Текст книги "Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 18
Работа началась

– Да, ошибся барон, доверился волку в овечьей шкуре, за дочку потому что радел, – продолжил Абель. – А кто не ошибался? Кто за своего ребенка сердце не готов был из груди вынуть и отдать, лишь бы дитя счастливо было? Кто не промахивался, выбирая, кому верить?

Портной перевел дух, и его взгляд стал жестким.

– Других шансов у нас все равно нет. Так чего же вы тут кобенитесь, а? Гордость свою бессмысленную, голодную тешите? Она работу дает. Настоящую. Крышу над головой и котел с похлебкой в голодное время. А вы… вы благодарить ее должны за то, что она не махнула на нас рукой, как на прокаженных, а вернулась! Душу свою к нашим проблемам приложить хочет!

В таверне стояла полная, оглушительная тишина. Мастер Абель, отдышавшись, повернулся ко мне и его взгляд смягчился.

– Я, миледи, хоть и стар, но иглу держать умею, – сказал он уже обычным своим скрипучим голосом. – Шторы там, половики… могу и кое-что починить. Да и сундуки с тараканами выпотрошить могу. Чем смогу, помогу. Авось и пригожусь где. Если, конечно, не прогоните.

И он, не дожидаясь ответа, тяжело опустился на скамью рядом со мной, демонстративно положив свои натруженные руки на стол. Это был не просто жест. Это была позиция. Присяга.

И после этого тишина в таверне стала другой. Она была уже не враждебной, а задумчивой, взвешивающей, решающей. И первый, кто нерешительно, словно ступая по тонкому льду, поднялся и направился к нашему столу, был тот самый хриплый мужчина из темного угла.

Утро в поместье Дэй началось не с соловьиных трелей, а с оглушительного треска рушащейся стены плюща, который много лет душил восточное крыло, как паразит. Я стояла на пороге, вдыхая воздух, пахнущий не пылью забвения, а свежей щепой, пОтом, дымом костров и чистой, ничем не разбавленной целеустремленностью. Сердце пело. Нет, оно кричало в унисон с пилами и топорами, выплескивая наружу целую симфонию восторга!

Двор, еще вчера бывший царством уныния и бурьяна, превратился в гигантский муравейник, кипящий деятельной жизнью. Несколько крепких мужиков во главе с Ванькой, тем самым рыжим сорванцом, с гиканьем, шутками и дружным «раз-два, взяли!» валили бурелом и выкорчевывали лопухи, достигавшие мне до плеча. Женщины с граблями и металами проворно сгребали горы мусора в тлеющие костры, от которых вкусно, по-домашнему пахло горелой сухой травой.

Над всем этим царил Гораций, мой верный дворецкий. Он, облаченный в свой потертый, но безупречно чистый и выглаженный фрак, с огромной папкой в руках обходил рабочие группы, давая указания с видом опытного фельдмаршала, который готовился к генеральному сражению.

– Семен, осторожнее с этой балкой, она еще послужит! – его скрипучий голос резал воздух. – Марья, загляни в кладовую у кухни, посмотри, уцелели ли там бочки для солений! И проверь уксус, авось не выдохся!

Я не могла больше стоять без дела как памятник самой себе. Засучив рукава своего простого холщового платья (одного из тех немногих, что не были усыпаны жемчугом, а потому не заинтересовали моего бывшего дракона), решительно подошла к группе женщин, выносивших из холла осколки той самой разбитой люстры.

– Давайте помогу, – сказала, протягивая руки к огромному, запыленному ящику, набитому хрустальными слезами прошлого.

Женщины переглянулись. Самая старшая из них, Агафья, с лицом, как печеное яблоко, скептически хмыкнула, вытирая пот со лба тыльной стороной кисти:

– Миледи, да вы же занозы понасажаете! Это не барская работа. Неприлично.

– С сегодняшнего дня – самая что ни на есть барская, – улыбнулась им и схватила одну из ручек ящика.

Он оказался чертовски тяжелым. Но я стиснула зубы и потащила, чувствуя, как напрягается спина. Через секунду ко второй ручке присоединилась мозолистая ладонь Агафьи. Она ничего не сказала, лишь кивнула мне с едва заметным, но безошибочно читающимся одобрением.

Пока я таскала хлам, чувствуя приятную усталость в мышцах, мой брат и его новая «тень» устраивали свои собственные подвиги. Кир и Аленка, вооружившись палками, как мечами, «очищали» дальний угол двора от «полчищ злых крапивных троллей». Их воинственные крики, азартные споры и взрывы хохота были самой лучшей музыкой, которую я слышала за последние годы.

