Текст книги "Антропологическая поэтика С. А. Есенина. Авторский жизнетекст на перекрестье культурных традиций"
Автор книги: Елена Самоделова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 76 страниц) [доступный отрывок для чтения: 31 страниц]
Наблюдается также способ привязки нейтрального общего названия органа именно к животному организму – наделение его зоологическим эпитетом (с усиленной функцией притяжательного прилагательного): например, в «Табуне» (1925) подчеркнуто, что «Весенний день звенит над конским ухом » (I, 91).
Применяется и способ контекстного узнавания о принадлежности описываемой части тела именно животному: «Но к вечеру уж кони над лугами // Брыкаются и хлопают ушами » (I, 91 – «Табун», 1925). Воспринимать описание как отнесенное исключительно к животному помогают зоологические заглавия сочинений и образованные по зоолого-производному типу заголовки – «Лисица» (1915), «Корова» (1915) «Табун» (1925). Далее следуют типично звериные действия с помощью частей тела, которые невозможны для человека в силу иного строения, формы и размеров его одноименных органов; сравните: в отличие от коней, «хлопать ушами» люди могут только в переносном смысле. Однако животным приписываются и такие поведенческие черты (связанные с управлением телом), которые не свойствены ни им, ни людям, а относятся к приемам мифологизации действительности и переводят реальность в план идеального, поэтически-вечного; например, «В холмах зеленых табуны коней // Сдувают ноздрями златой налет со дней» (I, 91 – «Табун», 1925).
Конечно, звери и птицы имеют свои особенные, только им присущие органы тела – рога, гриву, гребень, клюв, крылья, лапы и др. Типично звериные составляющие и части биологического организма также характерны для телесной поэтики Есенина. То же стихотворение «Корова» (1915) открывается и завершается описанием рогов: «Свиток годов на рогах » и «В землю вопьются рога » (I, 87, 88).
Возникает вопрос: существовала ли в сознании Есенина разница между телом домашнего животного и аналогичного дикого? Проявилось ли это различие, если оно было, в творчестве поэта?
Однако без специально проведенного анализа, априори можно сказать, что животный мир Есенина своеобразен. В нем на равных сосуществуют реальные и вымышленные зооморфные и орнитоморфные существа. Так, в стихотворении «Табун» (1925) кони соседствуют с фантазийной птицей гамаюн: «Уставясь лбами, слушает табун, // Что им поет вихрастый гамаюн» (I, 92). Волшебная птица гамаюн создана народной фантазией и переводной древнерусской литературой типа «Физиолога»; птица-вещунья с человеческим лицом узнаваема по рисованным и типографским лубочным листкам. Она стоит в одном ряду с возрождающимся из пепла фениксом (сказочным Финистом – ясным соколом) и птицами «Сирин и Алконост. Сказочные птицы, песни радости и печали» с картины В. М. Васнецова (1896), дополненной стихоторением А. А. Блока «Гамаюн, птица вещая» (1899) с подзаголовком «Картина В. Васнецова» и строками: «На гладях бесконечных вод, // Закатом в пурпур облеченных, // Она вещает и поет, // Не в силах крыл поднять смятенных…».
Происходит и обратный процесс перебрасывания художественных черт и приемов поэтизации «звериной телесности» на человека – и тогда возникают индивидуально-авторские, но известные исстари средства внешней изобразительности для пародирования человеческого характера, высвечивания его глубинной сущности, обычно прячущейся под ординарной наружностью. Так, в стихотворении «Табун» (1925) описаны кони с развевающимися на ветру гривами: «С бугра высокого в синеющий залив // Упала смоль качающихся грив» и «Зазастить гривами они ждут новый день» (I, 91). Но в повести «Яр», созданной десятилетием раньше, Гриваном именуется нерадивый поп, чья длинная прическа напоминает конскую гриву, и «лошадиное прозвище» отсылает вообще к народному осмеянию духовенства как «жеребячьей породы» и к безразличию конкретного священника ко всему на свете (в том числе и к собственной внешности).
