Текст книги "Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава 14
Стрекоза

Из кустов у дороги донесся сдавленный хохот. Я нахмурилась, чувствуя, как в душе закипает раздражение, и шагнула в сторону зарослей. Хватит с нас незваных гостей и внезапных атак!

– Кто здесь? – крикнула и потребовала, – выходи!

Вместо ответа – еще один камешек, уже прицельно в меня, но я успела увернуться, и он звонко ударился в валун позади. Терпение мое лопнуло. Я сделала вид, что ухожу, и из кустов, фыркая от смеха, выскочил сорванец в заляпанной грязью рубахе и с рогаткой в руках. Рыжий, веснушчатый, озорной.

– Попал! Три раза попал! – ликовал он, подпрыгивая на месте. – Прямо в цель!

Но его торжество было недолгим. Кир, перестав изображать милого и послушного баронета, с рыком, достойным самого Джардара в гневе, бросился на обидчика, как злобный дикий пес.

– Ах ты, стрекоза горбатая! – завопил он, цепляясь за мальчишку. – Шпион драконий, вот я тебя ща!

Завязалась потасовка, больше похожая на клубок из рук, ног и облака пыли. Они катались по земле, путаясь в колосьях, и я уже собиралась их растаскивать, как вдруг… в разгар драмы с головы «сорванца» слетела потертая шапка.

И по плечам рассыпались густые, воронова крыла черные локоны!

Мы с Киром замерли. Из-под шапки на нас сердито смотрели большие карие глаза, а из груди вырывался гневный, но уже явно девичий, пронзительный возглас:

– Отстань, мелюзга противнючая!

– Ага! – фыркнул Кир, отскакивая и смахивая пыль. – Девчонка! Ну, ладно… Я девочек не бью. Это не по-джентльменски.

Он скрестил руки на груди с таким видом, будто объявил высший закон рыцарской чести. Мне оставалось лишь умилиться. Вот какого правильного братишку воспитала, не чета Джардару, который любил, уважал, холил и лелеял только себя. И пусть своих деток мне высшие силы не дали, он мне как родной сын, которым искренне горжусь!

А «девчонка» вскочила на ноги, отряхнулась с яростью маленького урагана, сверкнув на нас глазами, полными обиды и вызова, и, засунув руки в карманы порванных штанов на подтяжках, начала наступать на Кира – как разъяренный котенок на собаку. Ей оставалось только спину выгнуть дугой, распушиться колобком и злобно зашипеть, будто молоко, убежавшее на плиту.

– А вот я мальчишек мутузю только в путь! – заявила она, и в ее голосе звенела такая уверенность, что мой брат невольно отступил на шаг. – Ишь ты, графенок приезжий! Платье испачкать боится! Поди, у тебя и платочков бархатных, чтобы личико браское от пылюки протирать, цельный сундук!

– Я не графенок! – возмутился Кир, покраснев от подобного обвинения. – Я – Кирилл Дэй! И я могу драться!

– Можешь? – она окинула его насмешливым взглядом с головы до ног, будто оценивая тяглового коня на ярмарке. – А из рогатки стрелять? А по канату с крыши сарая спускаться? А в бабки сразиться? Нет? Так и знала, тепличное растение. Парниковая роза-неженка!

– Чегооооо⁈

Пришлось вмешаться мне, пока Кир не лопнул от возмущения, как перезрелый арбуз, что разваливается на части, едва в него втыкаешь нож.

– Довольно ругаться, – сказала я строго, глядя на юную зазнайку. – Стрелять из рогатки по людям – последнее дело. Ты из здешних?

Девчонка на мгновение смутилась, но тут же, собрав всю свою дерзость, снова выпрямилась, бросив на меня вызывающий взгляд.

– А то! Я – Аленка. Дочь мельника. А вы кто такие? И чего по нашим полям шляетесь? Драконьи прихвостни, поди?