А на центральном парадном крыльце, на единственном уцелевшем стуле с резной спинкой, восседала королева Бестия. Моя некогда белоснежная, а ныне приобретшая легкий дымчатый оттенок кошка. Она привела себя в идеальный порядок, вылизала каждую шерстинку и теперь наблюдала за суетой смертных с видом Ее Величества, инспектирующей верных подданных. Время от времени она снисходительно подмигивала мне, будто говоря: «Ну, наконец-то ты занялась чем-то полезным. Так держать. Но и покормить меня не забывай».

К полудню двор был почти расчищен. Открылся вид на когда-то парадный вход, и даже проглянуло одно из окон, не заколоченное досками. Мы с гордостью оглядывали результаты своего труда этого общего, выстраданного чуда. Гораций, подойдя ко мне, вытер лоб и произнес с легкой дрожью в голосе:

– Барон… то есть, ваш отец, миледи, был бы счастлив это видеть. Он всегда верил, что этот дом должен жить.

От его простых, но таких важных слов у меня ком встал в горле. В этот миг я чувствовала себя не разорившейся аристократкой, вернувшейся на пепелище, а полководцем, одержавшим первую, важнейшую победу – не над врагом, а над равнодушием и забвением.

Но, как это часто бывает в жизни, триумф длился недолго.

Глава 19
Ночной гость

Солнце, жаркое и беспощадное, пекло спины работников, превращая капли пота в соленые ручьи. Воздух звенел от стука топоров, скрипа лебедок и счастливого гомона. Я, утирая лоб, с чувством глубочайшего удовлетворения наблюдала, как Ванька и Гришка ловко укрепляют новую балку на месте сгнившей. Казалось, сама жизнь, густая и сладкая, как спелый мед, возвращается в эти прокопченные стены.

И в этот миг из-за ворот, подняв удушливую, рыжую тучу пыли, выползла телега, запряженная усталой, понурой клячей, похожей на усталого, больного жука. Это был Лука, местный торговец, у которого Гораций с утра заказывал провизию для нашей внезапно разросшейся артели. Мы с радостной надеждой смотрели, как он, кряхтя, разгружает мешки с мукой и крупами, скатывает по доскам скрипучие бочонки с солониной.

– Вот счет, миледи, – Лука, старательно избегая моего взгляда, протянул Горацию свернутый в трубку засаленный листок.

Старик развернул его, и его лицо, сиявшее от гордости всего минуту назад, мгновенно посерело и словно обвисло, как промокший пергамент. Он молча, с тяжелым вздохом, передал бумагу мне.

Цифры на ней заплясали перед глазами, сливаясь в один устрашающий узор. Они были чудовищными, нереальными. Минимум половина моих скромных, с таким трудом спасенных от жадного Джардара сбережений, все, что я сумела припрятать и вывезти из драконьего логова, легко съедалось этим одним списком. А ведь это была только еда на пару недель.

А еще нужны инструменты, гвозди, стекла для окон, смола, лекарства. Много всего. Но положенная мне «горькая выплата» еще не поступила на банковский счет – бывший муженек и не думал торопиться. Что же делать, как обеспечить работников необходимым? Как сдержать данное им слово? Голова пошла кругом.

– Гораций, – тихо прошептала, чувствуя, как по спине бегут противные, злорадствующие мурашки. – Этого… этого не хватит на месяц. Даже на еду.

Он тяжело, как будто на его плечи снова взгромоздилась вся тяжесть разорения, кивнул, и его верные, умные глаза отражали ту же горькую, беспощадную правду.

– Знаю, миледи, знаю. Цены взлетели… а у нас…

Радость, такая яркая и хрупкая, лопнула, как мыльный пузырь, столкнувшись с суровой стеной реальности. Я смотрела на оживший, наполненный шумом двор, на смеющихся, играющих с котятами детей, на усталые, но воодушевленные лица людей, которые поверили мне. И осознавала страшную вещь: я могу накормить их надеждой, но этого недостаточно, чтобы наполнить желудки. А без этого все наше прекрасное, общее начинание рухнет в одночасье, так и не успев по-настоящему начаться.

