Текст книги "Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 38
Попробуй

– Ты ошибся, Джардар, – сказала ему, и мой голос прозвучал негромко, но с такой стальной чистотой, что была слышна каждая буква в наступившей мертвой тишине. – Ты ошибся, когда думал, что я навсегда останусь той же наивной, ослепленной блеском девочкой, которую можно купить побрякушками или запугать угрозами. Ты ошибся, когда решил, что я буду сидеть сложа руки и ждать, пока ты или твой новый, могущественный тесть меня добьют, как добили моего отца.

Посмотрела ему прямо в глаза, не моргая, впиваясь взглядом в помутневшие «озера», и увидела, как в их глубине копошатся черви страха и неуверенности.

– Я предпочту бороться с десятком герцогов Лортанских, чем снова, хотя бы на секунду, допустить тебя в свою жизнь. Ты мне не нужен. Ни как защитник, ни как покровитель, ни даже как воспоминание. Ты – мое прошлое. Темное, горькое и оплаканное. А я смотрю в будущее. И в этом будущем для тебя нет места. Ни на моем пороге, ни на моей земле, ни в моих мыслях. Убирайся!

Джардар замер, будто его хлыстом ударили по лицу. Его лицо, искаженное гримасой надменности, начало медленно, как глина, сползать в маску неподдельного, животного бешенства. Он, похоже, ожидал всего чего угодно – слез, мольб, истерик, попыток договориться – но только не этого ледяного, неженского, королевского достоинства и окончательности.

– Ты… ты горько пожалеешь об этих словах, – прошипел он, и его голос дрожал и визжал, срываясь на фальцет от неконтролируемой ярости. – Я сокрушу тебя, Маттэя! Я сравняю с землей эту жалкую лачугу и посею соль на ее развалинах! Ты будешь ползать передо мной на коленях!

– Попробуй, – парировала, поворачиваясь к нему спиной, демонстрируя полное и окончательное пренебрежение. – Но на этот раз у меня есть не только мое упрямство. У меня есть друзья. Настоящие.

И как по незримой, но железной команде, Лис шагнул вперед, встав между мной и Джардаром живым, дышащим щитом. Он не сказал ни слова. Не скрестил руки, не принял угрожающей позы. Он просто стоял. Его молчаливое, исполненное дикой, первобытной силы присутствие, его спокойный, бездонный взгляд были красноречивее любых громких угроз и проклятий.

И за его спиной, как из-под земли, выросли Гораций и Агафья, а из-за угла сарая, из-за деревьев, молча и грозно высыпали другие жители Заречья – с вилами, косами, лопатами и просто с камнями в руках. Их лица были суровы, а глаза горели не страхом, а холодной решимостью.

Джардар окинул эту немую, но такую громкую стену из людей взглядом, полным лютой ненависти и… внезапного, панического страха. Он понял. Понял, что здесь, в Заречье, его драконья харизма, его столичные уловки и позолоченное высокомерие – бессильны.

Дракон резко, почти по-воровски, развернулся, что-то хрипло и неразборчиво бросил своим перепуганным гвардейцам и, спотыкаясь о собственную тень, почти ввалился в карету. Дверца захлопнулась с таким оглушительным, финальным грохотом, будто рухнули небеса всего его жалкого, выморочного мира.

Мы стояли и молча, как один организм, смотрели, как черная, как воронье крыло, карета уезжает, поднимая за собой саван из пыли. И когда она окончательно скрылась из виду за поворотом, я почувствовала, как с моих плеч свалилась и разбилась вдребезги какая-то огромная, давившая годами тяжесть.

Я сделала глубокий, по-настоящему первый свободный вдох и обернулась к Лису. Он смотрел на меня, и в его глазах, этих глубоких, как ночное небо, омутах, было нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание и земля поплыла под ногами – безмерная гордость, жгучее восхищение и та самая, настоящая, дикая и неограненная любовь, что сильнее любых слов.

– Ну что, графинюшка, – тихо сказал он, и в его голосе звучали и усталость, и облегчение, и та самая, редкая нежность, что была моим самым большим сокровищем. – Похоже, ты только что одним выстрелом уложила двух зайцев. Объявила войну на два фронта. Герцогу и… призраку прошлого.

– А мы справимся, – улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как сердце поет в груди победный, ликующий гимн освобождения. – Потому что мы – команда. Настоящая.

А Бестия, наконец-то закончив свой демонстративный туалет, громко, требовательно и с легким упреком мяукнула, явно давая понять, что все эти затянувшиеся драматические разборки с бывшими супругами – сущая ерунда и дурной тон по сравнению с таким важным и не терпящим отлагательств делом, как ее собственный, безнадежно опаздывающий обед.

