонкой работе, пробежались по страницам. И случилось чудо: глаза парфюмера, до этого сонные, вдруг загорелись живым, профессиональным, жадным интересом.

– Чабрец… кора дуба… дикая мята с Лисьей горки… – пробормотал он. – Интересные, очень интересные сочетания! Небанальный подход! Но сырье… – снова нахмурился. – Найти бы еще качественное сырье. Нынче все халтурят, траву сушат кое-как, эфиров никаких не остается! Сено, да и только, хоть козе отдавай, да!

И как по волшебству, словно сама судьба решила вставить свое слово, дверь в лавку открылась, впустив внутрь порыв свежего, чуть горьковатого, уже знакомого ветра. На пороге, залитый солнечным светом, стоял Лис.

Он был таким же неотесанным, молчаливым и диким, как всегда, в своей простой, поношенной одежде, но сегодня в его осанке, в его неподвижной позе чувствовалась какая-то особая, звенящая уверенность хозяина и знатока.

В его сильных, смуглых руках был холщовый мешочек. Мужчина молча, почти незаметно кивнул Отто и с привычным, отработанным движением высыпал на прилавок охапку засушенных трав. И это было не просто сено. Это было произведение искусства: серебристый, мелколистный чабрец, темно-зеленая, упругая душица, и какие-то незнакомые мне мелкие фиолетовые цветочки, источавшие даже в засушенном виде стойкий, медово-горьковатый аромат.

– Лис! – обрадовался парфюмер, словно увидел родного сына. – Вовремя, как всегда! Как раз говорим о сырье. Точнее, о его качестве.

Лис медленно повернул голову и взглянул на меня, и в его темных, как бездонная лесная ночь, глазах мелькнула тень неподдельного удивления. Он перевел взгляд на дневник, лежащий на прилавке, как обвинительное заключение и пропуск в будущее одновременно, потом снова на мое лицо, будто видя его впервые.

– Это твое? – спросил он, и его низкий, грудной голос прозвучал на удивление нормально, без привычной едкой насмешки, а как простой, деловой вопрос.

Глава 24
Напарник

– Формулы моего отца, – подтвердила, чувствуя, как под его пристальным, изучающим взглядом по спине снова, по старой памяти, бегут мурашки. – Для мыла. Нужна дикая мята с Лисьей горки.

Сосед медленно, без суеты, подошел ближе, и я снова, как в тот лунный вечер, поразилась его дикой, неукротимой грации, с которой он занимал пространство. Он взял брусочек моего старого, ничем не примечательного мыла, на мгновение прикрыл глаза, вдыхая его запах, потом снова посмотрел на раскрытый дневник, на пометки отца.

– Мята там есть, – наконец произнес, и эти простые слова прозвучали для меня громче любого королевского указа. – Сильная. С характером. Ароматная. Почва на склонах каменистая, корни уходят глубоко, потому и эфиров в ней много, и запах стойкий. – Лис посмотрел прямо на меня, и в его взгляде, к моему изумлению, читалось не привычное презрение, а суровое, неохотное, но уважение профессионала, оценивающего работу коллеги. – Твой отец… он знал, что выбирал. Чувствовал землю.

Отто, потирая пухлые руки, смотрел на нас, словно на двух редких, строптивых зверей, которых ему наконец-то удалось свести в одной клетке и которые, против ожидания, не передрались насмерть.

– Так, значит, так, – воскликнул он, и его глаза заблестели. – Картина ясна! У вас, миледи, знания, рецепты и смелость. А у тебя, Лис, сырье, какого во всей округе не сыщешь, эталонное. Вместе вы можете создать то, чего еще не было! Мыло с душой здешних мест! Ксли, конечно, сумеете договориться.

Мы с Лисом снова переглянулись. Это был шаткий, странный, абсолютно вынужденный альянс, заключенный среди банок с аромамаслами и пыльных фолиантов. Но в густом, пряном воздухе лавки, смешиваясь с запахом трав и старой бумаги, витало нечто большее – первое, робкое, но настоящее понимание.

Я видела в его глазах не врага, а потенциального, пусть и не самого дружелюбного, союзника. А он, кажется, наконец-то разглядел во мне не «графинюшку», играющую в трудности, а женщину, которая не боится встать в пять утра, испачкать руки землей и пылью и биться за свою мечту до конца.

– Я могу принести мяту, – сказал Лис, нарушая затянувшееся молчание. Его голос был тихим, но твердым. – И другие травы, если надо.