Сжавшись, сунула руку в карман. Там лежала одна-единственная безделушка, уцелевшая чудом – маленькая брошь в виде феникса, раскинувшего крылья, подаренная отцом на шестнадцатилетие. Последняя ценность, не ушедная в бездонное нутро дракона. Я сжала ее в кулаке так, что золото впилось в ладонь. Она была теплой от тела. Недолговечным топливом для нашей скромной, хрупкой мечты.

«Нет, – сказала себе упрямо, глядя на взъерошенный затылок Аленки и сосредоточенное личико Кира, строящего замок из досок. – Я не сдамся. Придумаю что-нибудь. Обязательно придумаю».

Но пока что от этой мысли на душе было так же горько и пусто, как от едкого дыма наших костров, в которых сгорало отслужившее свое прошлое, а будущее все еще было окутано густым, непроглядным туманом неизвестности.

Если днем поместье напоминало разворошенный муравейник, то ночью оно превращалось в царство теней, скрипящих половиц и протяжно вздыхающих, безобидных призраков. Но даже эти призраки, похоже, устали от дневной суеты и притихли, убаюканные мерным разноголосым храпом двадцати с лишним человек, расположившихся на ночлег в наименее развалившихся комнатах.

Я лежала на узкой походной кровати в бывшем кабинете отца, слушая этот странный, но удивительно умиротворяющий хор – от басистого посвистывания Горация за стеной до тоненького, по-детски беззащитного сопения Кира, что свернулся калачиком рядом, будто маленький ежик.

День был насыщенным не только трудом, но и сложной детской дипломатией. После работ Кир и Аленка, как два мудрых полководца, заключили официальное перемирие с местной ребятней. Переговоры, по словам брата, проходили под старым дубом и включали в себя демонстрацию ловкости (Аленка забралась на самую высокую ветку), проверку на смелость (Кир, бледнея, потрогал живую и очень недовольную таким панибратством огромную жабу) и обмен стратегическими запасами (сушеные яблоки и карамельки Кира на три замысловатых камешка, подобранных Ванькой – «зуб даю, волшебные!»).

К вечеру они уже были неразлучны и, как стая прожорливых воробьев, опустошили котел с картофельной похлебкой, громко и счастливо, взахлеб обсуждая, как завтра, вооружившись фонарем и палками, будут «штурмовать» чердак главной башни, где, по слухам, завелось привидение с серебряной треуголкой.

Я улыбалась, глядя на них, и это теплое чувство хоть ненадолго, но все же отгоняло гнетущие мысли… Кажется, дружба, скрепленная общим врагом в лице жгучей крапивы и общего открытия в лице потайного хода в стене амбара, и впрямь самая крепкая на свете.

Усталость валила с ног свинцовой тяжестью, но долгожданный сон, как назло, не шел. В голове вертелись злополучные цифры из того непомерно раздутого счета, словно злые чертики, пляшущие на костях моих надежд. Я ворочалась с боку на бок, слушая, как где-то за стенкой мышь с явно аристократическими замашками с аппетитом и методичностью грызла балку, – видимо, единственная обитательница поместья, что ни в чем себе не отказывала и не знала ставшего уже у нас ругательным слова «кредитор».

И тут тишину – густую, почти осязаемую, разорвал звук. Не привычный скрип и не безобидная мышиная возня. А низкое-низкое, предупреждающее урчание. Оно исходило из-под двери и было таким грозным, что по коже побежали ледяные, перепуганные, как и я, мурашки.

Бестия! Это она, точно. Что же так насторожило мою любимицу?

Я приподнялась на локте и затаила дыхание, вслушиваясь. Урчание перешло в короткий, шипящий выдох, каким кошки выражают крайнюю степень неприязни к самым отъявленным негодяям – например, к соседскому наглому псу, что имеет дерзость рычать на кошку, или почтальону, что наступил нашей королеве на хвост.

А затем Бести зашипела, как настоящая кобра. Мое сердце заколотилось с бешеной силой, отдавая в виски. Что же там такое происходит? Грабители нагрянули? Так брать-то нечего. Шпионы Джардара пожаловали? Незачем, достаточно просто в таверне кого-нибудь из лодырей, что там днями напролет просиживают штаны, разговорить за пинту кваса, и все новости тут же узнаешь.

Накинув поверх ночной рубашки потертый, но теплый халат и схватив тяжелый подсвечник – мое единственное оружие, я крадучись, как тень, вышла в коридор.