Тишина, воцарившаяся после визита Джардара, была обманчивой и тягучей, как затишье перед настоящей горной грозой. И гроза эта пришла не с неба, а с земли – с топотом чужих лошадиных копыт, скрипом тяжелых колес и грубыми, чужими акцентами. Герцог Лортанский, получив от своего зятя, должно быть, самый унизительный и яростный отчет, перешел от подлых тайных поджогов к открытому, демонстративному давлению.

Его люди, здоровенные, как быки, детины в синих ливреях с вышитым ястребом, перекрыли главную, единственную сносную дорогу к городу, «проверяя» каждую телегу под надуманным предлогом поиска контрабанды или «неуплаченных герцогских пошлин».

Они задерживали наших поставщиков, пугая их неясными, но зловещими угрозами «навлечь на себя гнев его светлости», так что купец, везший нам драгоценное оливковое масло, развернулся на полпути, а возчик с древесной золой, необходимой для щелока, «внезапно» вспомнил о других, крайне срочных делах в противоположном конце графства.

Глава 39
Борьба

Первой, как всегда, забила тревогу приметливая и сообразительная, всюду поспевающая Аленка, примчавшаяся с «передовой» с развевающимися, как знамена, черными косами и пылающими от негодования щеками.

– Они там, как стена стоят! Не пускают никого! – выкрикнула она, запыхавшись и опираясь на косяк двери. – И рожи такие важные, будто дорогу эту сами построили! Говорят, дорога теперь «герцогская» и за проезд надо платить, а у кого нет денег – пусть полем топает!

Лис, услышав это, не засуетился, не заскрежетал зубами. Он стоял посреди двора, глядя в сторону дороги, и на его смуглом, обычно таком сдержанном лице появилось то самое выражение хитрого, почти волчьего сосредоточения, которое я за эти месяцы успела и узнать, и полюбить.

– Значит, игра начинается по-настоящему, – произнес он тихо, больше для себя, чем для меня. – Но правила в этой игре, думаю, пора устанавливать нам. Не им, с их дубинами и бумажками.

И он установил.

Первой его идеей было «стратегическое усовершенствование» дорожного покрытия. Мы с ним и парой самых крепких и немых, как рыбы, мужиков ночью, при свете затушенных фонарей, аккуратно, с инженерной точностью подкопали один из самых незаметных участков дороги так, что сверху он выглядел абсолютно целым и невредимым, но под тяжестью груженой телеги неминуемо должен был провалиться в подготовленную грязевую купель.

На следующее утро первая же герцогская повозка с припасами, гордо въехав на этот участок, с громким, сочным хрустом и чавканьем застряла по самые ступицы в липкой, вязкой грязи. Мы из своего укрытия в кустах наблюдали, как надменные слуги герцога, чертыхаясь и скользя, вытаскивали ее под одобрительный свист и насмешки проходящих мимо зареченских крестьян.

Но главными, самыми неожиданными и блестящими героями этой странной, почти сюрреалистичной войны стали наши дети. Кир и Аленка, почуяв в происходящем дух великого, настоящего приключения, превратились в настоящих партизанских командиров, достойных легенд. Они собрали всех окрестных ребятишек, и их «армия призраков» приступила к диверсиям, достойным пера в саге о троллях и гоблинах.

Их первой операцией, вошедшей в анналы, стала «Великая Атака Шишками». Забравшись, как белки, на высокие сосны у самого края дороги, они устроили массированный обстрел следующего герцогского конного патруля.

Шишки были сосновые, старые, твердые, как камень, и падали с высоты, вызывая не столько физической боли, сколько дикое, беспомощное изумление и ярость у закованных в кожу и сукно солдат. Те, подпрыгивая на седлах и нелепо отмахиваясь, как от назойливых мух, пытались понять, откуда исходит атака, но маленькие, юркие диверсанты были уже далеко, растворяясь в лесной чаще.

Вдохновленные оглушительным успехом, они перешли к более изощренным и дерзким методам. Аленка, помня свою первую «боевую» встречу с нами, блестяще организовала операцию «Лужно-грязевые засады».

Они выкопали у самого края дороги несколько неглубоких, но коварных ям, замаскировали их свежесрезанными ветками и листьями и терпеливо, как настоящие охотники, ждали в укрытии.