Заметим, что у жителей Рязанщины активно используются названия частей тела при образовании прозвищ: например, «Мырдáн – Василий Бузин, морда толстая»; «Зéнка – Зиновéй Кормильцын»; «Ноздрян – Кузьма Гаврилович БузЕн»; «Пупóк – Сударикова Анастасия Васильевна, бабка длинный пупок оставила при завязывании» [1070] (с. Б. Озёрки Сараевского р-на). Семантика таких прозвищ двояка: в большинстве случаев она действительно восходит к названиям частей тела и ничего общего не имеет с реальными именами-фамилиями; в более редких случаях она базируется на диалектной огласовке непривычных имен и лишь на уровне омофонов соотносится с элементами человеческого организма.
Применяя разнообразные художественные приемы для изображения человеческого тела и духа, поэт в результате создал новые удивительные способы типизации природного мира в органических рамках духовно-плотского макрокосма. Получилась своеобразная авторская мифологизация телесности, которая основана на средствах фольклорной поэтики, лингвистической игры с разговорными и просторечными клише, на обращении к исторически изменяющимся литературным тропам и т. д.
И. В. Павлова находит в творчестве имажинистов и других представителей литературы Серебряного века «описания человеческих состояний, при которых ощущения, чувства смешиваются – слух, зрение, вкус, обоняние, осязание как бы замещают друг друга, создавая причудливые формы восприятия действительности», и объясняет это «явлением синестезии , разработанным в трудах ученых-психофизиологов». [1071] Было бы интересно и поучительно поискать в сочинениях Есенина подобные примеры, поскольку они представляют собой разновидность «телесной образности». Если они обнаружатся в большом количестве, достаточном для объективного анализа, следует рассмотреть их на уровне поэтики (то есть определить, какими художественными средствами и приемами они создаются и организуются, каким способом представлены в композиции, влияют ли на сюжетные ходы и повороты и т. п.). Пока же подобные примеры из области синестезии вроде строк Есенина «Колокольчики звездные в уши // Насыпает вечерний снег» или «Эти избы – // Деревянные колокола, // Голос их ветер хмарью съел», недавно обнаруженные И. В. Павловой, [1072] подчиняются давно выявленной современником поэта И. В. Грузиновым закономерности литературного воззрения: «Все чувства наши обострены до крайних пределов и смешаны, одно чувство переходит в другое: возникают какие-то новые возможности восприятия, иная сфера переживаний». [1073]
Глава 7. Поэтизация телесности: «Телесная душа» и составляющие тела
«Телесная душа» у Есенина
Представление о человеческом теле находится в оппозиции к рассуждению о душе: исторически сложилась известная дихотомия – «тело/душа» (вариант «тело/душа/дух»), «телесное/духовное». Понятие тела более широко и разветвлено: оно включает в себя множество составных частей, иерархически упорядоченных и многоуровневых (голова, туловище, руки-ноги, кровь, пот и т. д.). Оно также значительно шире распространено в разных областях знаний и в сфере идеологии: составляет основу материалистического взгляда на мир и является цельным и неделимым предметом изучения в биологии, медицине и подобных гуманитарных отраслях. Философ-идеалист А. Ф. Лосев в «Диалектике мифа» рассуждал о проблеме мифа и личности, поданной посредством соотношения души и тела через частные проявления телесности: «Всякая живая личность есть так или иначе миф… <…>…Потому что она осмыслена и оформлена с точки зрения мифического сознания. Неодушевленные предметы, напр., кровь, волосы, сердце и прочие внутренности, папоротник и т. п. – тоже могут быть мифичными, но не потому, что они – личности, а потому, что они поняты и сконструированы с точки зрения личностно-мифического сознания». [1074]
Наличие у живого человека одновременно души и тела дает возможность в литературном творчестве порождать определенные художественные качества, поэтические составляющие произведений, восходящие к разным первоистокам. Так, понятие тела породило натурализм, физиологичность, чу-ственность, ощущения; представление о душе развило психологический настрой, исповедальность, сокровенность, эмоциональность, настроение в художественных сочинениях.