– А я… я подберу пропорции, – ответила, и голос мой прозвучал чуть более нежно, чем планировала.

Мы стояли в ароматном полумраке лавки, и между нами, упрямой дочерью барона и диким отшельником, протянулась невидимая, но прочная нить, сплетенная из горных трав, старых чернил, отцовской тоски по прекрасному и внезапно вспыхнувшего взаимного, настороженного интереса.

Это было страшно и восхитительно. Как тот самый первый, глубокий вдох мятного воздуха на рассвете – резкий, холодный, бьющий в нос, но обещающий целый день чего-то по-настоящему удивительного.

А когда мы, закончив разговор, вышли на залитую слепящим солнцем улицу, он, к моему величайшему удивлению, не сразу ушел. Постоял рядом, задумчиво глядя куда-то в сторону выезда из города.

– С мятой приду через пару дней, – бросил через плечо и, не прощаясь, зашагал прочь своей легкой, хищной и совершенно не крестьянской походкой.

Но я успела заметить, что углы его губ дрогнули в подобии сдержанной, но все же настоящей улыбки. И этого было достаточно, чтобы все вокруг – и шумный город, и золотое солнце, и даже пыль под ногами – казалось, заиграло новыми, яркими красками.

Работа с Лисом напоминала попытку приручить дикого лесного кота, что смотрит на тебя из чащи горящими глазами, в которых читается и любопытство, и готовность в любой момент скрыться в своей норе. С одной стороны – осторожность, шипение и готовность в любой момент пуститься наутек. С другой – растущее любопытство и странное, щемящее удовольствие от этой опасной, непредсказуемой игры.

Наши «деловые встречи» проходили на опушке леса, у подножия Лисьей горки. Он приходил с холщовой сумкой, набитой душистыми травами, я – с отцовским дневником и горсткой наших первых, еще несовершенных, мыльных образцов. Мы садились на старый поваленный дуб, поросший мхом, и начинали наш странный ритуал.

– Мята слишком сильно перебивает чабрец, – говорила я, закрыв глаза и вдыхая аромат очередного экспериментального брусочка. – Она его не дополняет, а душит. Нужно уменьшить пропорцию. На треть, может быть.

– Ты ее неправильно сушишь, – парировал он, не глядя на меня, а внимательно разглядывая травинку у себя в пальцах. – В тени, на сквозняке нужно. На солнце все эфиры улетучатся, останется одна горечь. Тонкость.

Это слово – «тонкость» произнесенное его низким, немного хриплым голосом, звучало для меня как величайший комплимент. И я с удивлением ловила себя на том, что не злюсь на его порой бесцеремонные замечания, а жадно впитываю их. Он не знал химических формул, но знал язык земли, шепот трав и тайну ветров. Его знания были не добыты из книг, а выстраданы, выхожены босиком по горным тропам, выношены в тишине одиноких ночей. И в этой первобытной мудрости была своя, дикая и непреложная поэзия.

Глава 25
Кабан

А в это время наш «тыл» устраивал собственные шумные безумства. Как-то раз Кир и Аленка, вдохновленные нашей «алхимией», решили, что тоже способны на великое открытие, и принялись варить «эликсир непобедимой храбрости» из всего, что плохо лежало в саду и на огороде.

В ход пошли лепестки роз, щепотка жгучего перца (героически украденная у ворчащей поварихи), горсть одуванчиков и, по уверению Кирилла, «самые отважные» дождевые черви для «особой магической вязкости».

Результат, обладавший чудовищным ароматом, напоминавшим одновременно скисший суп и разгневанного скунса, они попытались в порядке эксперимента скормить бедной, ни о чем не подозревавшей Молли.

Лошадь, благоразумно понюхав предложенное «угощение», фыркнула с таким ледяным презрением, что оба экспериментатора чуть не свалились в ближайшие кусты смородины, а потом еще полчаса не могли уняться, хохоча и валяясь на траве.

Бестия, тем временем, нашла себе новое, достойное ее высокого происхождения развлечение – охоту на солнечных зайчиков. Она могла часами сидеть в статуе неподвижного идола, а потом с грацией пушистой молнии бросаться на предательский блик света, скользящий по стене или полу. Потом, с видом великой победительницы, повергшей целое племя световых духов, она усаживалась в своей королевской позе и начинала тщательно вылизывать лапы, будто только что одолела огненную саламандру и смывала с себя следы эпической битвы.