– Я – Маттэя Дэй, – представилась ей, чувствуя, как странно и приятно снова произносить эту фамилию без чуждого «де Рагдар», что было клеймом на мне долгие годы. – А это мой брат. Мы… вернулись домой. Насовсем.

Лицо Аленки изменилось. Злость сменилась живым, жадным любопытством. Она обошла нас кругом, изучая, как диковинных зверей. Казалось, еще секунда и пощупает.

– Баронова дочка? Та самая, что за дракона вышла? – девочка присвистнула, и звук этот был таким же свободным и резким, как ветер в полях. – А вас-то чего назад принесло? Дракон сожрал все деньги и выплюнул? Или вы ему уже надоели?

От такой прямолинейности у меня перехватило дыхание. Кир, однако, фыркнул, найдя жостойный ответ:

– Мы от него сбежали! – с гордостью объявил он, выпятив грудь. – И кошка наша его поцарапала! И этот гад чешуйчатый теперь, наверное, ходит в синяках!

Аленка с явным, нескрываемым одобрением посмотрела сначала на меня, потом на Кира, и ее строгие глаза смягчились.

– Ну, раз сбежали… – протянула она, подбирая с земли свою бесформенную, потертую шапку и натягивая ее обратно на черные кудри. – Это другое дело. Молодцы ж, чего еще скажешь. А то мы уж думали, вы такая же, как муженек, жадная, спесивая, да и… – она не договорила, но все и так было понятно. – А чего сюда приперлися? – девочка склонила голову на бок.

– Мы ищем работников, – объяснила я. – Дом нужно приводить в порядок. Поля расчищать. Все начинать сначала.

Аленка задумалась, вертя в руках свою грозную рогатку.

– Работников… – проговорила она. – Мужики по чужим угодьям разбрелись, кто на заработки уехал. Стыдно им, что барона подвели, разорились все… да и не верили, что кто-то вернется. – Она вдруг хитро прищурилась. – А вы им заплатить сможете? Не потом, а сейчас? А то обещаниями сыт не будешь. Да и наслушались мы их вдоволь, от дракона того гадского. Вота они уже где у всех, – рубанула по горлу, – словеса-то эти гладкие, да воздушные. Ветер подул, и нету ни обещай, ни денег, ни дракона, ни работы.

Глава 15
Лис

Я сжала в кармане кошелек, в котором звенели последние монеты, не замеченные Джардаром. Чудом удалось их сохранить – потому что супруг попросту забыл, что у меня всегда имелась при себе небольшая сумма. На милостыню, какие-то небольшие траты в городе, «на булавки».

Скоро еще должна была поступить на мой опустевший банковский счет «горькая выплата» – положенная разведенным, а честно говоря, брошенным мужем женщинам. Единоразовая, маленькая подачка, предусмотренная законом. Но сейчас, в таких условиях, когда каждый грош на счету, и она пригодится.

– Сначала – едой смогу платить, – сказала честно. – Пока не наладим свое. А потом уже – деньгами.

К моему удивлению, Аленка не стала хмыкать. Она внимательно посмотрела на меня, будто взвешивая мою честность на невидимых весах, и затем кивнула, словно это было самое разумное и справедливое предложение за весь день.

– Едой тоже хорошо, – заключила девочка. – На пустое брюхо и сердце глухо, так у нас говорят. Ладно. Я по деревне пробегу, созову тех, кто руки не боится марать. Стариков да баб, они хоть и тихие, но руки у них золотые. Только, – она грозно ткнула пальцем в сторону Кира, – чтобы этот больше не джентельменил тут! А не накостыляю так, что мало не покажется. И научу всех девчонок с рогатками, чтобы в тебя стреляли, куда ни пойдешь! У нас такая банда, что не забалуешь. Усек, малОй?

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пулей помчалась по тропинке, оставив нас с Киром в облаке медленно оседающей пыли.