В разных религиях первичность тела или души решается неодинаково. Есенин, будучи православным (даже при невероятном упоминании о деде как старообрядце), учившийся в Земском четырехгодичном училище в с. Константиново и во Второклассной учительской школе в с. Спас-Клепики (с обилием богословских дисциплин в учебном курсе и с наличием молельного дома в селе – признанном центре рязанского старообрядчества), должен был верить в христианское учение о теле как вместилище души и потому полагать тело вторичным в мировоззренческом аспекте. В «Библейской энциклопедии: В 2 кн.» (1891) отмечается:
...
Св. Писание дает полные и подробные сведения о человеке: о его происхождении и духовной его природе, о теле его и высоком совершенстве его органов. <…> Но тело с его органами составляет только внешнюю, видимую сторону состава человеческого, невидимую же и духовную сторону составляет душа, существо совершенно отличное от тела, возвышающееся над ним и над всею видимою природою своими особенными совершенствами и преимуществами. <…> Созданная по образу Божию, она должна уподобляться в своих совершенствах своему Первообразу. [1075]
Однако в творчестве Есенина при достаточно частом упоминании души она получает неоднозначную и зачастую неканоническую трактовку. Более того, душа оказывается материализованной в конкретном обличье, уподобленной различным объектам (точнее, субъектам) «тварного» мира. (По мнению Игнатия Брянчанинова, душа материальна.) Общее в есенинских вариативных реализациях души заключается в их одухотворенности, исходящей еще из библейского смысла: «И вдунул Бог душу…». Подобным фразеологизмом, идущим от библейского миропонимания (а также речевым штампом, построенном на телесном эвфемизме), неоднократно воспользовался Есенин в «Яре» (1916): «а он, бедняга, впился зубами в землю, да так… и Богу душу отдал » и «забилась старуха головой о стенку и с пеной у рта отдала Богу душу » (V, 51, 105). Этот же фразеологизм применил также А. Б. Мариенгоф в «Романе без вранья» (1927), описывая путешествие по Крыму и иронически отзываясь о М. Молабухе – то есть о Г. Р. Колобове, их общем с Есениным друге: «…в благостном сосредоточении лег на койку отдавать богу душу . Души не отдал, а животом промучился ». [1076]
В согласии с христианским вероучением, душа вовлечена в тело, размещена в нем подобно животворному огню в хрупком сосуде, но вместо непостижимой абстракции она у Есенина изображена как имеющая вполне зримый облик и анатомическую топографию, координаты конкретного расположения в телесной оболочке. Так, в поэме душа представлена неким маленьким самостоятельным персонажем, родственным большому герою природного мира: «Оттого, что в груди у меня, как в берлоге, // Ворочается зверенышем теплым душа » (III, 21 – «Пугачев», 1921). Далее Чумаков говорит Бурнову, убеждая его в правомочности замышляемого предательства Пугачева, которого он символически изображает посредством описания разложившейся (!) души: «Что жалеть тебе смрадную холодную душу, – // Околевшего медвежонка в тесной берлоге?» (III, 41). Следовательно, сопоставление есенинских приемов метафоризации души позволяет обнаружить уникальное авторское понимание ее сущности, которое идет уже вразрез с христианским вероучением. У Есенина душа – это зверек-детеныш, она материальна и потому смертна, однако она национальна по своей сути (почему и представлена исконным русским символом – медведем; почитание медведя другими нациями – вопрос иного плана).
Образ медведя, в которого оборачивается человек, известен из волшебных сказок и быличек. Поразительно, но он до сегодняшнего времени продолжает бытовать в несказочной прозе с. Константиново: «Одна вот моя подруга выходила замуж. <…>…Он её взял, молодую-то, и обнял её. <…> А одна ему так вот по плечу <похлопала> и говорить: “Что ты уцепился, как медведь !” Всё! На второй день моя подруга не садится за стол: как вот увижу – он медведь и медведь ! <…> И всё – и так разошлися они – от его: прям вот, говорить, медведь и медведь ». [1077] Следовательно, выявляется глубокая закономерность представления Есениным человеческой души именно в облике медвежонка.