И вот в один из таких, казалось бы, идиллических дней, Лис неожиданно предложил показать мне, где именно, на каком именно склоне, под каким камнем рождается та самая, особенная, строптивая мята.

Мы углубились в лес. Свет здесь был изумрудным, жидким и таинственным, он пробивался сквозь кружево листвы и ложился на землю дрожащими пятнами. Воздух пах хвоей, влажной землей, грибами и чем-то неуловимо цветущим и горьким. Я шла за ним, глядя на его широкую спину, на то, как ловко и бесшумно он обходит корни и камни, и чувствовала, как что-то старое, колючее и настороженное во мне потихоньку тает, словно утренний иней под первыми лучами солнца.

– Вот, – он остановился у небольшой, скрытой от посторонних глаз поляны, залитой лучами солнца. – Смотри.

Поляна была покрыта низкорослым, стелющимся кустарником с мелкими, почти серебристыми от опушки листочками. Он сорвал один, нежно растер между большим и указательным пальцами и поднес к моему носу. Аромат ударил в голову, свежий, ослепительный и холодный, как удар стали, с горьковатой, пьянящей пряностью где-то на послевкусии. Это был не просто запах мяты. Это был запах утреннего ветра, голых скал, свободы и его, Лиса.

– Красиво, – выдохнула я, сама не зная, говорю ли я о поляне, о мяте или о том, как свет ложится на его суровое, сосредоточенное лицо.

Он встретил мой взгляд, и в его глазах, обычно таких закрытых и недоверчивых, что-то дрогнуло, пошатнулось. В них мелькнула какая-то глубокая, неуверенная нежность. Его губы чуть приоткрылись. Казалось, вот-вот, секунда, и он скажет что-то важное, то, что переломит ход всей нашей странной войны.

Но в этот самый миг из-за густых зарослей папоротника раздался оглушительный треск ломающихся веток, и на поляну, фыркая, роя землю клыками и сверкая маленькими, полными слепой ярости глазками, вывалился огромный, разъяренный секач.

Время замедлилось, стало вязким и тягучим, как мед. Я застыла на месте, парализованная животным страхом, который сковал все мышцы. Кабан, увидев нас, издал короткий, визгливый рев и, не раздумывая, сделал разгон в мою сторону.

И тогда Лис среагировал. Не думал, а среагировал – молниеносно и безошибочно. Он не оттолкнул меня в сторону, а резко, почти падая, шагнул вперед, оказавшись живым щитом между мной и несущимся разъяренным зверем. Он издал низкий, гортанный, первобытный крик, ударив себя кулаком в грудь – звук, полный такой дикой, древней мощи и вызова, что у меня по спине побежали ледяные мурашки.

Кабан, огорошенный этим неожиданным поведением двуногого, на мгновение замер в нерешительности. Этого мгновения хватило. Лис, не сводя с него глаз, нагнулся, схватил валявшуюся под ногами толстую сухую палку и метнул ее точно в морду животному. Тот взвизгнул от неожиданной боли и ярости и ринулся уже прямо на него.

Все произошло за какие-то секунды. Лис успел увернуться от первого слепого удара, но острый, как бритва, клык все же зацепил его плечо, порвав рубаху и оставив на смуглой коже короткую, но глубокую алую полосу. Он не вскрикнул, лишь резко, с присвистом выдохнул воздух. Кабан, не добившись своего, фыркнул, развернулся и, ломая кусты, с тем же свирепым визгом скрылся в чаще.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я стояла, дрожа, не в силах пошевелиться. Лис повернулся ко мне. Его лицо было бледным, но взгляд – ясным и сосредоточенным.

– Целá? – голос был хриплым.

Я смогла лишь кивнуть, судорожно глотая воздух. Потом мой взгляд упал на его плечо. Кровь обильно проступала сквозь разорванную ткань и уже заструилась по руке.

– Вы ранены!

– Пустяк, – отмахнулся он, но я уже подбежала к нему.

– Пустяк? Да вы истекаете кровью!

Не думая, сорвала с подола своего платья длинную полосу чистой ткани. Мои пальцы дрожали, когда я прижимала ее к его горячей ране. Он не сопротивлялся, стоял неподвижно, и я чувствовала под пальцами жар его кожи, твердую мускулатуру плеча. Так близко я к нему еще не была. Он пах солнцем, лесом, мятой и чем-то еще, сугубо мужским, диким, тревожащим и сладко манящим.