Брат смотрел ей вслед с новым, незнакомым выражением лица – смесью обиды, растерянности и неподдельного восхищения. Таких девчонок, как Аленка, он раньше не встречал. У соседей по замку Джаржара росли чопорные дочери, больше похожие на дорогих кукол. Окруженные няньками и гувернантками, эти тепличные создания умели хлопать ресничками, кушать мороженое маленькой золотой десертной ложечкой и громко реветь, если что было не по ним.

– Она… стрелять умеет, – с благоговейным придыханием произнес Кир наконец. – Интересно, а меня научит? Тэя, как думаешь, научит? – с надеждой уставился в мое лицо.

– Если будешь ее уважать и попросишь вежливо, то научит, конечно.

– Но у меня даже рогатки нет, – он сник. – Что я за мужчина такой, безрогаточный? Позор! – вздохнул горестно.

– Сделаю тебе рогатку, не кисни, – пообещала, ткнув его локтем в бок.

– А ты умеешь? – брат с недоверием и удивлением уставился на меня.

– Конечно, выросла ведь тут, – призналась и тут же похвасталась, – и стреляла лучше мальчишек. Рогатку мне папа делал.

– Миледи, да вы были сорванцом! – ахнул Кир.

– Еще каким! – я рассмеялась. – Выше всех забиралась на деревья. Рыбу удила, лягух ловила и кузнечиков и даже, – понизила голос, – коровьи лепехи собирала, чтобы Гораций огородик им удобрял!

– Ничего себе! А чего тогда порядочной графиней прикидывалась? – он прищурился.

– Сама не знаю. – Пожала плечами. – Но больше не буду, зуб даю! – щелкнула по переднему клыку. – Теперь я буду только самой собой!

Продвигаясь по пути умчавшейся стрекозы Аленки, мы с Киром вышли к дальнему полю, которое, в отличие от остальных, не было полностью заброшено. Здесь пахал землю человек. Вернее, не человек – сила природы.

Он шел за старинным, тяжелым плугом, влекомым парой могучих неторопливых волов, с такой легкой, почти небрежной мощью, будто вел их на прогулку, а не ворочал пласты тяжелой земли – спрессованной, заросшей травой за годы забвения.

Рубашка была сброшена, за поясом заткнут темный, выцветший местами от пота платок. Мускулы на его спине и плечах играли под загорелой до бронзы кожей, отсвечивая влагой и солнцем, как отполированный веками гранит. Каждое его движение было выверенным, полным сдержанной, звериной грации.

Когда он на мгновение остановился, чтобы дать волам передохнуть, и обернулся в нашу сторону, у меня перехватило дыхание.

Его лицо… оно не было просто красивым. Оно было опасно притягательным. Резкие, словно высеченные резцом умелого скульптора черты, высокие скулы, упрямый, сильный подбородок. А глаза… темные, как самая глубокая безлунная ночь, но с отсветами внутри, будто отдаленное зарево пожара. В них читалась не просто усталость от работы, а какая-то древняя, глубокая умудренность и скрытая боль, совсем не подходящая для простого пахаря.

– Это Лис, – коротко и почтительно представила его Аленка, вынырнув из придорожных кустов, как непоседливый, везде поспевающий гномик. – Он тут один за всех и пашет, и сеет, что может. Никто не просил. Сам решил, что земля без дела пропадать не должна. Говорит, что таким плодородным пахотным землям простаивать – преступление сущее.

Лис? Странное имя. И подходящее. В его осанке, в этом пронзительном взгляде было что-то дикое, хищное.

Он медленно, не спуская с нас глаз, вытер лоб платком, и его взгляд скользнул сначала по Аленке, потом по Киру, и наконец остановился на мне. Мужчина не сказал ни слова, не кивнул, не отвесил поклон, приветствуя, но в его молчании, в его открытой, прямой позе читалось так много, хоть книгу пиши. Взгляд был оценивающим, холодным, почти презрительным. Казалось, он видел насквозь – и мое столичное платье, и мои неумелые руки, и все мои прошлые ошибки. И, похоже, то, что он видел, ему не нравилось.