Кроме представления души в зверином обличье, она у Есенина явлена в антропоморфном (точнее, волшебно-сказочно-человеческом) облике, оказывается одновременно конкретно опредмеченной и бессмертной: « Душа наша Шехерезада . Ей не страшно, что Шахриар точит нож на растленную девственницу, она застрахована от него тысяча одной ночью корабля и вечностью проскваживающих небо ангелов» (V, 213 – «Ключи Марии», 1918).
Об очеловеченности души как характеристике конкретного человека свидетельствует высказывание Есенина в народной манере, записанное Львом Клейнбортом: «Да еще об С. Д. Фомине, стихи которого вышли с предисловием Н. А. Рубакина: “А! Живая душа на костылях …”». [1078] Вариант подобного народного выражения приведен г-ном Востоковым в подборке «Пословицы и поговорки, собранные в Рязанском, Михайловском и Зарайском уездах Рязанской губернии, существующие во всяких классах народонаселения» (1890): «А!.. Моё почтение, – живая душа на палочках». [1079]
Опредмеченность и самостоятельность души, ее подчиненность Богу и возможная продажность сатане и в какой-то мере независимость заметны в подборке народных поговорок и пословиц г-на Востокова: «Делай, как Бог на душу положит»; «Закукуешь, как кукушка, чуть не выскочила душка »; «Нарвёшься на такое дело, что держи крепче душу и тело »; «Русская душа нараспашку, раскошеливайся»; «Торговой божбе нельзя веры давать, лишь бы купили, – они готовы душу продать»; «Хотя часто бываю бита, зато душка сыта»; «Чужая душа – потёмки». [1080]
Душа, по Есенину, также может быть парадоксально неодушевлена, но иметь опредмеченную природу, причем не явную, а поданную в сравнительном плане: «Тяжелее, чем камни , я нес мою душу » (III, 30, «Пугачев»). Сравните в «Яре»: «… камни с души своей скинаю» (V, 114); библейское выражение «время разбрасывать и время собирать камни»; народный фразеологизм «держать камень за пазухой»; этимология имени Петр = камень , проявленная и развернутая в «Пугачеве»; [1081] исследовательская находка Г. М. Сердобинцевой [1082] насчет решительного действия ответа именно персонажа по фамилии Кирпичников «Пусть пулями расскажут пистолеты» (III, 16), застрелившего Траубенберга как бы в ответ на народные чаяния, высказанные сторожем, – «Нам нужен тот, кто б первый бросил камень » (III, 11). Здесь явно прослеживается синонимия «кирпич – камень», словно бы идеологически оправдывающая этимологию фамилии реального исторического лица – Кирпичников .
По смерти человека душа отправляется к Богу, наделившему ею первочеловека, – эта мысль выражена в стихах «На камень голову склонила // И Богу душу отдала» [1083] из «жестокого романса» «Любила я милого» (с. Любовниково Касимовского р-на), где любопытна постановка рядом понятий «камень» и «душа» в кладбищенском мотиве. В «Стране Негодяев» (1922–1923) Есенин описал поминальный обычай: «Молчат только те – на погостах, // На ком крепкий камень и крест» (III, 95). До сих пор на рязанских кладбищах, в том числе в с. Константиново и г. Спас-Клепики, сохранилось обыкновение класть булыжник (небольшой валун, размером чуть больше кулака) рядом с крестом на могиле или посередине, а памятную плиту иногда устанавливать в противоположном конце – в головах покойника. [1084] На соседних территориях – в Гуслицах (южная часть Орехово-Зуевского р-на) и Егорьевском р-не Московской обл. – также сохранился обычай класть камни на могилы, что исследователи относят к старообрядчеству. [1085]
В авторизованном списке «Небесного барабанщика» (1918) образ души-камня развился в военно-революционном солдатском контексте в сходный поэтический троп души-бомбы: «Братья, братья, в наших ранцах // Души – бомбы в обезьян» (II, 225). В основном тексте этот образ представлен поэтическим сравнением: « Души бросаем бомбами » (II, 69).