Лунный свет, холодный и призрачный, пробиваясь через разбитое окно в конце зала, рисовал на полу причудливые, мягко колышащиеся узоры. Бестия сидела у тяжелой дубовой двери, ведущей в старый флигель, тот самый, что когда-то служил библиотекой. Ее спина была выгнута дугой, хвост хлестал по пыльному паркету с гневной силой, а глаза горели двумя ярко-зелеными фонарями, устремленными вглубь темного зияющего проема.

– Кто здесь? – тихо, но с той твердостью, на какую только была способна, спросила я, поднимая подсвечник повыше, как древний воин свой меч.

И в ответ из тьмы, из самой сердцевины черноты, на меня уставились два других огонька. Не зеленых, а… горящих. Как тлеющие в пепле угли, готовые вспыхнуть в любой момент. Потом они сдвинулись, и в полосу бледного лунного света, медленно и бесшумно, вышел он.

Лис!

Глава 20
Почти прикосновение

Мужчина вышел из тьмы, словно сама ночь породила его. Беззвучно. Без предупреждения. Лис. Он стоял, прислонившись к косяку двери, безмолвный и недвижимый, словно одна из теней этого замка, навсегда вросших в ее стены. На нем не было рубахи, лишь темные, плотно облегающие штаны, и лунный свет лепил из его торса живую, дышащую скульптуру. Каждый мускул на его животе был вырезан напряжением, тени ложились в углубления между кубиками, подчеркивая нечеловеческую прорисовку пресса.

Широкие плечи, мощная грудная клетка, на которой луна выхватывала причудливый танец света и тени – он был воплощением дикой, первозданной силы. В его черных, спутанных волосах, словно паутинки, запутались серебряные нити лунного света, а в глубине темных глаз плясали крошечные, хищные огоньки, словно угли в пепле.

– Графинюшка не спит? – голос прозвучал тихо, но ясно, низкий бархатный бас, нарушающий ночную тишину, как камень, упавший в стоячую воду лесного омута. Он обжег меня, этот голос, прошел по коже мурашками. – Боится, что мыши украдут последние кружева? Или, может, ей призраки прошлого не дают покоя? Или… может, она ждала кого-то?

Я опустила подсвечник, ибо острое, примитивное желание швырнуть его в это наглое, прекрасное, дьявольское лицо яростно боролось во мне с внезапным, идиотским облегчением, что это не наемный убийца Джардара. И с чем-то третьим, темным и влажным, что зашевелилось внизу живота при виде его обнаженного торса, влажного, будто он бежал сюда через ночные поля.

– Что вы здесь делаете? – прошипела, делая шаг вперед, навстречу этой ночной загадке, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Решили проверить, не украла ли я фамильные портреты для растопки? Или, может, счетчик поставили у входа, чтобы учесть каждый мой неверный шаг? Или просто решили продемонстрировать свою… физическую состоятельность в столь неурочный час?

Бестия, видя, что хозяйка взяла ситуацию под контроль, перестала шипеть, но не спускала с него глаз, свернувшись у моих ног клубком напряженной бдительности, ее шерсть дыбом.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно, лишь уголки его глаз, этих бездонных колодцев тьмы, дрогнули. Он медленно, с хищной грацией, оттолкнулся от косяка и сделал шаг ко мне. Его движения были плавными, как у большого кота, готовящегося к прыжку. Каждый шаг был наполнен сдерживаемой силой.

– Интересно стало, – произнес Лис, и его голос стал тише, интимнее, отчего по моей спине пробежал ледяной озноб, смешанный с пьянящим жаром. – Шум стоял днем такой, будто армию тут расквартировали. Решил посмотреть, не начала ли ты замок на дрова разбирать, чтобы в столицу с деньгами сбежать. Проверить, оправдываешь ли ты мои самые худшие ожидания. Или… вдруг разочаровываешь.

Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, вдыхала запах – не просто дыма и хвои, а чего-то дикого, горького, возбуждающего, как сам ночной ветер. Мое сердце колотилось, как пойманная птица.

– О, как трогательно! – скрестила руки на груди, чувствуя, как знакомый, уже почти родной гнев придает мне сил, пытаясь скрыть дрожь в коленях. – Ваша забота просто умиляет! Можете спать спокойно, я пока только сорняки выношу. Но список на будущее составлю, непременно включу в него пару балок из вашей хижины! И, возможно, ваше высокомерное самодовольство в придачу!

– Моя хижина, как ты ее высокомерно назвала, стоит на твердой, не заложенной несколько раз земле, а не на долгах и фантазиях, – парировал он, и его глаза, полыхнувшие золотистым огнем, сузились до опасных щелок. Наклонился ко мне, и его горячее дыхание коснулось моего лица. – И я не заставляю голодных, настрадавшихся людей горбатиться за миску похлебки да сладкую сказку. Я не торгую воздухом, графиня.