Когда очередной герцогский всадник, важно восседая на своем выхоленном коне, приближался к ловушке, из кустов с оглушительным, пронзительным визгом вылетала ватага детей, пугая лошадь до полусмерти. Испуганное, задерганное животное шарахалось в сторону и… благополучно застревало в приготовленной грязи по брюхо, а всадник с изящным, почти балетным полетом шлепался в ближайшую, самую грязную лужу, к полному восторгу невидимой аудитории.

Я как-то раз наблюдала за этим спектаклем, прячась за толстым стволом старого дуба, и не могла сдержать счастливого, душащего смеха. Зрелище было до невозможности комичным и целительным: огромный, сильный мужчина в дорогой, расшитой галунами униформе, весь перемазанный в липкой грязи, с лицом, побагровевшим от бессильной злобы, отчаянно пытающийся поднять своего испуганно ржущего коня, под оглушительный визг и хохот невидимых преследователей.

Но венцом творения, истинным шедевром наших юных стратегов стала операция «Мыльные пузыри». Кир, проявив чудеса шпионажа, проник на кухню и стащил остатки нашего самого пахучего, экспериментального мыла с ароматом горькой полыни и едкой пихты. Дети натерли им камни и землю на участке, где герцогские солдаты обычно устраивали свой полуденный привал. Когда те, уставшие и раздраженные, сели отдохнуть, тепло полуденного солнца растопило мыльную основу, и в нагретый воздух поднялись… мыльные пузыри. Но не радужные и веселые, а с таким тошнотворно-терпким, въедливым запахом, что солдаты в панике, давясь и отплевываясь, разбежались, уверенные, что на них наслали самую настоящую, древнюю и зловещую порчу.

Лис, наблюдая за этими проделками со стороны, только молча качал головой, но в его глазах, обычно таких строгих, светилось нескрываемое, почти отцовское одобрение и гордость.

– Жаль, у них нет хороших, по-настоящему метких рогаток, – как-то раз заметил он, глядя, как отряд Аленки с победными криками и трофеями в виде подобранных вражеских пряжек возвращается с «боевого задания». – Но и так, надо признать, справляются на удивление эффективно. Настоящие партизаны. И все же рогатки им надо сделать.

– Займусь, – отозвался Гораций. – Вооружу лучшим оружием наших, э-э, пострелят!

Глава 40
Признание

А Бестия и вовсе чувствовала себя верховной жрицей и негласной королевой этой партизанской войны. Она взяла за привычку внезапно, словно призрак, появляться прямо перед носом у герцогских лошадей, замирать в идеально неподвижной позе и пристально, без моргания, смотреть на них своими гипнотизирующими зелеными глазами.

Кони, не привыкшие к такому наглому и мистическому поведению мелких пушистых созданий, шарахались, вставали на дыбы, сбивая с ног своих ошарашенных седоков. После нескольких таких случаев солдаты, завидев на дороге белую, как привидение, кошку, предпочитали обходить это место за версту, суеверно крестясь и бормоча защитные молитвы.

Так наша «война» и шла. Не с кровью, железом и громом пушек, а с грязью, хитростью, сосновыми шишками и мыльными пузырями. И каждый такой день, каждый провалившийся в лужу зазнайка-солдат, каждый насмешливый, полный скрытой поддержки взгляд местных жителей, каждый мешок с припасами, тайно переброшенный через лесные тропы, укреплял нас не как каменную стену, а как живой, дышащий организм.

Мы поняли, что наша сила – не в высоте замковых стен, а в этой незримой, но прочнейшей сети взаимовыручки, смекалки и молчаливого согласия.

И глядя на Лиса, который теперь все чаще искал моего взгляда в суматохе дня, и чья рука, сильная и шершавая, все увереннее и естественнее ложилась на мою, когда мы вместе, склонившись над картой, обсуждали планы на завтра, я понимала: мы не просто отбиваем атаки.

Мы строим здесь, на этой земле, свою маленькую, но несокрушимую вселенную, где даже самый могущественный герцог с его солдатами и угрозами бессилен против детского смеха, кошачьего взгляда и этой растущей, как полноводная горная река весной, любви, что с каждым днем делала нас не просто союзниками, а одной семьей.

Конфликт с герцогом Лортанским постепенно превратился в странную, изматывающую, но местами даже забавную рутину. Мы жили как на склоне спящего вулкана, но вулкан этот извергался не огненной лавой и пеплом, а чередой комичных, унизительных неудач его солдат.

То их начищенные до блеска сапоги «чудесным образом» оказывались намертво приклеенными сосновой смолой к пеньку во время привала, то в их котелки с дымящейся похлебкой загадочным образом попадала щедрая горсть древесной золы, превращая обед в несъедобную кашу.

Наша жизнь напоминала веселый, хоть и постоянно напряженный, уличный спектакль, где мы были одновременно и режиссерами, и актерами, и благодарными зрителями.