Есенин также поддерживает идущую из древнерусской литературы зримую предметность души, представленной жемчугом. Поэт процитировал в «Ключах Марии» (1918) фрагмент из «Слова о полку Игореве» о гибели князя: «изрони женьчужну душу из храбра тела, чрез злато ожерелие» (V, 207).
В народном сознании происхождение «души, духа» как слов и понятий от глагольного действия «дуть, вдувать» и родственного «дышать, вдыхать» породило такие представления о больном, как «задóхлый», [1086] «задвóхлик» (от «задвохнуться»). [1087] Есенин в повести «Яр» (1916) употребил дериват от такого корня для характеристики случайной (второстепенной) героини: « Двохлая такая старушонка, всю дорогу перхала» (V, 47). Есенин в «Ключах Марии» (1918) привел цитату из народного духовного стиха «Голубиная книга» с описанием происхождения частей человеческого организма от природных стихий: « Дух от ветра» (V, 195).
Идущее от апокрифическо-библейской образности представление о вдувании души в сотворенное Богом человеческое тело также присутствует у Есенина: « Дует в души суровому люду // Ветер сырью и вонью болот» (III, 36 – «Пугачев», 1921). В «Ключах Марии» (1918) Есенин дважды рассуждал о проблеме возникновения души как сверхчувственном внедрении ее свыше в человеческое тело; первый раз – в подстрочном примечании к заглавию трактата: «Мария на языке хлыстов шелапутского толка означает душу » (V, 186); второй – в народно-этимологическом суждении о закономерности духовного пастушеского предводительства: «Само слово пастух (= пасдух, ибо в русском языке часто д переходит в т …) говорит о каком-то мистически помазанном значении над ним» (V, 189).
Душа, которую по библейской легенде Бог вдунул в человека, сама обладает способностью дышать у Есенина, наполняется ароматом окружающих предметов и, возможно, имеет присущий только ей запах. Вероятно, душа как обитательница рая, представленного в народном сознании райским садом, сама уподоблена цветущим благоухающим растениям: «Не жаль души сиреневую цветь » (I, 209 – «Отговорила роща золотая…», 1924); « На душе холодное кипенье // И сирени шелест голубой » (IV, 240 – «Может, поздно, может, слишком рано…», 1925); «И душа моя – поле безбрежное – // Дышит запахом меда и роз » (I, 215 – «Несказанное, синее, нежное…», 1925).
Интересно и разнопланово решается Есениным вопрос о размере души: от безразмерности и бесконечности – «поле безбрежное» (I, 215) – до ограниченности определенными пределами – «Всколыхнула мне душу до дна» (IV, 237 – «Не гляди на меня с упреком…», 1925).
Вероятно, о человеческой душе как временной восприемнице и земном вместилище Святого Духа, зримо воплощенного в голубе, и об ее изначально огненной природе писал Есенин: «Голубиный дух от Бога, // Словно огненный язык…» (I, 56 – «Чую Радуницу Божью…», 1914). О сопряжении Святого Духа с человеческой душой рассуждал Есенин: «Изображается голубь с распростертыми крыльями. Размахивая крыльями, он как бы хочет влететь в душу того, кто опустил свою стопу на ступень храма-избы… <…> Он бы выгнал их, как торгующих из храма, как хулителей на Святого Духа …» (V, 192 – «Ключи Марии», 1918).
В своих рассуждениях о сущности искусства Есенин постулировал осенение божественным духом истинного творчества как проявление национального самосознания или авторской индивидуальности. Эта проблема широко представлена теоретическими посылками в «Ключах Марии» (1918): «… мы наталкиваемся на весьма сложную и весьма глубокую орнаментичную эпопею с чудесным переплетением духа и знаков»; «у нас уже были найдены самые главные ключи к человеческому разуму, это – знаки выражения духа »; «самостоятельность линий может быть лишь только в устремлении духа » (V, 193, 194, 197).