Это было ударом ниже пояса, точным и безжалостным. Мигом вскипевшая кровь бросилась мне в лицо, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

– А что вы предлагаете им, о мудрейший из отшельников? – голос мой задрожал от ярости и от чего-то еще, от того, как его близость сводила меня с ума. – Сидеть сложа руки и смотреть, как их дети пухнут с голоду, и гордиться своей кристальной принципиальностью? Да, я не могу заплатить им золотыми! Но я даю им еду, кров над головой и, да, надежду! А вы? Вы что им даете? Кроме своих язвительных комментариев, сделанных из безопасной тени вашего леса⁈ Вы прячетесь, Лис! Прячетесь от мира, от людей, от самой жизни!

Мы стояли друг напротив друга в призрачном лунном свете, как два зверя, готовые в любой миг броситься в драку, чтобы когтями и зубами доказать свою правоту. Грудь его вздымалась, и я видела, как играют мускулы на его торсе, чувствовала магнитное притяжение, что тянуло меня к нему, вопреки всему – вопреки гневу, обиде, здравому смыслу.

Но в его взгляде, пристальном и изучающем, уже не было той прежней, леденящей ненависти. Было что-то другое… Напряженное любопытство. Недоумение. И… голод? Словно он увидел перед собой нечто, что начисто отказывалось вписываться в приготовленную им для меня тесную канву «избалованной столичной фифы». Достойный противник или… добыча?

Лис молча смотрел на меня несколько томительных, тягучих, как смола, секунд, его лицо в полумраке было нечитаемо.

– Надежда – плохое топливо для печки, – наконец произнес, и в его голосе прозвучала не язвительность, а какая-то усталая резонность. – Зимой от нее не согреешься. – Он медленно, не отрывая от меня горящего взгляда, поднял руку.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы, шершавые и обжигающе горячие, почти коснулись моей щеки, остановившись в сантиметре от кожи. От этого почти прикосновения по всему телу пробежал разряд.

Его слова повисли в воздухе, густые и многозначительные. Пальцы все так же парили в миллиметре от моей кожи, и все мое существо кричало, требовало этого прикосновения, этого завершения.

И прежде чем нашлась что ответить, прежде чем мое тело предательски не качнулось ему навстречу, он резко развернулся. Его тень скользнула по стене, и он бесшумно растворился в темноте коридора, будто его и не было. Только легкое движение воздуха, пахнущего дымом, хвоей и чем-то невыразимо соблазнительным, и настороженное подергивание ушей Бестии выдавали его недавнее присутствие.

Я осталась стоять одна посреди лунного зала, с бешено колотящимся сердцем и путаницей в голове. Он пришел… просто посмотреть? Убедиться, что я – именно та, кем он меня считает? Или он пришел проверить границы? И если да, то почему в его глазах в последний миг читалось почти… дикое желание?

Глава 21
Сокровище

Утром, едва первые лучи солнца позолотили остроконечные крыши, мы с Киром и Аленкой вышли во двор, чтобы начать новый день битвы с запустением, Ванька, вездесущий, как домовой, уже копошился у забора.

– Миледь! Эй, миледь! Глянь-ка, чо тут! – крикнул он, возбужденно размахивая руками.

У самых ворот, прислоненные к грубо, на скорую руку сколоченной из свежих досок калитке, стояли два немых свидетельства ночного визита. Аккуратные тюки из добротной, грубой холстины, и увесистые, туго набитые мешки, из которых выглядывали крупные, чуть запыленные, но явно отборные картофелины. Рядом красовались мешки поменьше – с луком, репой, морковью и мукой.

Целое сокровище!

Ни записки, ни подписи. Ничего. Просто… молчаливыйподарок. Анонимный. Или, может, первый, нерешительный камень, брошенный в воду наших с Лисом отношений. Дружеских, размеется. Добрососедских.

Агафья, проходя мимо с ведром воды, хмыкнула, достав из мешка пару картофелин:

– Картошка-то, гляжу, отменная. С Лисьей горки, чай. Там почва такая, каменистая, картошка на ней крепкая поднимается, не водянистая. Да и не козявочная. Такую одно удовольствие чистить. Да и на хранение – самое оно.