Глава 16
Графинюшка

– Говорят, вы работников ищете, – наконец произнес Лис. Голос был низким, бархатным, но с металлическим оттенком, будто два камня терлись друг о друга.

– Да, – кивнула я, заставляя себя говорить уверенно под этим испепеляющим, всевидящим взглядом. – Заплатить пока могу только едой. Но как только дела наладятся…

– Наладятся, – он перебил меня, и в его тоне прозвучала такая язвительная насмешка, что у меня по спине побежали холодные мурашки. – Слышал я это. От твоего отца слышал. Пока не приехал тот, с драконьим гербом на карете и жаждой наживы в глазах.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячая краска стыда и подхлестнутого им гнева.

– Со мной все иначе, – попыталась мягко возразить ему, но в голосе уже дрожали нотки раздражения.

– Конечно, иначе, – он усмехнулся коротко и беззвучно, и это было похоже на рычание волка перед атакой. – Ты ведь из столицы. В шелках, пусть и потрепанных. Приехала поиграться в хозяйку, понаделять бедняков несбыточными надеждами. Поманить куском хлеба, чтобы они за тебя ворочали эти камни и расчищали твое родовое гнездо. А потом, когда надоест романтика с грязью и нищетой, когда поймешь, что руки болят, а спина не разгибается, ты сядешь в свою карету – если ее, конечно, из грязи вытащат – и уедешь обратно, к своим балам и жемчугам. А они останутся. С еще бОльшими долгами и разочарованием. С пустыми закромами и вымотанными силами. С голодными детьми и злыми женами.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри начала закипать, смывая всю осторожность и благовопитанность, слепая, яростная волна гнева.

– Вы ничего обо мне не знаете! – голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту.

– Знаю, – его глаза, темные и пронзительные, сузились до двух щелочек. – Знаю твой тип. Избалованные фифы, думающие, что одним желанием можно вернуть к жизни мертвое. Ты даже плуг в руках не держала, небось. Только веер да чашку с чаем.

– А ты держал что-то кроме плуга и своего чудовищного высокомерия? – выпалила, делая шаг вперед – навстречу его презрению. – Ты судишь обо всех по себе? По тому, кто ты есть – наемный работник, которому платят гроши, но тот все ранво мнит себя вершителем судеб!

Он не смутился. Напротив, его губы тронула кривая, холодная и опасная улыбка, от которой стало по-настоящему страшно.

– Я знаю цену труду. И цену пустым, сладким обещаниям. Я не буду втягивать других в твое заведомо безнадежное предприятие. Убирайся отсюда, графинюшка. Играй в свои игры где-нибудь в другом месте. Здесь люди и так настрадались.

Мы стояли друг напротив друга, как два враждующих воина на поле боя, разделенные всего парой шагов. Воздух между нами трещал и искрился от непроизнесенных оскорблений и чистой, неприкрытой ненависти. Аленка смотрела то на него, то на меня с испугом и жадным интересом. Кир прижался ко мне, чувствуя животным чутьем накал страстей.

– Этот замок – мой дом! – прошипела я, теряя последние остатки самообладания и чувствуя, как слезы обиды подступают к горлу. – И я буду поднимать его, с твоим позволением или без! А ты… ты можешь и дальше пахать чужую землю и видеть во всех только худшее! Тебе, видимо, так проще!

Я резко развернулась, схватила Кира за руку и потащила прочь, прочь от этого невыносимого, дикого, прекрасного, отталкивающе притягательного и такого ядовитого мужчины.

– Ты ошиблась, графинюшка! – крикнул он мне вслед, и его голос, низкий и ясный, прозвучал как проклятие и предсказание. – Это не игра в добрую фею! И когда ты это, наконец, поймешь, будет уже слишком поздно! Для тебя и для них!