Есенинская идея внедренности духа в художественную словесность являет собой аналогию соотношения души и тела реального земного человека. Есенин уподобил словесную канву сочинительства жизненным основам человеческого бытия; он рассуждал в «Ключах Марии» (1918): «Существо творчества в образах разделяется так же, как существо человека, на три вида – душа , плоть и разум» и именовал «образ от духа корабельным» (V, 204). Есенин подчеркивал традиционность и преемственность своих суждений о духовной сущности литературных творений, идущую еще от высказывания библейского Давида, говорившего, что «язык во рту для него есть ключ от души , которая равняется храму вселенной» (V, 205 – «Ключи Марии», 1918).
Древняя, идущая от Библии и фольклора идея уподобленности души музыкальному инструменту выражена в письме Есенина к другу юности Грише Панфилову с помощью словесного клише – «затрагивающее струны твоей души » (VI, 27). Душа наполнена прекрасными элегичными звуками: «У меня в душе звенит тальянка » и «Заглуши в душе тоску тальянки » (I, 255, 256 – «Никогда я не был на Босфоре…», 1924).
Двойной генезис души, происходящей из огненных звезд, превращенных в хлебные зернышки, указан в стихотворении «Под красным вязом крыльцо и двор…» (1917) в сюжетной линии сеяния с небес божественным Стариком звезд как озимых «зерен душ» (I, 89). Здесь просматривается языческое представление о начальной стадии существования души как крошечного предмета, говорится о зарождении души в стилистике сельскохозяйственного кода: «Взрастает нива, и зерна душ // Со звоном неба спадают в глушь» (I, 89). Облеченная в аграрный код есенинская мысль о вечном движении души могла быть подсказана метафорикой «Слова о полку Игореве» (конец XII века); в «Ключах Марии» (1918) процитирован фрагмент о гибели русских воинов подобно тому, как «на Немизе снопы стелют головами, молотят цепы хара-лужными, на тоце живот кладут, веют душу от тела » (V, 205). Подчиненная общим космическим законам – в том числе круговороту природы, душа существует в вечно меняющемся облике – всегда с пользой для человека: «Чтоб вытекшей душою // Удобрить чернозем» (II, 51 – «Пришествие», 1917).
Народно-православное представление о душе как божественном огне в сочинениях Есенина просматривается в ряде художественных образов. Это такие образы и литературные зарисовки, как падение с неба огненных звезд-душ (I, 89); огонь «лампады, пламя которой нежно оберегалось от ветра ладонями его взыскующих душ » (V, 235); изображение «того масла, которое теплит душу огнем более крепких поэтических откровений» (V, 238).
Из творчества Есенина в целом легко вычленяется родственная параллель «дух – душа». Очевидно, дефиниция «дух» более приложима к необычным людям, к волевым личностям, резко выделяющимся из своего окружения, вырвавшимся из привычной среды – например, к монахам. Однако в разговорной речи применяется и народный фразеологизм «быть не в духе», использованный Есениным в «Анне Снегиной» (1925) применительно к помещицам: «Сегодня они не в духе » (III, 177). Одновременно две разновидности единого понятия – дух и душа – в одном произведении встречаются в стихотворении «За горами, за желтыми долами…» (1916):
Кроток дух монастырского жителя
Жадно слушаешь ты ектенью,
Помолись перед ликом Спасителя
За погибшую душу мою (I, 23).