Как-то раз мы с Лисом возвращались с дальней горной тропы, куда ходили за новой партией дикой мяты. День был знойным, воздух звенел от стрекоз и пчел, а с безоблачного неба лился густой, золотой, почти осязаемый мед солнца.

Мы шли молча, но это молчание было комфортным, даже уютным, наполненным общим делом, пониманием с полуслова и чем-то еще, большим и невысказанным, что витало между нами, как терпкий запах нагретой хвои и собственного учащенного пульса.

Вдруг Лис остановился, заставив меня замереть следом. Мы были на самом краю скалистого обрыва, откуда открывался вид, от которого перехватывало дыхание, на все наше Заречье, как на ладони. На наш замок с пестрыми, как лоскутное одеяло, заплатками на крыше, на тонкий, упрямый дымок из трубы мыловарни, на крошечные, но такие родные фигурки людей, копошащихся в поле.

– Маттэя, – произнес он, и в его обычно таком уверенном голосе прозвучала непривычная, почти болезненная напряженность. – Есть нечто… нечто, что ты должна знать. Прежде чем… прежде чем это станет для всех очевидным. И пока у меня еще хватает духу это сказать.

Я повернулась к нему, отрывая взгляд от долины. Его лицо было серьезным, почти суровым, а в глубине темных, как беззвездная ночь, глаз плескалась и пульсировала та самая, знакомая мне по редким моментам слабости, тень глубокой, застарелой боли.

– Слушаю, – мягко сказала, чувствуя, как сердце замирает в предчувствии.

Он глубоко, с усилием вздохнул, словно готовясь прыгнуть с этого самого обрыва в ледяную, бездонную воду.

– Я не совсем… не совсем тот, за кого себя выдаю. Не совсем человек. – Он произнес это так тихо, что слова едва долетели до меня, и смотрел при этом куда-то вдаль, за горизонт, будто смертельно боясь увидеть в моих глазах ужас или отвращение. – Моя мать… она была из здешних, простая женщина. А отец… – снова запнулся, и его горло сжалось. – Отец был из Древнего Горного Клана. Демоном.

Воздух вокруг нас словно загустел и застыл, перестав вибрировать от жужжания насекомых. Демон. Вот откуда его нечеловеческая, звериная сила, его почти мистическое знание трав и ядов, его пронзительный, видящий в полной темноте взгляд. Вот почему он всегда был одиноким волком, дичком, сторонившимся людей, как огня.

– Я скрывался всю жизнь, – продолжил Лис, все так же не в силах поднять на меня глаза. – Не хотел принадлежать ни к их миру – жестокому, полному интриг и жажды власти, ни к миру людей. Люди… они боятся и ненавидят то, чего не понимают. А его мир… он беспощаден. Я выбрал тень. Одиночество. Пока… пока не встретил тебя.

Он наконец повернул ко мне лицо, и в его глазах была такая обнаженная уязвимость, такая детская, незащищенная надежда и страх, что мое собственное сердце сжалось от острой, щемящей боли за него.

– И теперь я боюсь, – прошептал, и в голосе звенела отчаянная, неподдельная искренность. – Что ты увидишь во мне чудовище. Нелюдя. Что отвернешься. И это… это будет хуже, чем все годы одиночества, вместе взятые.

Глава 41
Поцелуй

Я не сказала ни слова. Не бросилась его утешать громкими фразами. Я просто подошла к нему ближе, встала на цыпочки и положила свою ладонь на его щеку. Его кожа под моими пальцами была горячей, почти обжигающей, как раскаленный камень на солнцепеке.

– Глупыш, – тихо, нежно, сказала, глядя прямо в его темные, полные немого вопроса глаза. – Я уже видела твое сердце. Оно не демоническое. Оно – твое. Честное, верное, упрямое и… прекрасное. И мне больше ничего не нужно.

Что-то дрогнуло в его лице, сломалось и рассыпалось. Напряжение, сковывавшее его плечи, ушло, сменяясь потрясенным изумлением, а затем – таким всепоглощающим, таким глубоким облегчением, что он, кажется, едва устоял на ногах.

Лис наклонился, закрыл глаза и прижал свой горячий лоб к моему, и мы стояли так, на краю света, под безмятежный щебет птиц и убаюкивающий шелест листвы, и вся вселенная в тот миг состояла лишь из синхронного, громкого биения наших двух сердец, сливавшихся в один ритм.

– Спасибо, – выдохнул, и его дыхание было теплым, сладким ветерком на моих губах.

И тогда он поцеловал меня.