Я потрогала холстину. Материал был грубым, но прочным, отлично дышащим и практичным. Идеально подходил для рабочей одежды, для ежедневного тяжелого труда. То, чего нам так отчаянно не хватало.

Я посмотрела в сторону леса, за которым, как я знала, лежали его, Лисьи, угодья. Первая, неохотная, но оказанная без и просьб, без расчета на благодарность, помощь. Признание? Нет, слишком громкое и преждевременное слово. Скорее, первая, едва заметная трещина в высокой и неприступной стене его недоверия. И, черт побери, это смутное, теплое и упрямое чувство в груди было куда приятнее вчерашнего гнева.

Но, хоть подарки соседей – это и замечательно, надо действовать самой. Чем вскоре и займусь.

Бестия, величественно выйдя на крыльцо, сладко потянулась, облизнулась и посмотрела на меня с выражением, которое можно было прочитать лишь одним способом: «Ну, наконец-то этот упрямый своенравный двуногий начал проявлять признаки разума».

Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я, Маттэя Дэй, буду проводить свои дни, сражаясь с паутиной вековой толщины и расшифровывая записи увлеченного алхимика с отвратительнейшим почерком, я бы рассмеялась ему в лицо. А теперь… Теперь это была моя странная, но насыщенная повседневность.

Деньги, те самые, что я так бережно прятала, таяли на глазах, быстрее, чем утренний иней под первыми лучами солнца. Горькое, холодное осознание этого висело над замком дамокловым мечом, отравляя радость от каждого расчищенного угла, от каждой улыбки работников. Нужен был доход. Быстрый, как удар молнии. И в моей голове, отполированной до блеска отчаянием, наконец-то созрела первая, здравая идея.

– Мыловарня, – объявила я за скудным завтраком, состоящим из овсяной каши и последних, чуть сморщенных яблок из нашего заброшенного сада. – Отец когда-то снабжал своим мылом пол-графства. Оно славилось, как отменное. Это наш шанс. Мы возродим мыловарю!

Гораций, доедая свою порцию с церемонной, неизменной медлительностью, тяжело вздохнул, отложив ложку:

– Рецепты, миледи, утеряны. Старый мастер Олав ушел, а записи… ваш отец, помнится, все экспериментировал, записывал шифром. А ингредиенты… Нужна щелочь чистейшая, масла качественные, эфирные вытяжки… Дорогое это удовольствие. И рискованное.

– Значит, найдем! – с непоколебимым, в основном наигранным, но от того не менее жарким оптимизмом заявила я, встав из-за стола. – Рецепты – расшифруем. Ингредиенты… найдем замену, свое, местное! Аленка, Кир, вы со мной? Нам нужны глаза-алмазы, чтобы найти нужные травы, и носы ищеек, чтобы вынюхать, где что растет! Наша охота начинается!

Моя «команда» отреагировала с энтузиазмом, достойным великого похода и захвата неприступной крепости. Кир, нахлобучив набекрень свою новую холщовую шапку, сшитую мастером Абелем, тут же начал изображать кровожадного сыщика с хищным взглядом.

– Все тайное станет явным! – провозгласил он, сурово щурясь. – Ни один рецепт не уйдет от нас!

Аленка, не говоря ни слова, с деловым видом сунула за пояс свою вечную рогатку – видимо, на случай, если рецепты придется добывать силой у особо несговорчивых пауков или если мы наткнемся на стражей в лице мышиного короля.

Мыловарня располагалась в отдельном, почерневшем от времени и влаги каменном здании у реки. Дверь, когда-то крепкая, а ныне подгнившая снизу, отворилась с протяжным стоном, выдохнув на нас тяжелое дыхание забвения – запах столетий, пыли, старой древесины и чего-то кисло-сладкого, напоминающего о давно забытых экспериментах.

Внутри царил хаос, достойный писательского пера: опрокинутые медные котлы, похожие на панцири сраженных великанов, полки, заваленные почерневшими склянками, и повсюду – паутина, такая густая, тяжелая и узорчатая, что, казалось, ею можно было бы поймать не только мух, но и зазевавшееся привидение.

– Фу! – фыркнул Кир, отпрыгивая от клубка пыли, поднятого его же сапогом, и отряхиваясь. – Здесь даже призраки, наверное, чихают от пыли.

– Не отвлекайся, сыщик, – строго сказала я, ощущая, как легкий трепет смешивается с азартом. – Наше сокровище здесь. Ищем любые бумаги. Книги, свитки, записки на клочках пергамента. Все, что пахнет знанием, а не плесенью.