Загробное существование человека у Есенина в каких-то тончайших нюансах видоизменяет семантическое наполнение дефиниции «душа», а вместе с тем и ее лексическую оформленность. В «Сказании о Евпатии Коловрате» (1912) побиваемые врагом дружинники предчувствуют: «Как сидеть их белым душенькам // В терему ли, в саде райскоем» (II, 201); ср. народное представление об исхождении души из тела белым паром. Более того, во времена Есенина в с. Путятино Сапожковского у. Рязанской губ. записано крестьянское мнение о том, что земля и вода, как и человек, также имеют душу в виде пара: «Когда же бывают туманы, то крестьяне говорят: “Это отходит земля”, а если туман бывает над водой, то говорят: “Это пар от воды”». [1088] Это лишний раз свидетельствует об антропоморфности земли и воды, которые в народном мировоззрении обладают душой, устремляющейся в виде пара в вечность. В с. Кузьминское (по соседству с Константиновым) до сих пор сохранился поминальный обряд проводы душки на 40-й день. [1089]
В потустороннем и земном мирах неизменной остается осиянность души, в колористическом плане показанная белым цветом, изливающимся светом, исходящей лучистостью; иногда свечение души многоцветно и радужно. Это свойство души представлено в стихах «Только мне не плачется – на душе светло » (I, 28 – «Выткался на озере алый свет зари», 1910); « На душе – лимонный свет заката » (IV, 241 – «Может, поздно, может, слишком рано…», 1925); «Радугой тайные вести // Светятся в душу мою» (I, 34 – «Сыплет черемуха снегом…», 1910). Однако гибель души осознается через потерю света, угасание: «И, улыбаясь, душой погас » (I, 288 – «Синий туман. Снеговое раздолье…», 1925).
Обычно в понимании Есенина душа – активная субстанция, особенно если это душа поэта. Так, в стихотворении «На Кавказе» (1924) об А. С. Пушкине говорится: « Слагал душой своей опальной» (II, 107). Эта же строка показательна в том отношении, что содержит выражение «душа опальная» как показатель ее социальной характеристики и как реализацию фольклорного мотива гонений и изгнанничества. Занятие поэта – отдавать самое сокровенное в себе людям: «Всю душу выплещу в слова» (II, 161 – «Мой путь», 1925).
Сущность души постепенно изменяется, проходя через череду различных психических состояний; она, как человек в целом, приобретает опыт – как это показано у Есенина в «Письме к женщине» (1924): «Их мало, с опытной душой , // Кто прежним в качке оставался» (II, 123). Исходная позиция – неопытная душа (вне зависимости от возраста человека) – также встречается в сочинениях Есенина: «Наивность милая // Нетронутой души !» (II, 139 – «Письмо деду», 1924) или «Все неловкие души // За несчастных всегда известны» (III, 190 – «Черный человек», 1923–1925).
Умело подобранные Есениным к душе разнообразные синонимичные эпитеты возводят ее в ранг самоценной личности, представляют ее самодостаточным объектом, равнозначным человеческой особи; иначе говоря, лексема «душа» адекватно замещает понятие человека. Одновременно свойства души определяют характер человека и степень его взросления: «Чтоб озорливая душа // Уже по-зрелому запела» (II, 165); в основе этой фразы лежит народное выражение «душа поет». Нравственная оценка души просматривается в эпитете « правдивой души », приложенной Есениным в 1915 г. к Глебу Успенскому (V, 234).
Отсвет христианской нравственности заметен в определении « взыскующих душ » (V, 235), данном в заметке с условным названием «О сборниках произведений пролетарских писателей» (1918). Христианская идея о грешности и гибельности души звучит в ряде произведений Есенина: «Помолись перед ликом Спасителя // За погибшую душу мою» (I, 23 – «За горами, за желтыми долами…», 1916); «Но люди – все грешные души » (III, 159 – «Анна Снегина», 1925).