Я шла, не оборачиваясь, сжимая руку брата так, что у него, наверное, побелели пальцы, но он не издал ни звука. Ярость, алая и слепая, пылала во мне, затмевая все. Кто он такой, этот наглый, неотесанный хам⁈ Как он смеет так со мной разговаривать⁈

Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем гнева и обиды, шевелилось холодное, неприятное чувство. Оно ползло по душе, вызывая дрожь.

А что, если он… прав?

Деревня встретила нас настороженным, враждебным молчанием. Избы стояли тут еще крепкие, но с проседающими крышами, покосившимися ставнями, заборы кое-как подпирали жерди. Люди, сидевшие на завалинках или копошившиеся на кормальцах – огородах, при нашем появлении замирали, а потом поспешно уходили внутрь или демонстративно отворачивались, делая вид, что заняты чем-то чрезвычайно важным. Воздух был густ и тяжел от невысказанного упрека: «Опять эти господа. Опять несут нам что-то плохое. Неужели снова грядет смута и разорение?».

Таверна «Упрямый бык» располагалась в самом центре, в длинном приземистом здании с крошечными оконцами, похожими на бойницы. Дверь, низкая и потрескавшаяся, заставила меня пригнуться. Внутри пахло дымом, кислым пивом, жареным луком и влажной, непросушенной древесиной, которую кое-где уже тронула плесень. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, прорезанному лишь парой коптящих сальных свечей, отбрасывающих на стены гигантские, пляшущие тени.

За стойкой, похожий на высеченную из старого мореного дуба глыбу, стоял хозяин. Широкий в плечах, с руками, которые, казалось, могли с размаху перешибить хребет быку, упомянутому в вывеске. Лысая голова блестела в сумраке, как отлично отполированный булыжник, а седая окладистая борода скрывала половину лица. Маленькие, похожие на свиные, глазки бесстрастно, без капли интереса уставились на нас. На мне, в моем хоть и простом, но явно городском платье, он задержался дольше всего, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на презрение.

Глава 17
«Упрямый бык»

Собрав всю свою волю в кулак, я подошла к стойке, стараясь держать спину прямо и выглядеть уверенно.

– Добрый день. Можно два стакана кваса, пожалуйста.

Хозяин, не двигаясь, перевел тяжелый взгляд на запотевший глиняный жбан в углу, потом медленно, будто через силу, снова на меня. Молчание затянулось, стало тягучим и неловким. Он медленно, с преувеличенной, демонстративной неохотой, протянул свою могучую лапищу, схватил два потрескавшихся глиняных стакана, сунул их под крапчатый жбан и, налив не до верха, с глухим, звучным стуком поставил передо мной. Ни слова. Ни даже кивка. Только молчаливое, давящее осуждение.

Я положила на липкую столешницу монету. Он скосил на нее глаза, мотнул головой в сторону пустой, пыльной бочки, стоявшей на полу, куда гости бросали плату, и отвернулся, начав с усердием вытирать стойку грязной, засаленной тряпкой.

Мы с Киром, чувствуя себя изгоями, пристроились у дальнего столика, засыпанного крошками и такого липкого, что стоило отодрать от него стакан. Шепот, тихий, как шелест мышиных лапок по сухой соломе, пробежал по залу. Десяток пар глаз исподлобья, исподлобья, из-под нависших бровей пристально и недобро следил за нами. Я сделала глоток кваса – он был терпким, холодным и невероятно освежающим после пыльной дороги и жаркого солнца и того ядовитого разговора.

Откашлявшись, я поднялась. Ноги были ватными, а сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

– Люди Заречья! – начала громко. Голос чуть дрогнул, но я заставила его звучать тверже. – Я – Маттэя Дэй. Дочь вашего барона. Я вернулась домой. Я знаю, вам нечего ждать от фамилии Дэй, но наш дом, наш замок в таком же запустении, как и ваши надежды. И я ищу не слуг, а союзников. Наш дом… наш общий дом в запустении. И я ищу работников, чтобы помочь мне его восстановить. Не для моей прихоти, а чтобы все мы снова могли с гордостью называть эту землю своим домом!