Первое прикосновение его губ был робким, почти невесомым – вопрошающим, проверяющим. Он замер, давая мне время отстраниться. Но я не отстранилась. Наоборот, ответила на его неуверенное движение, чуть сильнее прижавшись к нему.

Этот едва заметный ответ стал для него сигналом. Его губы стали увереннее, горячее. Я почувствовала вкус дождя и что-то еще – вкус дикого меда и мяты. Потом его руки обвили мою талию, прижимая так крепко, что я чувствовала каждое биение его сердца. Поцелуй изменился – робость испарилась, сменившись страстью и требовательностью. В нем была вся его ярость и вся скрываемая нежность. Это был поцелуй-клятва, стиравший границы между нами.

Когда мы разомкнули объятия, мир вокруг казался другим – более ярким, более живым.

– Вот кто ты есть, – прошептала, касаясь его губ кончиками пальцев. – Мой демон!

– Твой, – просто подтвердил он.

И в этот самый момент, хрупкий и совершенный, с тропы позади нас донесся испуганный, пронзительный визг. Мы резко, как по команде, обернулись. Из-за поворота, спотыкаясь и задыхаясь, бежала Аленка. А за ней, уже настигая, гнались двое герцогских солдат. Один из них, длиннорукий и вертлявый, уже почти настиг ее, его корявая рука тянулась, чтобы схватить ее за тонкую, летящую по ветру косу.

Я увидела, как преобразилось лицо Лиса. Вся нежность, вся обретенная уязвимость исчезли, испарились, сменившись холодной, абсолютной, первобытной яростью. Его глаза, только что такие беззащитные, вспыхнули алым, демоническим огнем, и в воздухе вдруг запахло грозой, серой и раскаленным докрасна металлом. Он не крикнул. Он издал низкий, гортанный, животный рык, от которого задрожала земля под ногами и с сосен посыпались шишки.

– Не трогай ее, – прозвучал голос, но это был уже не его человеческий голос. Это был голос самой горы, древний, многослойный, полный неумолимой мощи и угрозы.

Солдаты замерли на месте, как вкопанные, пораженные не столько звуком, сколько тем, что они увидели. Лис сделал один-единственный шаг вперед, и его тень на скале вдруг стала больше, исказилась, обретя смутные, но недвусмысленные очертания чего-то дикого, рогатого и бесконечно опасного.

Он не прикоснулся к ним. Не сделал ни одного жеста. Просто посмотрел на них своим горящим алым взглядом. И этого оказалось более чем достаточно. Солдаты с вскриками чистого, животного ужаса бросились прочь, спотыкаясь, падая и оставляя на тропе свои шляпы и копья.

Лис стоял, тяжело и хрипло дыша, его глаза медленно гасли, возвращаясь к своему привычному темно-карему цвету. Он обернулся ко мне, и в его взгляде снова, как проклятие, вспыхнула та самая неуверенность и вопрос.

– Вот… кто я есть на самом деле. Что я могу. Что во мне течет.

Аленка, вся дрожа, как осиновый лист, подбежала ко мне и вцепилась в мое платье, пряча лицо в складках ткани. Я обняла ее одной рукой, прижимая к себе, а другую – ту самую, что только что касалась его лица, протянула к Лису.

– Вот кто ты есть, – повторила его слова, но наполнила их совсем иным, безоговорочно принимающим смыслом. – Тот, кто защищает тех, кто ему дорог. Кто встает на сторону слабых. И мне, честное слово, совершенно все равно, какие рога у твоей тени. Главное, что у тебя внутри. А внутри у тебя – все то же упрямое, честное и любящее сердце моего Лиса.

Он медленно, словно все еще боясь спугнуть это хрупкое чудо – принятие, взял мою руку. Его пальцы, сильные и надежные, сомкнулись вокруг моих, и в их пожатии была вся клятва, которую он не мог произнести вслух.

– Значит… значит, ты не боишься меня? – тихо спросил, и в голосе снова прозвучала та самая, раздирающая душу надежда.

– Боюсь, – честно призналась, глядя ему прямо в глаза. – Но не тебя. Ни капли. Я боюсь потерять тебя. Боюсь, что этот мир, или тот, или твое собственное упрямство отнимут тебя у меня. Вот чего я боюсь.

И в этот самый миг, словно сама природа давала свое благословение нашему странному союзу, с неба упали первые тяжелые, увесистые капли долгожданного дождя. Они забарабанили по листьям, смывая дорожную пыль, страх и остатки недоверия, наполняя воздух свежим, чистым, пьянящим запахом влажной земли, омытой грозой и надеждой.