В народном представлении душа содержится в теле, которое ценно только при этом условии: «Как душа выходит, то тело хоть выбрось», [1090] – говорят в д. Инкино Касимовского р-на Рязанской обл. Аналогично рассуждал Есенин: «Если душу вылюбить до дна, // Сердце станет глыбой золотой» (I, 169 – «Руки милой – пара лебедей…», 1925). Поэт представил душу в телесной оболочке: «Слишком я любил на этом свете // Все, что душу облекает в плоть » (I, 210 – «Мы теперь уходим понемногу…», 1924). В книге «Песни русских сектантов мистиков» (1912) в приложенном «Объяснительном словаре» Т. Рождественского помещено понятие «плоть», трактуемое как элемент двучленной оппозиции «душа – тело»: «Для торжества духа он должен победить плоть, подчинить ее себе, и путем этой победы достигается обожествление его и самой плоти, которая может стать Храмом Божиим, “пречистым телом”, “пречистыми мощами”… Главными средствами для умерщвления плоти служат посты… и раденья…». [1091] Эту или аналогичную по тематике книгу поэт мог читать или слышать от проживавшего у хлыстов Данковского у. Рязанской губ. своего друга-врага Н. А. Клюева подобное объяснение. Интерес Есенина не только к ортодоксальному православию, но и к христианским сектам известен и хорошо просматривается в его сочинениях.
Современники Есенина применяли к самому поэту идиомы, в которых отразилось народное представление о душе как о какой-то субстанции, состоящей из частей или частиц, обладающей вещественностью. Так, А. Евгеньев в статье «Перлы и адаманты имажинизма» рассуждал о Есенине и А. Б. Кусикове как о поэтах, которые, если применить идиому, «всеми фибрами души своей» [1092] (фибра – устар. жилка, нерв ) были тесно связаны в своей лирике с родным краем.
Сам же Есенин полагал душу составной субстанцией, устроенной подобно человеческому организму, разложимому на телесные детали. Так, в ряде статей поэт однотипно рассуждал о закономерностях искусства, что « вытягивается из тела руками души , как из мешка» (V, 208 – «Ключи Марии», 1918); употребил метафору о зарождении творчества как сохранении пламени лампады, которое «нежно оберегалось от ветра ладонями его взыскующих душ » (V, 235 – «О сборниках произведений пролетарских писателей», 1918). Всеохватное начало, заложенное в понятии человеческой души, у Есенина представлено посредством ее наделения «руками», «ладонями» и подобными лексемами из этого семантического поля.
Соотнесенность тела и души типична для фольклора. Из подборки г-на Востокова «Пословицы и поговорки, собранные в Рязанском, Михайловском и Зарайском уездах Рязанской губернии, существующие во всяких классах народонаселения» (1890) известен паремийный текст: «Нарвешься на такое дело, что держи крепче душу и тело» (см. выше). И в д. Волхона, соседствующей с родным Есенину селом Константиново, парность души и тела встречается в начальной заговорной формуле: «Когда ложиться спать, там вот такая молитва там:
Ангел мой,
Хранитель мой,
Спаси мою душу ,
Сохрани моё тело ! <…>». [1093]
По мнению Есенина, душа и тело, при их прижизненной неразлучности, тем не менее проходят свои стадии времени, подчиняющиеся разным системам хронологических координат: «…проверить себя не по годам тела, а по возрасту души , ибо убеленный сединами старец иногда по этому возрасту души равняется всего лишь пятнадцатилетнему отроку, которого за его стихи Феб приказал выпороть» (V, 204 – «Ключи Марии», 1918).
С душой, как и с телом, соотносимы состояния здоровья и болезни. В «Сказке о пастушонке Пете…» (1925) дважды поставлены рядом одинаковые ощущения душевного и телесного порядка (лексема «живот» означает жизнь и тело, в том числе и живот как часть туловища): «И дрожишь полсутки // То душой , то телом » и «Взяли раз Петрушу // За живот , за душу » (II, 169, 172). В ряде стихотворений зафиксировано душевное нездоровье как одно из жизненных проявлений: «С больной душой поэта» (II, 132 – «Ответ», 1924); «И на душе // С того больней и горьше…» (II, 128 – «Письмо от матери», 1924); « Душа сжимается от боли » (II, 143 – «Ленин», 1924); «Снова выплыла боль души » (I, 208 – «Сукин сын», 1924).