В ответ – гробовое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием свечей. Никто не пошевелился. Кто-то кашлянул. Кто-то с презрением сплюнул в угол. Десятки глаз смотрели на меня с холодным, недоверчивым безразличием. И в этой тишине слова Лиса прозвучали в моей голове с новой, пугающей силой: «И когда ты это поймешь, будет уже слишком поздно…»

– Я знаю, вам не верится. – Мой голос прозвучал громче, зазвенев под низкими потолками. – Я знаю, вам уже надавали обещаний, которые рассыпались в пыль. Но я не мой отец, и уж тем более не мой бывший муж. Я не буду обещать золотых гор. Я предлагаю работу. Тяжелую, ежедневную. Сейчас – плата едой, кровом. Позже, когда мы наладим свое дело, поднимем шахту и мыловарню – деньгами. Но каждый будет получать по труду. Это я обещаю.

– Опять на «потом»? – раздался хриплый голос из темного угла. – Мы уже слышали эту песню. Пока вы там, в своем замке, даже если он разваленный, сыты будете. А нам чем детей кормить, пока ваше «потом» не настанет? Воздухом? Обещаньица ваши на тарелку положить, слезами полить, да ребятишкам голодным подать?

– Чем играться вздумала, барышня? – крикнул другой, молодой и озлобленный. – Сиськи приоткрой до пупа, да ступай на поиски нового богача, а нас не трожь! Наигралась в бедность, хватит, восвояси ступай!

Сердце упало. Они не верили. Ни единому слову. Я видела в их глазах даже не злость, а кое-что похуже – усталость, обиду и полное отсутствие веры.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к горлу, стискивая его. Обвела взглядом зал, ища хоть какую-то поддержку, хоть одно дружелюбное лицо, хоть каплюсомнения в этой стене неприятия, но встречала лишь каменные лица. Казалось, я тону в этом молчании.

И тут дверь таверны с громким, пронзительным скрипом отворилась. В проеме, залитый потоками слепящего солнечного света, стоял мастер Абель, портной. Тот самый, что обычно спал на пороге своей лавки, похожий на старого кота. Но сейчас он не спал. Его маленькие, глубоко посаженные глазки ярко блестели, а все морщинистое, как печеное яблоко, лицо было серьезным и строгим.

Он медленно прошел через всю таверну, его стоптанные башмаки громко простучали по половицам. Старик остановился рядом со мной, так близко, что я почувствовала запах сушеных трав и старой шерсти, и обвел взглядом собравшихся, будто выискивая зачинщиков.

– Ну что, умаялись? – его скрипучий голос прозвучал на удивление громко и властно, мигом потушив недовольные шепотки, что наполняли таверну. – Насмотрелись в пол? Дождались, когда она, осмеянная, сама уйдет, чтобы мы и дальше могли тихо гнить в своем самодовольстве?

Его слова, острые, как иглы, повисли в гнетущей тишине.

– Смотрите на нее – «ах, барышня, ах, из столицы, белоручка»! – передразнил он кого-то, специально картавя. – А вы, небось, забыли, как она, девчонкой по деревне бегала, с вашими-то детьми в салочки играла да на речке вместе с вашими женками белье стирала задом кверху? Как старику Гавриле-конюху, когда у того ногу придавило бревном, сама повязки гнойные меняла, не брезговала, отвар ему поила, что сама варила, да порошки в рот прямиком засыпала, что лекарь прописал! А тому только кобениться, нехочу да не буду, оставалось, как малому дитятку.

Он резко ткнул узловатым пальцем в мою сторону.

– Она – наша! Кровь ее отца, барона Дэя, который для нас последнюю рубашку снимал, пока тот столичный дракон его не обобрал, – она в ней течет!

В моих глазах вскипели слезы.